В красном Харькове в 1919 году1

Мандельштам побывал в Харькове четырежды: пару месяцев в феврале-марте 1919 года, еще дважды – оба раза накоротке – в мае и в сентябре того же года, а в последний раз – в феврале 1922-го года – около месяца. В свой первый – и самый долгий – приезд Мандельштам в Харькове даже служил, а в последний – рвался в редакции и на эстраду. Оба промежуточных визита – чистый транзит, причем в первом случае – по территории, контролируемой красными, а во втором – белыми.
В феврале девятнадцатого года из голодной и промозглой московской зимы он уехал на тучные югá вдвоем с Шурой и, возможно, с полулиповым мандатом центрального аппарата российского Наркомпроса, в котором до этого служил. С отъездом ему помог, как пишет Н.М., «большевистский деятель по фамилии Малкин» (НМ. Т.2. С.323).
Борис Федорович (Берко Хаймович) Малкин (1891, Пенза – 1938, Коммунарка) – покровитель имажинистов и вообще интереснейшая фигура! У Мандельштама с ним пора­зительно много биографически общего! Как родились, так и погиблив один год, оба выходцы из купеческих семей, оба в ученические годы – эсеровских взглядов, оба – юные агитаторы и пропагандисты2. Но в 1908 году – развилка: Мандельштам, осознав себя – через революцию – поэтом, с революцией распростился, Малкин же – остался ей верен. Еще учеником 7-го класса Берко был арестован и выслан за пределы своей Пензенской губернии в Старобельск. С 1912 года он студент юрфака Петербургского психоневрологического института и один из «репетиторов революции». Осенью 1917 года вошел в руководство партии левых эсеров – тех самых, к которым – скорее уж по-товарищески, а не идеологически – льнул и Мандельштам, в это время активно печатавшийся в их газетах.
Именно в сфере печати и издательской деятельности потекла пореволюционная карьера и самого Малкина. Член Лито ВЦИКа, один из редакторов «Известий ВЦИК» и руководителей Телеграфного агентства в Петрограде. По партийной (все еще эсеровской) линии член Бюро партийной печати и член редколлегии «Знамени Труда», где как раз и печатался Мандельштам. 6 июля 1918 года, находясь вместе со всей левоэсеровской фракцией 5-го Всероссийского съезда Советов в Большом театре и под арестом, Малкин был избран в состав фракционного бюро. Но после разгрома мятежа прозорливо переметнулся к большевикам, после чего стал заведующим Центральным агентством по распространению печати при ВЦИК (Центропечатью). В этом качестве в 1918 году организовывал запись речей Ленина и других вождей на граммофон. В 1919 – 1920 гг. принимал участие в работе отдела деревни ЦК РКИ. В мае 1921 годабыл командирован в Екатеринбург, где возглавлял правление полунэпманской кинокомпании – акционерного общества «Межрабпом-Русь». Вернувшись в 1923 году в Москву, возглавил комсомольское издательство «Молодая Гвардия» и вошел в руководящие органы Комакадемии и ряда других издательств – «Никитинские субботники», «Огонек» и «Советская энциклопедия»: на 1923 год пришелся разгар сотрудничества Мандельштама с «Молодой гвардией» и «Огоньком» – едва ли случайное совпадение. В 1930–1938 гг. – председатель правления, а затем и директор «Изогиза»3. 16 марта 1938 года Малкина арестовали, 3 сентября того же года приговорили к высшей мере и в тот же день расстреляли…
Так вот: «Малкин добыл для Мандельштама ордер на заказной костюм, что тогда было очень трудно, а потом просто невозможно – заказные были сохранены только для верхов и дипломатов. Еще он отвалил ему кучу бумажных денег, резко выросших в стоимости на Украине. В Киев Мандельштам привез только остатки богатства, растратив почти все в Харькове. <…> Но и остатка бумажного золота хватило на множество пирожков с вишнями и телячьих отбивных. <…> Мандельштам уже успел за месяц жизни в Харькове отъесться после московской голодовки» (НМ. Т. 2. С. 323).
Лучшей визитной карточкой тех харьковских дней стала четверная фотография – слева направо: Шура Мандельштам, Михаил Мильман (журналист Украинского Центрального Телеграфного агентства4), Рюрик Ивнев и Осип Мандельштам.
Ивнев, кстати, приехал в Харьков на месяц-полтора позже братьев – во второй половине марта – : «С 1 сентября 1918 года я получил новое назначение – завбюро по организации поезда имени Луначарского. А 23 марта 1919 года выехал в командировку в Киев и Харьков»5.
Ивнев сравнил Мандельштама с заблудившимся ребенком, но только таким, что и обратно домой не хочет, зато по части добывания денег и пропитания являет чудеса изобретательности, на грани с авантюризмом. В Харькове, на фоне Москвы, еды было полно, а сочетание перевозбужденности и затяжного недоедания обернулось у Мандельштама феноменальной прожорливостью.
