1 Сковорода Г.С. Сад божественных песней, прозябший из зёрен Священного Писания. Песнь 10-я // Сковорода Григорій. Повне зібрання творів у 2-х т. Т. 2. Проза. Поезія. Переклади. Листи. Різне / Пер. російською мовою Р. Кисельова, за участі М. Кашуби та Я. Стратій, під ред. С. Йосипенка. – К.: Богуславкнига, 2012. – 488 с. – кол. вклейка 16 с. (рос. мовою). – С. 205.

Жить современностью не скучно, но гораздо веселей, выпадая из неё, жить тем, что уже «было» в традиции и почти не изменилось с весьма далёких от нас времён. В таком общении с прошлым мне нравится напоминать современникам о некоторых уже случившихся историях (или легендах), сколь древних, столь и современных. Одна из них повествует о взаимном непонимании и неприятии позиций друг друга в вопросах миропонимания (скажу так) двух авторитетных мыслителей. Один мыслил об «идеальном государстве», способном разрешить противоречия существующих и, конечно, несовершенных государственных устройств. А другой утверждал, что лучше жить по собственно человеческой природе, вне государства, которое само по себе не делает людей нравственными и законопослушными, и что есть только одно «совершенное» государство – космический универсум – в нём человек пребывает и за него он в ответе.

Вот в этом контексте разномыслия и позволил себе однажды философ Платон иронично отозваться о философе Диогене – мол, тот похож на Сократа, сошедшего, однако, с ума. На что мудрый киник, нисколько не раздумывая, как гласит легенда, отвечал: «Я вовсе не сумасшедший, только ум мой не таков, как у вас».

Действительно, уж слишком разными были эти великие «умы». Один все свои надежды на сохранение человечности в обществе связывал с политическим институтом, продвинутым, «европейским» (как сказали бы в наше время), не способным карать учёного мужа за свойственное такому уму, неотделимое от него «преступление» – умение мыслить, тем самым быть мудрым. Напомню, что именно неправедная смерть учителя Платона Сократа, совершённая по приговору, подчеркну, «демократического» суда – одно из страшных жизненных потрясений молодого философа. Неудивительно, что после этой трагедии ум Платона направлен на такие изменения общества, которые призваны были не допустить «повторения» свершившейся в 399 г. до н.э. жуткой казни за праведность.

Другой же ум полагался не на социальные институты – для него «институтом» была дружба людей, оберегающих свою человечность от всяческих недостойных их соблазнов – погони за богатством, безмерными наслаждениями, карьерой и т.п. Философ не верил в «эффективность» внешних регуляторов поведения, то есть законов. Ведь добрые люди, как пояснял, в законах не нуждаются, а недобрых – законы не улучшают, так как они всегда найдут способ эти законы обойти. Вот и ходил афинский мудрец по родному городу, нравственно исковерканному хаосом Пелопонесской войны, среди бела дня с зажженным фонарём, всматриваясь в каждого и неизменно приговаривая: «Человека ищу!». Что изменилось с тех пор? Не устали ли искать и находим ли тех, кто поистине человечны и добры? Вопрос, конечно, риторический.

Прошу простить меня, уважаемый читатель, за вольный пересказ причин взаимного неприятия двух великих умов древности, хотя бы потому, что смысл их позиций неискажён, да к тому же и неизвестно достоверно, что послужило непосредственной причиной переданных в легенде суждений философов. Тем не менее, предмет этих, казалось бы, далёких от современной жизни разногласий философов, как бы это и не выглядело странным ныне, остался современному человечеству в наследство. Оставим пока в стороне (возможно, до следующего доверительного разговора о прошлом опыте бытия) вопрос о законе (каким ему быть и каким он бывает – за этой темой, если разобраться, скрывается вся история человечества) и поговорим на другие, не менее актуальные темы.

За разногласиями великих я вижу современные, по сути, проблемы, к примеру, такие как соотношение, сообщение, взаимосвязь, противостояние политики и культуры, абстрактной идеи и конкретного человека, живущего здесь и теперь. Вечный вопрос – что считать приоритетным началом в социальном созидании – отдельную личность с её особенными интересами, духовно-культурными запросами, не укладывающуюся по сути своей ни в одно идейное «ложе», или сконструированную искусственно (пусть и весьма замечательно в чьих-то умах) идею якобы «всеобщего» блага? Плохо, когда политика поглощает культуру, считая, что ею можно «управлять» или командовать, не ставя вопрос о том, а, может быть, культура «взращивается», подобно саду, который нуждается только в одном – неизменной любви и заботе. В некоторых умах эти, увы, столь разнонаправленные действия, имеют свойство отождествляться или просто не замечаться. Но не менее плоха и ситуация, когда политика перестаёт видеть культуру во всей её целостности и многообразии, вытягивая из неё только утилитарно или идеологически «важное» для себя, создавая на остатках таким образом убиваемой культуры не свойственные ей, не нужные носителям культурных традиций идеологемы. Не задумываясь о сути этих проблем, строить социальный мир, конечно, можно – вот только построить нельзя…

Однако, повествуя о давней истории, в первую очередь, мне важно было подчеркнуть – люди действительно мыслят по-разному (если, конечно, мыслят). Эта разность определяется не только их индивидуальными особенностями, культурой, воспитанием, «идолами пещеры» (как сказал бы Ф. Бэкон) или обстоятельствами жизни (ведь в дворцах мыслят иначе, нежели в хижинах, согласно Л. Фейербаху), но и интеллектуальными традициями мышления, выработанными в определённые исторические эпохи и присутствующими (хотя и не всегда сохраняющими своё значение) в культуре навсегда. Вот и Григорий Савич поистине об этом же: «Всяка имѣет свой ум голова…» – и никуда, как будто, отсюда не деться… Да и можно ли их, эти столь разные «умы» и «головы», если не примирить, то хоть как-то бы согласовать, «умиротворить», дабы не отравляли бы они жизнь, часто – незрелыми, но при этом настырно требовательными в своих претензиях к «миру людей», суждениями?

