Осознание координат поэтического мира Мандельштама невозможно вне его связи с разноплановыми культурными традициями. Изучение «чужих досок»1, из которых, по выразительному слову Мандельштама, сколочен корабль со «своей статью»2 важно не само по себе, а в связи с теми лирическими сюжетами, которые они в лирике Мандельштама порождают. При всем исследовательском интересе к творчеству Мандельштама, сюжеты, образуемые в нем «чужим словом», изучены не совсем равномерно: среди лакун – мандельштамовская рецепция древнерусской словесности, в частности «Слова о полку Игореве»3.
Интерес Мандельштама к литературе и культуре допетровской Руси проявлялся неоднократно. В программу Тенишевского училища входил обширный курс древнерусской словесности4, и хотя Мандельштам писал в «Шуме времени», что «личная связь с русскими писателями» устанавливалась у его учителя, В.В. Гиппиуса, «начиная от Радищева и Новикова»5, годовой историко-литературный курс вряд ли мог пройти мимо сознания Мандельштама-подростка. По словам Н.Я. Мандельштам, «Тенишевское училище все-таки дало хорошие знания древнерусского языка и литературы – они как-то в крови были»6. В статье «О природе слова» (1922) Мандельштам писал об истоках русской литературы и непрерывности поэтической традиции: «Когда прозвучала живая и образная речь «Слова о полку Игореве», насквозь светская, мировая и русская в каждом повороте, – началась русская литература. А пока Велимир Хлебников, современный русский писатель, погружается в самую гущу русского корнесловия, в этимологическую ночь, любезную сердцу умного читателя, жива та же самая русская литература, литература “Слова о полку Игореве”»7.
По воспоминаниям Н.Я. Мандельштам, «в короткий период, от тридцатого года до ссылки, О.М. вплотную занялся древнерусской литературой. Он собрал летописи в разных изданиях, “Слово”, конечно, которое он всегда очень любил и знал наизусть, кое-какие повести, а также русские и славянские песни в разных собраниях – Киреевского, Рыбникова… Старорусскую литературу О.М. всегда хватал с жадностью и знал и Аввакума, и несчастную княжну, вышедшую за брата царской невесты»8. Это внимание к русской словесности допетровской эпохи отразилось в ряде стихотворений Мандельштама начала тридцатых годов – и прежде всего в связи с житийно-патериковой традицией и образом юродивого как социально отвергнутого носителя истины. Такова автохарактеристика поэта как «непризнанного брата, отщепенца в народной семье»9, готового всю жизнь проходить в «железной рубахе» или прямо названное юродство покойного Андрея Белого: «На тебя надевали тиару – юрода колпак,/ Бирюзовый учитель, мучитель, властитель, дурак!»10. Как и в случае с рецепцией античности, здесь важна неточность цитирования Мандельштамом древнерусских текстов, а глубина проникновения в них и совпадения с тем типом сознания, который в них реализован.
Ссылка Мандельштама в Воронеж обрамлена двумя более чем прозрачными реминисценциями из «Слова о полку Игореве». Первая из них возникает в стихотворении из цикла «Памяти Андрея Белого» – «10 января 1934»:

Меня преследуют две-три случайных фразы,
Весь день твержу: печаль моя жирна…
О Боже, как жирны и синеглазы
Стрекозы смерти, как лазурь черна11.

Как многократно отмечалось, это контаминация пушкинского «Печаль моя светла…» и фразы из «Слова о полку Игореве»: «Тоска разліяся по Руской земли, печаль жирна тече средь земли Рускыи»12. Эпитет «жирный» рядом с упоминанием стрекозы коррелирует со «Стихами о русской поэзии», мандельштамовским Фетом и мандельштамовским Тютчевым13; в контексте «10 января 1934» они соседствуют с пушкинским «голубым пламенем» и рядом других реминисценций из «Медного всадника»14. Так реквием по Андрею Белому (домашнее название цикла) становится реквиемом по русской поэзии, едва ли не последним наследником которой осознает себя отпевающий Белого Мандельштам:

Как будто я повис на собственных ресницах,
И созревающий, и тянущийся весь, –
Доколе не сорвусь, разыгрываю в лицах
Единственное, что мы знаем днесь…15