Выглядело это так: «О. Э., точно преследуемый навязчивой мыслью, что все это изобилие вот-вот должно иссякнуть, обедал за троих, ужинал за четверых и поедал невероятное количество сладкого. // Так как он писал очень много и ни к какому другому труду не был приспособлен, то с фаталистической верой в то, что мир должен оплачивать его расходы за одно то, что он появился на свет, он готов был продать и перепродать свои старые стихи каждому фасаду, под которым красовалась вывеска учреждения и в недрах которого ютилась бухгалтерия»6.
В Харькове Мандельштамы устроились в доме 44 по улице Мироносицкой7. Это так называемая «Шкатулочка» – одно из лучших и красивейших в городе зданий. Построено в 1914-м по заказу помещика Ивана Бойко: прекрасный украинский модерн, стены подъезда расписаны Николаем Самокишем (известным уже тогда художником, будущим академиком), – и на одной из них, как тоже часть декоративного пространства, вместо окна – пейзаж Сергея Васильковского. В 1919-м «Шкатулочка» само собой была реквизирована и определена под гостиницу для приезжих совработников8.
И службу, и крышу над головой устроил Григорий Петников. Контора находилась буквально в двух шагах – на Мироносицкой, 489 – и именовалась Всеукрлиткомом – «Всеукраинский литературный комитет при Наркомате просвещения». Во главе этой конторы и стоял Петников: Осипу Эмильевичу он доверил «заведовать» поэзией, точнее – секцией поэзии.
Петников вспоминал о Мандельштаме: «Я предложил ему пойти работать в наш Литературный Комитет – заведовать секцией поэзии: пропагандировать новую революционную поэзию, беседовать с молодежью, готовить материалы для сборника („Ураган”); Гастев10 кандидатуру эту поддержал, хотя он, мне кажется, был знаком с поэзией М. отчасти, но считал его мастером своего дела, который может передать свой опыт другим… О.Э. охотно согласился и пошел работать в наш Литературный Комитет. Работа только разворачивалась <…>. В Литературный Комитет (на Мироносицкой ул.) он являлся иногда с опозданьем, – в длиннополой черной шубе, в которой и сидел за своим столиком, готовый вести поиски и как-то „дирижировать”, пояснять, отбирать, находить. Эта секция была тогда своего рода небольшими начальными курсами поэзии…»11.
На службу Мандельштам заступил с самого начала марта. В выпуске еженедельника «Известия Временного рабоче-крестьянского правительства Украины и Харьковского совета рабочих депутатов» за 2 марта читаем уведомление: «Для руководства литературно-художественной жизнью Украины при Отделе Искусств образован Всеукраинский Литературный Комитет, который состоит из Г. Н. Петникова (председатель), А. К. Гастева и Н. И. Левченко. <…> При Всеукраинском Литературном Комитете образованы секции: 1) поэтическая (заведующий – О. Мандельштам), 2) журналистика, 3) художественной прозы и критики, 4) лекционно-инструкторская (заведующий – В. Рожицын)»12.
Печатным органом Всеукраинского совета искусств стал созданный при Наркомпросе литературно-художественный и общественно-политический журнал «Пути творчества», который редактировал все тот же Петников13 и где Мандельштам, конечно, публиковался. Так, в четвертом номере, вышедшем в апреле, вышло его стихотворение «Tristia», а в сдвоенном шестом-седьмом, ставшем последним и вышедшим после полугодичного перерыва (Харьков тогда был уже под деникинцами), уже в 1920-м, – стихотворение «Черепаха» и статью «Государство и ритм». Кстати, в пятом номере – майско-июньском – была помещена статья Бенедикта Лившица «В цитадели революционного слова», где Мандельштама с Петниковым хорошенько сталкивали лбами: «В противоположность Петникову, у которого слово – растение, „поросль”, „побег”, слово О. Мандельштама замкнуто в самом себе, лишено способности органического роста, – обломок мертвой природы, подлинный „камень”. <…> Все творчество Мандельштама, построенное почти исключительно на эффекте разностного восприятия известной звуковой его величины (отдельного слова или целого предложения), рассчитано, таким образом, на весьма узкий круг лиц, способных принять игру ощущений, предлагаемую им этим безусловно интересным, но упадочным поэтом»14.
Собственно, почему Харьков – понятно: красные освободили город от войск Директории 3 января, а Киев – только 6 февраля. 10 марта, в Харькове, в заключительный день III Всеукраинского съезда советов была провозглашена Украинская Советская Социалистическая республика со столицей в Киеве, после чего вся столичная рать засобиралась на берега Днепра, отгоняя от себя мысль: надолго ли?15
Первыми переезжали Совнарком и все наркоматы: еще 21 марта совнарком заседал в Харькове, а уже 23 марта – в Киеве. За ними, как утята, потянулись и другие конторы: уже второй в своей жизни раз Мандельштам лично участвовал в переносах столиц!
