Левашова О.Г. В пространстве большого времени 1

Русский писатель и философ К. Н. Леонтьев в один из смутных периодов русской истории, чувствуя неумолимое и стремительное приближение катастрофы и сетуя на недостаточную опору в стране на традицию, призывает: «Подморозить Россию!»
Современность концепции книги П. С. Глушакова определяется, на наш взгляд, самим обращением к творчеству русского писателя второй половины ХХ в. В. М. Шукшина, остро ощутившего катастрофичность бытия и опиравшегося на традиционные национальные ценности. Только Шукшин, в отличие от Леонтьева, призвал дать волю народу. Поэтому противоречивым и сложным в шукшинском творчестве предстает мотив движения, пути, преодоления жизненных препятствий (этому мотиву, понимаемому в широком филологическом смысле, посвящены одни из лучших страниц книги).
В то время, как ведущие российские телевизионные каналы на все лады и во всех подробностях смакуют скандальные события, происходившие и происходящие в шукшинском семействе, русский филолог, живущий в Риге, продолжает исследовать национальное своеобразие шукшинского творчества в аспекте воплощения писателем особенного взгляда на мир. То есть делает свое неспешное, но конструктивное, основательное и полезное дело филолога.
В книге П. С. Глушакова отсутствует единый жанровый или хронологический подход в анализе творчества В. М. Шукшина, однако есть общая точка зрения, определившая рассмотрение шукшинского творчества в параметрах «большого времени», в диалоге с русскими писателями-классиками. Автор «Сельских жителей» оказывается органично вписанным в этот контекст и характером «великих вопросов», и глубиной проникновения в душу человека, и остротой нравственных исканий. П. С. Глушаков, исследуя диалогический характер творчества Шукшина, останавливается в своей книге на анализе многочисленных отсылок к произведениям русских и зарубежных писателей. Некоторые из этих аллюзий анализировались предшественниками, многие исследуются впервые. Здесь много тонких наблюдений, свежих ассоциаций. Не все параллели представляются убедительными, что-то может показаться произвольными и избыточными. Но главное, стержневое в книге – это живая мысль исследователя.
Существенным в книге предстает анализ вновь вводимых П. С. Глушаковым в научный оборот шукшинских текстов с точки зрения их жанровой принадлежности, в связи с биографическим контекстом, в свете становления оригинального стиля, с точки зрения эволюции творчества.
Интересным является раздел о поэтическом наследии писателя. По верному наблюдению автора книги, в этой области много нерешенных вопросов, так как филологи не имели доступа к автографам стихотворений Шукшина. Новым предстает раздел о жанре инскрипта.
Именно раздел о мифопоэтических поисках писателя кажется наиболее дискуссионным. Точка зрения автора книги (в самых общих чертах, конечно) такова: связь шукшинского поэтического творчества практически со всем огромным пластом русской мифологии – от народных легенд и исторических песен до мифотворчества символистов (и шире – авангардистов, с последними могиканами которых прозаик был знаком). В такой концепции, действительно, мотив отрубленной головы из стихотворения «Это было давно…» обнаруживается в целом ряде текстов от Гумилева до Хлебникова. Другой вопрос, который автор книги предпочел обойти, степень знакомства Шукшина с этими нерепубликовавшимися в советское время произведениями. Иногда, читая этот раздел, создается впечатление, что прозаик «задался целью» сконструировать такого рода отсылки и аллюзии. Признаться, это ощущение не было преодолено на протяжении всего раздела, за исключением только фольклорной его части – здесь образы из народной мифологической культуры были известны (и это подтверждено документально) Шукшину благодаря его матери.
Неожиданны имена, которые автор книги впервые вводит в шукшиноведение: японский режиссер Мидзогути, Ф. Кафка, А. Камю. Первая реакция на такие параллели – удивление и скепсис. Однако, как сможет убедиться читатель книги, это ощущение исчезает после лапидарных очерков П. Глушакова. Например, он не предполагает знакомство Шукшина с кинематографом японского классика, а обнаруживает это знакомство и четко его описывает: для этого автором исследования привлекаются новейшие свидетельства киноведа Н. Клеймана. И еще: ряд очерков (даже этюдов) из этой книги можно было бы «развернуть» в обширные статьи. Павел Глушаков поступает иначе: он опускает интерпретаторскую часть (или предельно ее редуцирует), оставляя лишь факты. И факты эти чрезвычайно убедительны.
Впервые в литературе о Шукшине ставится вопрос о роли писателя в мировом культурном процессе (нужно сказать, что эта проблема как-то даже «пугала» ученых, делала фигуру Шукшина изолированной). П. Глушаков анализирует не только одновекторный процесс (Шукшин и его учителя), но подмечает и другое – роль уже самого Шукшина как проводника некоторых процессов, которые обретут значимость для рафинированной культуры благодаря его творчеству. Так появляется интересная и плодотворная идея о «двусоставности» шукшинского искусства: его «народной» основе и полученном им багаже мировой культуры в лучших ее образцах. Этот причудливый сплав позволяет многое по-новому рассмотреть в казалось бы привычном и известном у Василия Шукшина.
Автор книги пишет: «В этом двусоставном (тот, кто предлагает выслушать, и тот, кто готов к слушанию) процессе передачи мировой художественной культуры велика роль проводников – тех личностей, которые открыли Шукшину подобные возможности. Во ВГИКе это были в основном художники, хорошо знакомые с передовыми (по преимуществу, модернистскими) художественными системами, потому-то возник, казалось бы, необъяснимый парадокс творческой манеры Шукшина: соединение архаичного даже для того времени неприятия формальных поисков при одновременном впитывании модернистских тенденций в виде имплицитных цитат, аллюзий (часто возникавших непроизвольно или в виде художественной игры). Сначала Шукшин только слушал, и не все им услышанное было ему близко. Однако придет время, когда он сам начнет говорить, и для открытия «канала информации» (художественной, в данном случае) ему понадобятся те знаки, которые адекватно прочитываются в качестве понятных, своих для определенной категории зрителей или читателей» (с. 11–12).
В целом исследование П. С. Глушакова отличает огромная эрудиция (помимо обширного литературного материала анализируется живописный код в произведениях писателя, выявляется цирковая семантика, кинематографические и музыкальные аллюзии), интерес к организации речевого потока, к слову, написанному и звучащему (к звукозаписи шукшинских текстов).
Новая книга П. С. Глушакова – традиционное филологическое исследование в лучшем значении этого понятия. Академизм (высокий уровень исследования гарантируют официальные рецензенты книги, академик С. М. Толстая и член-корреспондент РАН Н. В. Корниенко) органично соседствует здесь с свободой манерой изложения материала.
Анализируя шукшинское творчество, отмечая его философскую глубину и аллюзивность, автор книги считает, что приблизиться к пониманию текстов писателя сможет только читатель-соратник, «со-мыслитель». В таком же читателе, на наш взгляд, нуждается и автор новой книги о Шукшине.

Примечание

П. С. Глушаков. Шукшин и другие: статьи, материалы, комментарии. Санкт-Петербург: Росток, 2018. Тираж 500 экз.

2019-01-15T00:21:50+00:00