Н. Я. Мандельштам писала, что «этими стихами О. М. отпевал не только Белого, но и себя, и даже сказал мне об этом: он ведь предчувствовал, как его бросят в яму без всякого поминального слова».16 Жирная печаль становится образом поглощающей земной стихии, враждебной черной земли, которой в контексте цикла противостоят связанные с Белым «снежок», «холодок», «морозная пыль» и «морозный пух». Так изначально со «Словом о полку…» связывается у Мандельштама образ жирной или влажной черной земли; это позволяет предположить, что «черноземный цикл», созданный в 1935 году, почти через год пребывания в воронежской ссылке, складывается в постоянном взаимодействии с древнерусским памятником, в напряженном и осмысленном диалоге с ним.
По наблюдению Л.Д. Гутриной, толчком к появлению «черноземного гнезда» стала «потребность поэта в осмыслении нового пристанища и своего теперешнего положения. Черноземная тема – в первую очередь реализация темы воронежской»17. Оказавшись в новом для себя – и безусловно враждебном ему мире, Мандельштам стремился осмыслить его, и новое место жительства было связано для него не с городом как таковым, а с черноземной почвой, на которой стоит город. В первом стихотворении «черноземного» цикла – «Я живу на важных огородах…» (апрель 1935 года) пространство вспаханной черной земли однозначно предстает чужим и враждебным:

Чернопахотная ночь степных закраин/
В мелкобисерных иззябла огоньках
За стеной обиженный хозяин
Ходит-бродит в русских сапогах.18
(курсив в цитатах здесь и далее мой – М.Г.)

К этому же стихотворению примыкает по времени создания и «Это какая улица?», в котором земля оборачивается ямой. Оба они были написаны в доме агронома Е.П. Вдовина, с которым у Мандельштама почти сразу возник конфликт, но можно предположить, что мотив хозяйской «обиды» в сочетании с «чернопахотной ночью степных закраин» связан не только с реальным конфликтом, но и с персонализированным образом обиды в «Слове…»: «Въстала обида въ силахъ Дажь-Божа внука, вступила дѣвою на землю Трояню, въсплескала лебедиными крылы на синѣмъ море у Дону, плещучи, убудижирня времена; Вступита, господина, въ злата стремень за обиду сего времени, за землю Русскую, за раны Игоревы, буего Святславлича!  Не было онъ обидѣ порождено ни соколу, ни кречету, ни тебѣ, чръный воронъ, поганый половчине!»19. Дом агронома находился за чертой города и был ниже уровня улицы Линейной; в апреле, когда создавались оба стихотворения, спуск к дому и крыльцо заливало водой. Так формула «жирной печали» из «Слова о полку…» получала живое, наглядное подтверждение: от дома были видны влажные воронежские степи, и глазам Мандельштама в прямом смысле открывалась не сулившая добра степь, «земля незнаемая», к которой он напряженно прислушивался. Но уже в следующем стихотворении «черноземного цикла» «Я должен жить, хотя я дважды умер…» (апрель 1935) степь неожиданно оказывается пространством не пугающим, а веселящим глаз. В поле зрения входит не только земля, но и небо; жирный пласт чернозема лежит под небом Микеланджело:

Я должен жить, хотя я дважды умер,
А город от воды ополоумел:
Как он хорош, как весел, как скуласт,
Как на лемех приятен жирный пласт,
Как степь лежит в апрельском провороте,
А небо, небо – твой Буонаротти…20

Соединением итальянского и древнерусского начал были отмечены уже предпринятые Мандельштамом в декабре 1933 года переводы из Петрарки: в первом из них, «Речка, распухшая от слез соленых…» к «Слову о полку Игореве» восходит финал: «Где я ищу следов красы и чести, / Исчезнувшей, как сокол после мыта, / Оставив тело в земляной постели»21; во втором «Как соловей сиротствующий славит…» – первая строка22. Лежащая под «итальянским» небом воронежская степь давала мандельштамовской догадке зримое, наглядное подтверждение; «Слово…» становилось оправданием той земли, которая стала местом ссылки поэта. В «Черноземе», написанном в том же апреле 1935 года, земля одновременно страшна («проруха и обух») и притягательна («на лемех приятен жирный пласт»); за «жирной печалью» и «важными огородами» кроется та «русская земля», что «уже за шеломянемъеси!». Перевод на современный русский язык – «за холмом» поддерживается у Мандельштама рядом фонетических и анаграмматических ассоциаций:

Переуважена, перечерна, вся в холе,
Вся в холках маленьких, вся воздух и призор,
Вся рассыпаючись, вся образуя хор, –
Комочки влажные моей земли и воли.