А между тем у Мандельштама в Харькове была еще и вторая служба – и заведомо более важная, чем первая. Это Бюро печати при Совнаркоме Украины, или, сокращенно, БУП16, расположившееся в Доме Печати (Крещатик, 25). Во главе его стоял Владимир Сергеевич Люксембург (1888-1971) – бывший народный секретарь (министр) по судебным делам еще в УНРС17, В харьковском отделении на хозяйстве был оставлен Евгений Ловчиновский, под чьим непосредственным началом и служил Мандельштам – частый фигурант каждодневного обмена срочными («вне всякой очереди») и обычными телеграммами между Харьковом и Киевом.
Так, 24 марта 1919 года Ловчиновский писал Люксембургу: «Мандельштам выедет <в> Киев 30 или 31, он занят устройством экрана, в чем встретились затруднения, которые успешно преодолеваем. Передача дела Мандельштамом кому-нибудь вредно отразится <на> результатах его, что, конечно, не желательно. Решаюсь задержать его здесь <на> три-четыре дня»18.
Речь здесь идет об «информации населения проекционным фонарем», о чем Ловчиновский писал в БУП двумя днями ранее. Что за «проекционный фонарь» за такой? Скорее всего, имеется в виду специальное проекционное оборудование для демонстрации кинофильмов на открытом воздухе. Большевистские агитаторы и без Ленина понимали пропагандистский потенциал кино, а в Киеве их специальной целевой аудиторией были освобождавшие город красноармейцы, а специальной темой – недопустимость и вред антисемитизма, что говорило и о допущенных уже «целевой аудиторией» эксцессах такого рода. Но возможно и другое – некая световая газета с проецирующимися на экран лозунгами или иными текстами. В таком случае привлечь Мандельштама к этому данному мог Владимир Нарбут, в недатированном командировочном удостоверении которого читаем: «Предъявителю сего тов. НАРБУТУ члену Коллегии литературно-агитационного Отдела при Временном рабоче-крестьянском Правительстве Украины поручается войти в переговоры с представителем Укцентраг о предоставлении витрин для информации населения путем вывешивания световых плакатов»19.
Сам Нарбут переехал в Киев еще в 20-х числах марта20, одновременно с Люксембургом. 26 марта Ловчиновский телеграфировал им обоим: «Мандельштам хочет взять <с> собой <в> Киев две-три видные литературные силы. Полагаю, что если Литературно-Агитационный отдел будет существовать и работать, то привлечение таких нужных товарищей надо признать желательным. Срочно сообщите свое распоряжение <по> этому вопросу»21. О ком тут идет речь, мы не знаем, но в том, что Нарбут поддержал эту инициативу, сомневаться не приходится.
В паралелль с переездом в рядах коммунистических пропагандистов полыхали внутренние склоки. 29 марта Ловчиновский докладывал: «Известия послали возмутительный донос Губисполкому копию нам Этому вопросу созвал специальное совещание Редакционной Коллегии Сегодня Шатуновский,Чигринский были, Кина информировали его опоступках Известий Опровергли донос цифрами фактами Вам шлем Мандельштамом уезжающим 31 марта подробный докладс приложением данных Такой же препровождаем Кину»22.
Но 31 марта Мандельштам так и не выехал, коль скоро Люксембург телеграфировал Ловчиновскому из Киева 2 апреля: «Мандельштама нет»23. Между тем задержка даже на день серьезно осложняла выезд из Харькова, поскольку вышел приказ комиссара службы движения Правобережной железной дороги о прекращении с 1 апреля 1919 года пассажирского движения на всех участках дороги24. Добраться до Киева можно было только правительственными или военными спецпоездами. Так что Мандельштам, вероятно, приехал или 3 апреля, когда в Киев прибыл наркомпрод А.Г. Шлихтер (1868–1940)25, или 6 апреля – с эшелоном наркомтруда Б.И. Магидова (1884–1972)26.
2 апреля рассерженный Люксембург строго выговаривал Ловчиновскому за его многочисленные упущения: «Исполняющим обязанности заведующего отделением оставьте Шатуновского точка немедленно узнайте положение сборника законов переведите в дело Киев Близнянский обязан выехать с вами точка телеграммы корреспондентов Киев не поступают посему бледные маленькие бюллетени такое положение недопустимо наведите порядок точка немедленно перешлите Киев разработанную полугодичную она затерялась ответ и переговоры ведите записками не вызывайте лично к проводу Мандельштама»27.
И что бы это последнее значило? Неудержимую телефонную болтливость поэта, причем за государственный счет?..
Перебрался в Киев и Ловчиновский, в Харькове же его сменил Шатуновский. Вот последний отголосок сотрудничества Мандельштама с БУП от 18 апреля 1919: «Киев / БУП. Ловчиновскому / <…> Выясните <с> Люксембургом вопрос <о> сотруднице агитотделТенцер, теперь явившейся <с> требованием уплаты <за> март, апрель, ссылается <на> Мандельштама <…> / Шатуновский»28.

