1

Только вши да бурчащая плоть.
Где поэт? Я не вижу поэта!
Что за метаморфозы, Господь?
Из подобия Божьего – в Нечто.
Только глаз лихорадочный блеск,
и мерцает неверный рассудок.
Чем продажа стихов наразвес
не пример сатанических шуток?
Все молитвы развеяны в пыль,
и душа не мечтает о воле.
Ноги стали подобием гирь,
ну а память – подобием боли.
А октябрьский ветер свиреп,
уркой бьет и врывается в щели.
Угадать бы заранее, где…
Неужели сейчас, неужели?
Погляди, умирает Поэт,
пеллагрозник, изгнанник, шут Божий –
и в аду пробивается свет,
и Тоскана призывно тревожит.
Только дрожь, и гниенье, и тлен.
О, Пьеро! Ты всего лишь тряпица!
И уже не подняться с колен –
только в новый замес погрузиться.
Только ветер, и холод, и боль.
Только глиняных корчей морока.
Только пота предсмертного соль,
и ни слова, ни строчки, ни корки…

2

Дрожали его колени,
изгрызла ржавчиной дрожь.
Метались, дрожали тени
от крошева спин и рож.
Дрожь страха, бессилья, хлада
и немощно тощих рук –
макушку прикрыть (пощады!) –
и пайку на крошки рвут.
– Покинь меня дрожь, изыди,
тебя ненавижу, дрожь.
– Не раньше, чем дух твой выйдет.
Не раньше… Когда умрешь.

3

Эллада, Гомер, Лорелея –
смотрите, смотрите скорее,
к ак бьют человечка смешного,
смешного, худого, больного.
Он думал, что пайка – отрава.
Он тяпнул чужую. “Не надо!” –
опомнился поздно, взмолился,
на землю, как кукла, свалился.
Не знали такого позора
Софокл, и Сафо, и Агора,
и лаком сверкают нарядным
трагедии древних троянцев.
Спешите, скорее смотрите.
Где катарсис, хоры, где зритель?
Вы слышите крики из ада?
“Не надо! Не надо! Не надо!”