В дни ранней пахоты черна до синевы,
И безоружная в ней зиждется работа –
Тысячехолмие распаханной молвы:
Знать, безокружное в окружности есть что-то…23

По воспоминаниям Натальи Штемпель, стихотворение «Чернозем» «было написано под впечатлением распаханных опытных полей Сельскохозяйственного института, где Осип Эмильевич нередко гулял ранней весной. Вплотную к полям подходил Ботанический сад, а напротив была Архиерейская роща. Там в 1879 году собрался съезд «Земли и воли» <…> Не отсюда ли в стихах Мандельштама «комочки влажные моей земли и воли?»24. При всей убедительности этого предположения отметим акцент на слове моей: земля, осознаваемая еще недавно Мандельштамом как чуждая и враждебная ему стихия, осмысляется как принадлежащая ему; «Чернозем» знаменует собой искреннюю попытку приятия новой жизни. Сам Мандельштам соотносил его с «Адмиралтейством»25, что кажется неслучайным: в обоих программных произведениях речь идет о физической работе мастерового или крестьянина, преображающей мир:

Как на лемех приятен жирный пласт,
Как степь лежит в апрельском провороте!
Ну, здравствуй, чернозем: будь мужествен, глазаст….
Черноречивое молчание в работе.

Основной вопрос, который ставит перед Мандельштамом установка на приятие новой реальности – вопрос о статусе поэта и возможности поэтического высказывания. В стихотворениях, написанных одновременно, в мае 1935 года, мы вновь видим полярное его решение: в первом случае ценой поэтического высказывания становится смерть поэта, тот акт, в котором он сливается с землей и прославляет землю:

Да, я лежу в земле, губами шевеля,
Но то, что я скажу, заучит каждый школьник:
На красной площади всего круглей земля,
И скат ее твердеет добровольный…26

Во втором – написанных в мае-июне 1935 года «Стансах», которые стали декларативным примирением Мандельштама с советской действительностью, – «Слово о полку Игореве» названо прямо. Именно оно становится ориентиром на новом, избранном Мандельштамом пути. Принимая решение «жить, дыша и большевея», он ищет для себя опору, которой становится живущий в массовом сознании текст неизвестного автора:

И не ограблен я, и не надломлен,
Но только что всего переогромлен…
Как «Слово о Полку», струна моя туга,
И в голосе моем после удушья
Звучит земля – последнее оружье –
Сухая влажность черноземных га!27

Взятая на себя параллель с безымянным автором «Слова о полку…» проявляется у Мандельштама и в способности одновременно наблюдать за происходящим на больших расстояниях, по позднейшей формуле Д.С. Лихачева, «с высоты птичьего полета». Характерный пример возникает в рецензии Мандельштамана сборник стихов поэтессы Адалис (1935): «Когда я читал книжку Адалис, у меня было ощущение, будто я одновременно нахожусь и в степи, где по жесткой смете “на базе бурого угля” строится новый город, и в Армении на голубых рудниках Арагаца, и на улице Архангельска, где “рабочая ночь” пахнет озоном и северолесом, и в совхозе “Бурное”, где сидят в полумраке на соломенных тюфячках за удивительной беседой о социализме и скрипке Гварнери»28. Сходную конструкцию – куда ближе отсылающую к «Слову…» – видим и в стихотворении «Как на Каме-реке темно глазу, когда…»:

На Тоболе кричат. Обь стоит на плоту.
И речная верста поднялась в высоту29.