В красном Киеве

Петников же писал: «Два месяца работы и – переезд Правительства в Киев. С ним и Всеукраинский Совет искусств, все его комитеты (Литературный, Музыкальный – проф. М. Бихтер, потом Л. В. Собинов и т. д.). О.Э. переехал в Киев»29.
Итак, в начале апреля 1919 года трио из Осипа Мандельштама, его брата Шуры и Ивнева перебралось в Киев – старую и новую столицу Украины. Бюрократический вес Всеукрлиткома и БУПа оказался достаточным для того, чтобы их с братом разместили в Первом киевском Доме советов, или, попросту, в одной из лучших гостиниц города – «Континенталь» на Николаевской улице, превращенной в общежитие для ответработников из Москвы и Харькова.
Скорее всего Мандельштам принял участие в большом «Вечере искусств» 14 апреля в Театре им. Ленина (бывшем Соловцовском). Программа вечера планировалась заранее, в начале месяца, и имени Мандельштама в этих наметках нет. Вечер задумывался состоящим из трех отделов – литературного, музыкального и театрального, каждый отдел складывался из а) докладов и б) иллюстрирующих их образцов. Иллюстрировать литературные доклады (В. Маккавейского – «Революция поэтического слова», Рожицына – «Строительство пролетарского искусства», Бейлина и Долинина – «Пролетарское искусство») должны были стихи – Петникова, Лившица, Венгрова, Маккавейского, Эренбурга и Веры Вертер30, музыкальный отдел – это доклад Бихтера и «иллюстрации» Дроздова, Мозжухина, а театральный – доклады П. Ильина и К Марджанова с иллюстрациями Народного передвижного театра и нечто, названное «сценами соборного творчества»; сюда же почему-то отнесена была пластика – Мордкина и Пашковского, с декорациями Рабиновича, Шифрина и студии Экстер31.
В подвале гостиницы «Континенталь» расположилось кафе «ХЛАМ» («Художники – Литераторы – Артисты – Музыканты»), открытое скорее всего в конце марта. Собственно, ХЛАМ замышлялся не как банальное кафе, а как клуб, или, как его называл сам автор идеи – товарищ Семенцов, – как «художественная мастерская, которая объединила бы вокруг себя всех тех, кто ищет новых путей в искусстве, независимо от их принадлежности к той или иной платформе или школе, к тому или иному течению. <…> Цель – объединяющая всех, девиз которой является мощной базой для сплочения всех направлений, школ и вкусов – ”Завтра в искусстве”»32.
Рассчитывали таким образом не на государственные, а на собственные силы и средства, привлекаемые на паях. Был собран уставной капитал (около 18000 рублей) и избраны два управляющих органа – хозяйственный совет (тт. Баланов, Балабанов, Барановский, Красовский, Поляков и Сухомлинов) и редакционная коллегия, в которую вошли Натан Венгров, Бенедикт Лившиц, Рабинович, Семенцов и др. Мероприятия – концерты, литературно-художественные вечера, доклады, лекции, диспуты, спектакли или выставки – планировались в ежедневном режиме.
Членство в этом клубе было индивидуальным, но и групповое начало было достаточно очевидно. Так, четко просматривалась группа «Гермес»33, в которую входили Н. Венгров, Б.Лившиц, Вл. и Ник. Маккавейские, Анд. Раппопорт, Ю. Терапиано и И. Эренбург. Вторая группа – это «Обелиск» в составе Н. Агнивцева, Ал. Брославского, Кирста, Льва Никулина, Семенцова, Сухомлинова и композитора Ханцина. Третья – «Большая медведица»:
П. Германак, Ираида Бутман, Любина, Рошаль, Яжгутович и др., а четвертая – «интимисты» (Ал. Вознесенский, Грей, Александр Дейч, Михаил Зозуля и Михаил Сандомирский). Среди выступавших – т. Ярошенко (доклад об украинской поэзии), Черняк (доклад о поэзии собственной, а также о Маяковском и Каменском), свои произведения читали и пролетарские поэты (Родов, Елена Климентьева), а также красноармеец Петроградский.
Зато бросается в глаза выразительное отсутствие в этом контексте Владимира Эльснера – активнейшего деятеля киевской литературной жизни на протяжении предшествующих десяти лет. Скорее всего, не признав большевиков, он бежал из родного города вместе с отступившими войсками Петлюры (если не Скоропадского). В 1920 году он обнаружится в Тифлисе, в меньшевистсткой Грузии, где, наконец-то, судьба его пересечется и с мандельштамовской.
Но все это про литеру «Л» в слове «ХЛАМ», но и другие три не были забыты. В ХЛАМе встречались и работали многие киевские Художники (Рабинович, Шифрин, Стригуновскй, Никрентин, Вейнтрович, Тышлер и другие), часто выступали Артисты и Музыканты.
Впрочем, не грех ввести и еще одну литеру – «П»: прочая публика. В ХЛАМПе была своя кухня, с горячими блюдами и вином. Публики «…всегда много: здесь обедают и ужинают многие советские работники, отдыхающие в артистической семье от дневной работы, бывают часто рабочие и красноармейцы, с интересом слушающие программу»34. Но чаще, наверное, и не слушали вовсе, коль скоро, как вспоминал Николай Ушаков, «…поэты просили, чтобы публика не звенела ложечками о стаканы»35.
На протяжении апреля имена Мандельштама и Лившица не раз встречались в анонсах намеченных вечеров и выступлений ХЛАМа36. Мандельштам постепенно осваивался в Киеве, свидетельством чему служит альбом Мальвины Марьяновой: 27 апреля он записал в него отрывок из стихотворения «Tristia»37.
Намечались в ХЛАМеи гастролеры: так, на 7 и 11 июня предполагался «отчет» пролетарского двухнедельника «Сирена» – воронежского детища Владимира Нарбута38. Отчет этот явно не состоялся. И даже не потому, что атаман Зеленый шалил по округе, а Деникин перешел в наступление по всем фронтам: 24-25 мая он взял Харьков, а 31 августа – Киев. А потому, что в июне «ХЛАМ» как модельная мастерская лопнул и банально закрылся.
29 апреля Мандельштама в письме к матери вспомнил Александр Маркович Дубянский – ответработник из того же Отдела искусств НКП, отвечавший в нем за музыку39.
Но вернемся в конец апреля 1919 года.
Надя Хазина ввела его в свой круг, – по ее выражению, в «табунок», – киевской богемно-артистической молодежи, по определению и сообразно возрасту экстремально революционной. «Табунок» этот, пожалуй, – из того же словесно-смыслового ряда, что и «потрава»: леваки в искусстве делали примерно то же, что большевики в политике и общественном устройстве – и, если не сбрасывали с корабля современности, то топтали все буржуазное и бывшее. Традицию вербального сбрасывания с корабля начали футуристы еще задолго до революции, они же пробовали оседлать революцию криками о том, что они, футуристы, революции наиболее сродни.
Художниками – членами «табунка» были А. Тышлер, Р. Фальк, И. Рабинович, М. Эпштейн и др.40 Сама Н. М. занималась живописью в студиях Александры Экстер и Александра Мурашко41, но училась и у неоклассика М.Л. Бойчука42.
На протяжении всей жизни Надя обращалась на «ты» лишь к друзьям своей киевской молодости, к «жеребцам» и «кобылкам» из этого табунка, да еще к Эренбургу, тоже «киевлянину», хоть и некоренному. да еще к Пастернаку и Мандельштаму43. Ко всем остальным своим взрослым знакомым и собеседникам (а их было превеликое множество за ее долгую жизнь, в том числе и куда более близкие, например, Борис Кузин) она обращалась исключительно на «Вы», точнее на «вы», ибо «Вы» с большой буквы она категорически не писала.
Так же поначалу обращалась она и к Мандельштаму – своему «братику» и «дружку», но все-таки не-киевлянину…

Фантастический Первомай

Указание на конец апреля можно найти и во «Второй книге» Надежды Мандельштам: «По вечерам мы собирались в „Хламе” – ночном клубе художников, литераторов, артистов, музыкантов. „Хлам” помещался в подвале главной гостиницы города, куда поселили приехавших из Харькова правителей второго и третьего ранга. Мандельштаму удалось пристроиться в их поезде, и ему по недоразумению отвели отличный номер в той же гостинице. В первый же вечер он появился в „Хламе”, и мы легко и бездумно сошлись. Своей датой мы считали первое мая девятнадцатого года <…>» (НМ.Т.2. С.40).
Кульминацией мандельштамовского «эмиссарства», как, возможно, и всего большевистского присутствия в Киеве весной 1919 года, стало карнавально яркое празднование Первомая.
Этот день, – быть может, самый важный и самый насыщенный в жизни поэта – сложился из трех разрозненных составляющих.
Утром – поход в Киево-Печерскую Лавру, впечатление – самое удручающее: «…Здесь та же “чрезвычайка”, только “навыворот”. Здесь нет “святости”».
Днем – собственно первомайские торжества и демонстрация на Софийской площади, где разместились не только собор и памятник Хмельницкому, но и цитадель советского правительства. Площадь, да и весь город стараниями добровольцев-авангардистов – тех самых «художников, литераторов, артистов и музыкантов», – изменилась до неузнаваемости.
Через улицы тянулись полотнища с подобающими случаю лозунгами, наспех разрисованными студийцами и студийками Экстер (их развешивали и натягивали накануне ночью сами художники, врываясь – не хуже чекистов и в сопровождении управдомов – в квартиры и со смехом будя их трясущихся от страха обитателей). На той же Софийской, рядом с конным, но всё же бронзовым гетманом встал гипсовый обелиск в честь Октябрьской революции. Тут же, рядом, – и такие же гипсовые – Ленин и Троцкий и еще узенькая фанерная «триумфальная арка», сквозь которую браво прогарцевали конные красноармейцы и опасливо дефилировали пешие силы и все сознательные граждане. Арку огибала колонна открытых грузовиков, на которых артисты разыгрывали подходящие к случаю агитки – своего рода первый лав-парад в честь революции и солидарности трудящихся.
Гипс – этот податливый, но хрупкий и недолговечный материал – вобрал в себя всю хирургию и символику момента. На Крещатике – гипсовый же Карл Маркс, на Красноармейской – такой же Фридрих Энгельс, на Европейской площади – Тарас Шевченко (ну чем не «вождь революции»?), перед Оперой – Карл Либкнехт, на Контрактовой – Роза Люксембург, а возле завода «Арсенал» – Яков Свердлов, еще не сраженный буржуазной «испанкой»44.
Но Мандельштама, стоявшего скорее всего на начальственной трибуне на Софийской, впечатлили не аляповатые фигуры-однодневки, а монументальные стены прекрасного собора. Показывая на них, он сказал Ивневу: «Поверьте, что всё это переживет всё»45.
А вечером того же дня – премьера спектакля по пьесе Лопе де Веги «ФуэнтеОвехуна» («Овечий источник»), поставленного в Соловцовском театре46 Константином Марджановым. Угнетенные испанские средневековые женщины дружно восставали против своих угнетателей и насильников, а в самом конце, плотоядно поводя бедрами, ни с того ни с сего кричали: «Вся власть советам!» Исаак Рабинович, из лучших учеников Экстер, был сценографом спектакля, а одной из двух его ассистенток – Надя Хазина. После представления на поклоны выходили и они, вкушая свою толику успеха – оглушительные аплодисменты и вороха дешевых киевских роз.
Тогда-то, возможно, Осип и увидел ее впервые. Но в тот же вечер состоялась и вторая встреча…
Завершением этого бесконечного дня стало празднованье 26-летия Александра Дейча, критика и переводчика. Отмечалось оно, разумеется, в ХЛАМе. Он спустился вниз и был немедленно приглашен присоединиться к кампании, дружно шумевшей за составленными столиками. За одним из них сидела и Надя Хазина, та самая юная художница из театра, вскидывавшая иногда в его сторону прекрасные и полные насмешливого любопытства голубые глаза.
Мандельштама попросили почитать стихи – и поэт, обычно на публике капризный и заставляющий себя уговаривать, тут же и охотно согласился: «Читал с закрытыми глазами, плыл по ритмам… Открывая глаза, смотрел только на Надю Х.»47. Смотрела на него и она – зрачки в зрачки, дерзко и загадочно улыбаясь…
Разгоряченные, они вышли на улицу (оба курили) – и за столики уже не вернулись. Всю ночь гуляли по притихшему после праздника городу, вышли по Крещатику на Владимирскую горку и, забыв о гипсовых идолах и о вполне осязаемых бандитах и страхах48, кружили аллеями по-над Днепром, встречали рассвет над Трухановым островом. И, не умолкая, говорили – обо всем на свете.
Словно предупреждая о чем-то, Мандельштам рассказывал Наде о Леониде Каннегиссере, своем родственнике и убийце Урицкого, о «гекатомбе трупов», которой на его теракт ответили большевики (НМ. Т.2. С.43–44).
Пробирал холод, и мандельштамовский пиджак перекочевал на Надины плечи. Но со своей задачей не справлялся и как надо не грел. Не беда: через каждые сто метров парочка останавливалась – обнимались, целовались, перешептывались…
Сама Надежда вспоминала об этом так: «В первый же вечер он появился в “Хламе”, и мы легко и бездумно сошлись…» (НМ. Т.2. С.40)
Второго мая в греческой кофейне их «благословил» Владимир Маккавейский, ближайший Надин друг и поэт из семьи богослова: большего для освящения таинства любви между евреем, выкрестом-кальвинистом, и еврейкой, крещеной православной, уж точно не требовалось (НМ. Т.2. С.134-135).
А через полторы недели – 10 мая – была завершена «Черепаха» – стихи ничем еще не потревоженного счастья, где «холодком повеяло высоким от выпукло-девического лба» и где только «мед, вино и молоко».
С того дня 1 мая стало для Осипа и Надежды их датой – как бы сакральной и совершенно свободной от пролетарских коннотаций. Мандельштам вспоминал о ней, например, 23 февраля 1926 года, когда писал: «Надюшок, 1 мая мы опять будем вместе в Киеве и пойдем на ту днепровскую гору тогдашнюю…» (4, 68).
Вспоминали ее и в 38-м, в снежной западне в Саматихе, когда под самое утро 2 мая, ровно в 19-ю годовщину киевской «помолвки», их разбудили энкэвэдэшники и разлучили уже навсегда. «Ночью в часы любви я ловила себя на мысли, – а вдруг сейчас войдут и прервут? Так и случилось первого мая 1938 года, оставив после себя своеобразный след – смесь двух воспоминаний» (НМ. Т.1. С.584). Мандельштама, подталкивая в спину, увели, а все его бумаги покидали в мешок: «Мы не успели ничего сказать друг другу – нас оборвали на полуслове и нам не дали проститься» (НМ. Т.1. С.456).