Аналог здесь очевиден: «Комо ни ржуть за Сулою – звенить слава въ Кыевѣ! Трубы трубять въ Новѣградѣ, стоять стязивъ Путивлѣ»30. При этом в стихах «камского гнезда» – в отличие от «черноземного» – реминисценции из «Слова…» носят характер по преимуществу зловещий. Так, в стихотворении «День стоял о пяти головах…» возникает образ конной и пешей массы, движущейся на героя:

День стоял о пяти головах и, чумея от пляса,
Ехала конная, пешая, шла черноверхая масса…31

Вероятно, такое различие двух стихотворных гнезд объясняется тем, что пространство, в котором разворачивается лирический сюжет, естественным образом связано с географическими реалиями «Слова…» – степью, Доном, несущим свои воды к синему морю. В стихах 1936 года «земля незнаемая» сменяется на «трудный рай земли знакомой»32 («Эта область в темноводье…»), Дон сравнивается с потерянной душой поэта («А Дон еще, как полукровка, / Сребрясь и мелко, и неловко, / Воды набравши с полковша /Терялся, что моя душа…»33), а себя Мандельштам соотносит с окольцованным соколом (вспомним о соколиной охоте как одном из центральных мотивов «Слова»). Кажется, последним отголоском «Слова…» в мандельштамовской лирике становится «темный» набросок декабря 1936 года «Не у тебя, не у меня – у них…»

Не у меня, не у тебя – у них
Вся сила окончаний родовых:
Их воздухом поющ тростник и скважист,
И с благодарностью улитки губ людских
Потянут на себя их дышащую тяжесть.

Нет имени у них. Войди в их хрящ – И будешь ты наследником их княжеств.

И для людей, для их сердец живых,
Блуждая в их извилинах, развивах,
Изобразишь и наслажденья их,
И то, что мучит их, – в приливах и отливах34.

Так «Слово о полку Игореве» становится в лирике Мандельштама не просто значимым реминисцентным фоном. Оно подсвечивает и во многом определяет логику творческого пути Мандельштама в период создания им «Воронежских тетрадей».

________

1 Мандельштам О.Э. Собрание сочинений в 4-х томах. Т. 2 Стихотворения. Проза. Сост. и коммент. П. Нерлера и А. Никитаева. М., 1993, с.239.

2 Там же.

3 Благодарю редактора Мандельштамовской энциклопедии П.М. Нерлера за возможность ознакомиться с еще не опубликованной статьей Д.Г. Лахути «Слово о полку Игореве»; далее речь идет о реминисценциях, не отмеченных в этой работе.

4 Программы по истории русской литературы (X–XVI семестры) // Мец А.Г. Осип Мандельштам и его время: анализ текстов / А. Г. Мец. – Изд. 2-е, исправ. и доп. – СПб. : Интернет-издание, 2011, с. 80-85.

5 Мандельштам О.Э. Собрание сочинений в 4-х томах. Т. 2 Стихотворения. Проза. Сост. и коммент. П. Нерлера и А. Никитаева. М., 1993, с. 390.

6 Мандельштам Н.Я. Собрание сочинений в двух томах/ Надежда Мандельштам. Т. 1: «Воспоминания» и другие произведения (1958-1967) / Ред-сост. С. Василенко, П. Нерлер, Ю. Фрейдин. Вступ. Ст. П. Нерлера. – Екатеринбург, 2014, с. 331.

7 Мандельштам О.Э. Собрание сочинений в 4-х томах. Т. 1. Стихотворения. Проза. Сост. и коммент. П. Нерлера и А. Никитаева. М., 1993, с. 220.

8 Мандельштам Н.Я. Собрание сочинений в двух томах / Надежда Мандельштам. Т. 1: «Воспоминания» и другие произведения (1958-1967) / Ред-сост. С. Василенко, П. Нерлер, Ю. Фрейдин. Вступ. ст. П. Нерлера. – Екатеринбург, 2014, с. 331.

9 Мандельштам О.Э. Собрание сочинений в четырех томах. Т. 3. Стихотворения. Проза. Сост. и коммент.
П. Нерлера и А. Никитаева. М., 1994, с. 51

10 Там же, с. 82.