У красных и белых: Киев – Харьков – Крым

В Киеве Мандельштам провел тогда, в девятнадцатом, еще три с лишним майских недели.
Надя Хазина ввела его в свой круг, – по ее выражению, в «табунок», – киевской богемно-артистической молодежи, по определению и сообразно возрасту экстремально революционной. «Табунок» этот, пожалуй, – из того же словесно-смыслового ряда, что и «потрава»: леваки в искусстве делали примерно то же, что большевики в политике и общественном устройстве – и, если не сбрасывали с корабля современности, то топтали все буржуазное и бывшее. Традицию вербального сбрасывания с корабля начали футуристы еще задолго до революции, они же пробовали оседлать революцию криками о том, что они, футуристы, революции наиболее сродни.
Художниками – членами «табунка» были А. Тышлер, Р. Фальк, И. Рабинович, М. Эпштейн и др. 49 Сама Н. М. занималась живописью в студиях Александры Экстер и Александра Мурашко50, но училась и у неоклассика М.Л. Бойчука51.
На протяжении всей жизни Надя обращалась на «ты» лишь к друзьям своей киевской молодости, к «жеребцам» и «кобылкам» из этого табунка, да еще к Эренбургу, тоже «киевлянину», хоть и некоренному. да еще к Пастернаку и Мандельштаму52. Ко всем остальным своим взрослым знакомым и собеседникам (а их было превеликое множество за ее долгую жизнь, в том числе и куда более близкие, например, Борис Кузин) она обращалась исключительно на «Вы», точнее на «вы», ибо «Вы» с большой буквы она категорически не писала.
Так же поначалу обращалась она и к Мандельштаму – своему «братику» и «дружку», но все-таки не-киевлянину…
Где-то между 21 и 24 мая53 – в сопровождении брата, Ивнева и Шенгели – он уехал в Харьков, хлопотать о командировке в Крым540. Крым был еще красным, но уже стал прифронтовым, так что для поездки туда требовалось разрешение властей. Мандельштам, Ивнев и Шенгели обратились напрямую к Николаю Алесееевичу Скрипнику (1872-1933) – первому лицу в харьковском большевистском правительстве55.
Первое лицо лично приняло эту троицу: «Георгий Шенгели со свойственной ему педантичностью составил чуть ли не меморандум, в котором напыщенно и претенциозно изложил по пунктам необходимость нашей поездки в Крым с целью пропаганды советского искусства в городах, только что освобожденных от белых.
О. Э. и я сидели молча в качестве „свидетелей”, а Шенгели разливался соловьем, приободренный тем, что комиссар слушал его очень внимательно. Мне помнится, что он говорил очень долго и сугубо деловито; наконец, он кончил.
Загипнотизированные деловитостью его тона, мы ожидали, что комиссар ответит в том же духе. Каково же было наше изумление (и до некоторой степени конфуз), когда он улыбнулся и произнес с лукавой мягкостью: „Поэтам захотелось к морю. Ну, что ж, поезжайте”. И тут же написал нам пропуск»56.
Однако в Крым уехал тогда один только Ивнев, да еще Петников, служивший в Политуправлении Красной Армии57.
Сколько времени тогда прокантовался в Харькове Мандельштам неизвестно, но едва ли много. Подозреваю, что он ждал там новостей с фронтов и свою Надю: не дождавшись же, – развернулся и возвратился к ней и за ней.
Заселиться в «Континенталь» на этот раз уже не удалось, но братьев приютил кабинет Надиного отца: известный киевский адвокат и присяжный поверенный Яков Аркадьевич Хазин жил в двух шагах от «Континенталя», на углу улиц Меринговской58 и Новой. Его рассказы из адвокатской практики несли в себе, по выражению его будущего зятя, дух «десятых годов» и запали в его память настолько, что через десять лет готовы бы стать канвою повести «Фагот», так и не написанной.
Этот медовый визит растянулся месяца на полтора-два. Он длился бы и подольше, когда б 31 августа 1919 года Добровольческая армия59 – и, отдельно от нее, части Директории – не выбили из Киева красных60.
Именно об этом дне старший из братьев вспоминал в Воронеже:

Как по улицам Киева-Вия
Ищет мужа не знаю чья жинка,
И на щеки ее восковые
Ни одна не скатилась слезинка.

Не гадают цыганочки кралям,
Не играют в Купеческом скрипки,
На Крещатике лошади пали,
Пахнут смертью господские Липки.

Уходили с последним трамваем
Прямо за город красноармейцы,
И шинель прокричала сырая:
– Мы вернемся еще – разумейте…

Перед отступлением чекисты устроили массовые казни (в Липках, в «господских Липках», находилась городская ЧК), и взбешенный город после их ухода сводил счеты. Особенно доставалось, конечно, евреям, начались погромы. Во «Второй книге» Надежда Мандельштам пишет: «Нам пришлось видеть из <…> окна, выходившего на городскую Думу, как разъяренная толпа после прихода белых ловила рыжих женщин и буквально разрывала их на части с криком, что это чекистка Роза. На наших глазах уничтожили нескольких женщин. <…> Вой стоял по всем улицам. На улицах валялись трупы. Это было озверение гражданской войны» (НМ. Т.2. С.46).
Итак, 31 августа Осип и Шура Мандельштамы, собравшись в несколько минут, бежали из белого Киева. Куда? – В Харьков, в белый уже Харьков! Они воспользовались «…неожиданной оказией – на Харьков отправляли специальный вагон с актерами. Все власти любили актеров – красные и белые» (НМ. Т.2. С.46).
Надя и на этот раз не уехала. Но на прощанье подарила О.М. свою фотографию с надписью: «Дорогому Осе на память о будущей встрече»61. Встреча эта, по плану, намечалась в Харькове, куда Н.М. должна была приехать в обществе Эренбургов. Плану, однако, не суждено было осуществиться, так что встреча, хотя и состоялась, но с порядочным опозданием – года так в полтора.
Ося и Надя часто друг другу писали, но сохранилось только четыре письма – Н.М. к О.М.62 В них она называет его «милым», «милым братиком» или «милым дружком». В сентябре она всё еще ищет оказию в Харьков или в Крым и всё ждет от своего милого телеграмму. Он и отправил ее 18 сентября из Коктебеля, но пришла она только… 13 октября: все имевшиеся оказии к этому времени были упущены.
Из писем понятно, что они договаривались встретиться в Харькове, – в конце октября она пишет: «Посылаю вам письмо с Исааком [Рабиновичем]. Вы его встретите в Харькове…». А вот – в ноябре: «Если удастся, я выеду в Харьков, и в Харькове буду ждать инструкций, ехать ли в Крым или ждать вас в Харькове»63, – но почта при белых работала так же плохо, как и при красных, и все эти встречи сорвались.
Но на самом деле Надя и не хочет никуда уезжать – и то зовет его к себе в Киев, то, описывая киевские трудности, отговаривает от этого и тут же, через строчку, снова зовет. «Я обещала приехать в Крым с Эренбургами, но не решилась – за порогом дома лилась кровь» (НМ. Т.2. С.46).
Харьков был уже давно, с 24 июня, под белыми, жизнь в нем вошла в свою колею. Крым, куда так рвались Мандельштамы, к слову сказать, тоже уже давно, с конца июня, побелел. Где-то между 11 и 17 сентября, проехав через Ростов, братья уже прибыли в Крым.
Мандельштама же ждала его причерноморская одиссея – с двумя арестами (в Феодосии и Батуме), с утратой старых и обретением новых друзей, с хождением по Евксинскому Понту на утлой барже и – с золотым руном новых стихов!

Недалеко до Смирны и Багдада,
Но трудно плыть, а звезды всюду те же.

Postscriptum

1 мая 2019 года миновало столетие со дня встречи и знакомства в Киеве петербуржца Осипа Мандельштама и киевлянки Надежды Хазиной. Это была любовь с первого взгляда, неотрывная от топографии Киева – города, в котором произошла эта встреча.
Осип Мандельштам, один из величайших русских поэтов XX столетия, 19 лет из своей 47-летней жизни счастливо прожил со своей женой, Надеждой, являя с ней гармоничный жизненный симбиоз.
Он посвящал ей замечательные стихи – как же иначе?
Она – посвятила его стихам и его памяти всю свою 80-летнюю героическую жизнь.
Сберегла, в том числе в собственной памяти, корпус поздних стихов, запустила их в самиздат и в тамиздат, сохранила и собрала архив поэта и передала его на хранение в Принстонский университет. Кроме того, сама переложилась в писателя: ее мемуары – не только свидетельство близкого человека и вовсе не приложение к собранию сочинений мужа, а беспощадный анализ времени, в котором ей и Осипу Мандельштаму выпало жить, и великолепная русская проза сама по себе.
Второй такой «пары» мировая история литературы не знает.


1 Глава из биографии О. Э. Мандельштама, над которой автор работает для издательства «Вита Нова» (Санкт-Петербург). В тексте приводятся ссылки на следующие издания: Мандельштам О. Собрание сочинений: В 4 т. М.: Арт-Бизнес-Центр, 1993–1997 (тома и страницы – в скобках, арабскими цифрами); Мандельштам Н. Собрание сочинений: В 2 т. / Редакторы-составители: С. В. Василенко, П. М. Нерлер, Ю. Л. Фрейдин. Екатеринбург: Гонзо (при участии Мандельштамовского общества), 2014 («НМ» с указанием тома и страниц арабскими цифрами). Ивнев, 2008. – Рюрик Ивнев. С Осипом Мандельштамом на Украине / Публ. Н. Леонтьева // Сохрани мою речь. Вып. 4/1.М.: РГГУ, 2008. С.120-132. Кроме того, используются следующие аббревиатуры: БУП – Бюро украинской печати при Совнаркоме Украины; РГАЛИ – Российский государственный архив литературы и искусства; ЦДАВОУ – Центральный государственный архив высших органов власти и управления Украины, Киев.

2 Впрочем, и погибли оба почти одновременно!

3 С 1938 г. издательство «Искусство».

4 Осип Мандельштам в «Мемуарах» Рюрика Ивнева // «Сохрани мою речь…»: Сборник. Составители П. Нерлер, А. Никитаев. М.: Обновление, 1991. Затем, в расширенном виде, в: Ивнев, 2008.С.120 –132.

5 Ивнев Р. О Сергее Есенине // Р. Ивнев. Часы и голоса. Стихи. Воспоминания. М.: Советская Россия, 1978. С. 166.

6 Ивнев, 2008. С.121-122.

7 Установлено М. Красиковым и участниками проекта «Харьковские дворики» Этнографического музея «Слобожанськіскарби» им. Г. Хоткевича при Политехническом университете (см.: Воротинский В. Поэты нашего двора // В сети: http://timeua.info/150212/55307.html ).

8 В 1930-е гг. за «Шкатулочкой», как за человеком, пришли и забрали в НКВД, где, естественно, замордовали и изуродовали, надстроив два этажа и снеся стеклянный купол-башню, до неузнаваемости изменив фасад и закрасив все стены в подъездах.

9 На месте того дома сейчас другой, построенный в 1948-м.

10 Александр Капитонович Гастев возглавлял еще более безграничное учреждение –  всеукраинский Совет искусств(!). Наркомпросом был Владимир Петрович Затонский.

11 Петников Г. Страничка воспоминаний (Осип Мандельштам). Предисловие, публикация и примечания П. Поберезкиной // TorontoSlavicQuarterly. 2012. No 40. С. 319 –323 (воспоминания написаны в 1963 г. по просьбе Н.И. Харджиева).

12 Цит. по: Поберезкина П. Мандельштам и киевская печать: предварительные заметки // Корни, побеги, плоды…: Мандельштамовские дни в Варшаве. В 2 ч. Ч. 1. М., РГГУ, 2014. С. 215.

13 Последний номер – вместе с Чапыгиным.

14 Лившиц Б. В цитадели революционного слова // Пути творчества. Харьков, 1919. № 5.

15 Официально украинской столицей Харьков перебывал трижды: с декабря 1917-го по январь 1918-го – Украинской народной республики Советов, в феврале – марте 1918-го – Донецко-Криворожской советской республики и, наконец, с 19 декабря 1919-го по 1934-й – Украинской социалистической советской республики.

16 В Центральном государственном архиве высших органов власти и управления Украины имеются материалы БУПа (ЦДАВО Украины. Ф. 1738. Оп. 1. Д. 50, 51, 60). Первооткрывателем этого комплекса документов является П.Е. Поберезкина (см.: Поберезкина П.Е. Литературные рекомендации Бюро украинской печати (1919 г.) // Кормановские чтения: Статьи и материалы Межвуз. науч. конф. (Ижевск, апрель, 2010). Ижевск: УдГУ, 2010. Вып. 9.
С. 247-255).

17 Похоронен на Новодевичьем (участок 135. 53-3-3). См. пост его внучки: https://www.facebook.com/notes/veronica-luxembourg/dont-cry-for-me-ukraine/706193139403266/

18 ЦДАВО Украины. Ф. 1738. Оп. 1. Д. 60. Л. 124.?

19 ЦДАВОУ. Ф. 1738. Оп. 1. Д. 60. Л. 66.

20 Его удостоверение сотрудника Литературно-агитационного отдела Бюро Печати при СНК Украины за № 1142 датировано 20 марта. (Там же. Л.105).

21 ЦДАВОУ. Ф. 1738. Оп. 1. Д. 60. Л. 133.

22 Там же. Л. 149.

23 ЦДАВОУ. Ф. 1738. Оп. 1. Д. 60. Л. 169.

24 См.: Поберезкина П. Мандельштам и киевская печать: предварительные заметки // Корни, побеги, плоды…: Мандельштамовские дни в Варшаве. В 2 ч. Ч. 1. М., РГГУ, 2014. С. 215. Со ссылкой на: Вести Совета Комиссаров Правобережной (Юго-Западных) жел. д. Киев. 1919. № 4. 15 апреля. С. 3.