11 Мандельштам О.Э. Собрание сочинений в четырех томах. Т. 3. Стихотворения. Проза. Сост. и коммент.
П. Нерлера и А. Никитаева. М., 1994, с. 83.

12 Слово о полку Игореве: Сборник / Вступ. статьи Д.С. Лихачева и Л.А. Дмитриева. Л., Сов. писатель, 1985 (Б-ка поэта. Большая серия). С. 27.

13 Сошкин Е. Между могилой и тюрьмой: «Голубые глаза и горячая лобная кость…» на стыке поэтических кодов (Статья первая) // Блоковский сборник, XVIII: Россия и Эстония в ХХ веке: диалог культур / Ред. тома Л. Пильд. – Тарту, 2010, с. 56-79.

14 Сурат И.З. Мандельштам и Пушкин. М.: ИМЛИ РАН, 2009, с. 221.

15 Мандельштам О.Э. Собрание сочинений в четырех томах. Т. 3. Стихотворения. Проза. Сост. и коммент.
П. Нерлера и А. Никитаева. М., 1994, с. 84.

16 Мандельштам Н.Я. Собрание сочинений в двух томах / Надежда Мандельштам. Т. 2: «Вторая книга» и другие произведения (1967-1979).  – Екатеринбург, 2014, с. 753.

17 Гутрина Л.Д. Авторское я в «черноземном» стихотворном «гнезде» О. Мандельштама // Филологический класс 2011, № 25, с. 28.

18 Мандельштам О.Э. Собрание сочинений в четырех томах. Т. 3. Стихотворения. Проза. Сост. и коммент.
П. Нерлера и А. Никитаева. М., 1994, с. 88.

19 Слово о полку Игореве: Сборник / Вступ. статьи Д.С. Лихачева и Л.А. Дмитриева. Л.: Сов. писатель, 1985
(Б-ка поэта. Большая серия). С. 27.

20 Мандельштам О.Э. Собрание сочинений в четырех томах. Т. 3. Стихотворения. Проза. Сост. и коммент.
П. Нерлера и А. Никитаева. М., 1994, с. 89.

21 Мец А.Г. Комментарии // Мандельштам О.Э. Полное собрание сочинений и писем в 3 томах. Том 1. Стихотворения. М., 2009, с. 622.

22 Там же.

23 Мандельштам О.Э. Собрание сочинений в четырех томах. Т. 3. Стихотворения. Проза. Сост. и коммент.
П. Нерлера и А. Никитаева. М., 1994, с. 90.

24 «Ясная Наташа». Осип Мандельштам и Наталья Штемпель. К 100-летию со дня рождения Н.Е. Штемпель. М. – Воронеж, 2008, с. 77.

25 Мец А.Г. Комментарии // Мандельштам О.Э. Полное собрание сочинений и писем в 3 томах. Том 1. Стихотворения. М., 2009, с. 639.

26 Мандельштам О.Э. Собрание сочинений в четырех томах. Т. 3. Стихотворения. Проза. Сост. и коммент.
П. Нерлера и А. Никитаева. М., 1994, с. 91.

27 Мандельштам О.Э. Собрание сочинений в четырех томах. Т. 3. Стихотворения. Проза. Сост. и коммент.
П. Нерлера и А. Никитаева. М., 1994, с. 96.

28 Мандельштам О.Э. Собрание сочинений в четырех томах. Т. 3. Стихотворения. Проза. Сост. и коммент.
П. Нерлера и А. Никитаева. М., 1994, с. 91.

29 Мандельштам О.Э. Собрание сочинений в четырех томах. Т. 3. Стихотворения. Проза. Сост. и коммент.
П. Нерлера и А. Никитаева. М., 1994, с. 94.

30 Слово о полку Игореве: Сборник / Вступ. статьи Д.С. Лихачева и Л.А. Дмитриева. Л., Сов. писатель, 1985 (Б-ка поэта. Большая серия). С. 23.

31 Мандельштам О.Э. Собрание сочинений в четырех томах. Т. 3. Стихотворения. Проза. Сост. и коммент.
П. Нерлера и А. Никитаева. М., 1994, с. 92.

32 Там же, с. 105.

33 Там же, с. 104.

34 Там же, с. 100.