25 В 1917–1918 гг. наркомпрод РСФСР.

26 И скорее с Магидовым, коль скоро его имя не возникает в предварительной программе «Вечера искусств» 14 апреля (см. ниже).

27 ЦДАВОУ. Ф. 1738. Оп. 1. Д. 60. Л. 169.

28 Там же. Л. 209.

29 Петников Г. Страничка воспоминаний (Осип Мандельштам). Предисловие, публикация и примечания П. Поберезкиной // TorontoSlavicQuarterly. 2012. No 40. P.319-323.

30 Вера Вертер-Жукова, жена Б. Лившица.

31 Там же. Л. 10, 16. Записи от 2 и от 5 апреля 1919 г.

32 ЦДАВОУ. Ф. 1738. Оп. 1. Д. 49. Л. 13-14.

33 Ср.: «Названия поэтических групп соперничали с именами звезд и римских богов второго сорта» (Ушаков Н. Киев и его окрестности // Ветер Украины: Альманах Ассоциации революционных русских писателей. Киев, 1929. Кн.1. С. 122-123).

34 ЦДАВОУ. Ф. 1738. Оп. 1. Д. 49. Л.14.

35 Ушаков Н. Киев и его окрестности // Ветер Украины: Альманах Ассоциации революционных русских писателей. Киев, 1929. Кн.1. С. 122–123.

36 Там же. Л. 32.

37 РГАЛИ. Ф.1336. Оп.1. Д.1. Л.25.

38 ЦДАВОУ. Ф. 1738. Оп. 1. Д. 49. Л.44-55.

39 Александр Маркович Дубянский – Берте Давидовне Дубянской (НРБ. Ф.1170. Д.113). Этот же человек писал 15/ 29 января о том, что был арестован деникинской контрразведкой 2 сентября 1918 г. по обвинению в сочувствии советской власти. 1 октября, во время налета большевиков на Киев политические бежали из тюрьмы. «Вообще время добровольцев – это сплошные еврейские погромы, сплошной грабеж и взяточничество, и расстрелы. Абраша Каменский был арестован со мной за то, что ночевал у меня эту ночь. Но ему удалось, благодаря взяткам, освободиться через 2 недели. <…> Я теперь член коллегии отдела искусств и председатель Музыкального комитета (то, что Лурье в Петербурге), кроме того, уполномоченный от отдела искусства по всем высшим музыкально-учебным заведениям Украины., директор студии Высшего искусства фортепианной игры, тов. Председателя Скрябинского общества. <…> Теперь зато при советской власти я знаю, что меня никто не смеет арестовать, сделать обыск и т.д.» (sic!)

40 Петровский М. Киевский роман О. Мандельштама // Петровский М. Городу и миру. Киевские очерки. Киев,1990. С. 235–264.

41 Осип и Надежда, 2002.С. 409.

42 Горбачёв Д. Три вечера с бойчукистами // Малевич. Классический авангард. Витебск. Вып. 10. Минск: Экономпресс, 2008. С. 193–194; Дмитриева М. От этнографии до эстетики. Теоретические позиции Культур-лиги и еврейский художественный дискурс // Культур-лiга. Художнiй авангард 1910–1920-х рокiв. [Киев]. 2007. С. 55.

43 Впрочем, на «ты» была она и с Пастернаком.

44 Председатель ВЦИК Я.М. Свердлов умер 16 марта 1919 г., заразившись гриппом по дороге из Харькова в Москву.

45 Ивнев, 2008. С. 124.

46 См.: Ивнев, 2008. С. 125 (Соловцовский – это нынешний Театр им. И. Франко).

47 Дейч А. Две дневниковые записи / Публ. Е. Дейч // Сохрани мою речь. Вып. 3/2. М., 2000. С. 146.

48 Спустя полтора месяца, 14 июня, бандиты, например, застрелили А. А. Мурашко.

49 Петровский М. Киевский роман О. Мандельштама // Петровский М. Городу и миру. Киевские очерки. Киев,1990. С. 235–264.

50 Осип и Надежда, 2002.С. 409.

51 Горбачёв Д. Три вечера с бойчукистами // Малевич. Классический авангард. Витебск. Вып. 10. Минск: Экономпресс, 2008. С. 193–194; Дмитриева М. От этнографии до эстетики. Теоретические позиции Культур-лиги и еврейский художественный дискурс // Культур-лiга. Художнiй авангард 1910–1920-х рокiв. [Киев]. 2007. С. 55.

52 Впрочем, на «ты» была она и с Пастернаком.

53 Ср. запись в дневнике А. Дейча от 23 мая 1919: «Надя хотела повести его на “Овечий источник”» (Дейч А. Две дневниковые записи / Публ. Е. Дейч // Сохрани мою речь. Вып. 3/2. М., 2000. С. 146).

54 Ивнев, 2008. С. 132 (запись от 22 мая 1919 г.).

55 В журнальной версии воспоминаний Рюрика Ивнева он назван военным комендантом Харькова (Кодры. 1988. № 2. С. 109). Возможно, но тогдашним должностям Скрыпника – этого комиссара от Ленина в «незалежной» Украине – буквально было несть числа.

56 Там же. С. 49 – 50.

57 Ивнев, 2008. С. 132.

58 Ныне ул. М. Заньковецкой.

59 Точнее, уже Вооруженные силы Юга России (ВСЮР).

60 Одновременно с Деникиным, с другой стороны, в город входили войска украинской Директории, Галицкая армия и армия УНР, но назавтра Деникин расправился с ними.

61 Цит. по неподписанному комментарию Ю. Л. Фрейдина в заметке «Надежда Яковлевна Мандельштам. Фотографии и биография», помещенной без пагинации на четвертой странице иллюстративной вклейки между с. 272 и с. 273 в сб.: Смерть и бессмертие поэта. Материалы международной научной конференции, посвященной 60-летию со дня гибели О.Э. Мандельштама (Москва, 28–29 декабря 1998 г.). / Записки Мандельштамовского общества.
Т. 11. М.: РГГУ, 2001. Вклейка открывается именно этой фотографией.

62 «Посмотрим, кто кого переупрямит…». Надежда Яковлевна Мандельштам в письмах, воспоминаниях, свидетельствах / Сост.: П. Нерлер. М., 2015. С.41–44.

63 Там же. С.42.