Отсюда важно понимать, как человек мыслит, какие культуры мышления выработаны человечеством и какие «говорят» в нём самом или в определённом человеческом сообществе. Поставленная задача, конечно, неподъёмна и не решается «одноразово», тем не менее, она заслуживает очередного к себе внимания. Коснёмся поэтому её отдельных, важнейших, на наш взгляд, аспектов.

Прежде всего, подчеркнём, что в любую эпоху опосредованным «субъектом» социокультурных отношений, развивающим общество гуманно или, напротив, тянущим его в пропасть бесчеловечности, выступал и выступает определённый тип мышления. В этом смысле очень удачно выразился один из философских гениев советского времени М.К. Мамардашвили:

«Цивилизация есть способ обеспечения … “поддержек” мышления»2. А вот для того, «чтобы мыслить, – утверждал он, – необходимо мочь собрать несвязанные для большинства людей вещи и держать их собранными. К сожалению, большинство людей по-прежнему, как и всегда, мало к чему сами по себе способны и ничего не знают, кроме хаоса и случайности. Умеют лишь звериные тропы пролагать в лесу смутных образов и понятий»3. Скажем честно, точная, хотя и малоприятная оценка усилий современной цивилизации по поддержке мышления.

Однако беда ещё бóльшая, на наш взгляд, в том, что в обществе, особенно современном украинском, всё громче слышен «голос» мышления «архаического». Последнее, рождаясь в исторически первой культурной традиции – мифологии, когда, по сути, ещё и не было собственно «мышления», тем не менее, именно это протомышление стало весьма удобной технологической «матрицей» работы с человеческим сознанием ныне. Понятно, что речь здесь идёт о некоей тенденции развития современного глобального мира, выстраивающего свои мифологемы. К примеру, «технологически» несложно «методично» и упорно принуждать сознание размышлять о возможности исторического «переноса» тех или иных продуктивно работающих (где-то…) социальных институтов (или ценностей) в любую страну («забывая» при этом указывать, что институты создаются, а ценности вырабатываются исключительно собственными усилиями того или иного сообщества); о построении «единой», прогрессивно работающей в любом регионе экономической модели общественного «процветания», или предметом рассуждения может быть не менее популярная ныне мифологема цивилизованно творимого «порядка» из искусственно создаваемого хаоса (но где и когда установки, образно говоря, на «гуляй, поле» приводили к позитивным результатам?).

Напомню, что ещё совсем недавно, каких-то два-три десятилетия назад, можно было наблюдать мощную критику «модерной» философской культуры, с характерным для неё универсалистским категориальным мышлением, которое якобы однозначно открывало путь к идеологическому тоталитаризму, утопическим проектам реформирования обществ, репрессивным социальным практикам и т.п. Однако, чем завершилась эта критика? По сути, исчезновением культуры проблемного мышления, родившегося во многом благодаря именно модерной (или классической) философской традиции. Сменившая её культура «постмодерна» смогла стать «негацией» своей предшественницы, индивидуальной формой «сопротивления» единичного всеобщему, «культом» плюрального, «распространителем» прав на особое, независимое, уникальное, личностное. Однако ею не был выработан социальный «механизм» защиты, согласования этих (конечно, важных для человеческого бытия) начал в общественном целом. На этом фоне от «общего» (якобы безличностного) мышления «модерна» легко можно было прийти к некритичному мифологическому «мышлению».

То есть, «монологическое» мышление классического идеалистического трансцендентализма исторически не сменилось неклассическим диалогом интерпретативного, аргументированного, консенсусного мышления, на что полагалась философия минувшего века. Политические идеологии, опиравшиеся с конца XVIII века на «общие» идеи (на самом деле – и на универсальное мышление), сменились идеологиями, ориентированными уже не столь на «рацио», теоретическую критику существующего порядка и одновременно поиск аргументированного выхода из негативных социальных обстоятельств, а на такое «общее», как социальный миф.

_______

Мамардашвили М. Сознание и цивилизация : Выступления и доклады. – СПб.: Издательская группа «Лениздат», «Команда А». 2014. – 384 с. – С. 23.

Там же.

Следствием этого процесса не могла не стать подмена концептуально-теоретического мышления, понимания действительности логическими средствами, чувственно-образными представлениями о ней, характерными для мифо«логики». Мифологическое «мышление» демонстрирует умение «накапливать» чувственные представления о мире и переживания мира в сознании, но оно не ведёт человеческий «ум» к решению также накопляющихся проблем. Имеет место лишь непредсказуемый выброс политической «энергии», как правило, не ведущий к какому-то положительному результату. Движение «повторения» проблем и социально-политических ситуаций при установке на мифологию как тип «мышления» обеспечено, но это, увы, не видится отдельными умами. Возможно, этим и объясняется столь сильное желание в определённой части общества всё «новых» и «новых» майданов как средств разрешения социальных противоречий? Как будто «сызнова» начать автоматически означает – будет «по-другому».

Отмечу, что миф – это не просто мировоззрение первичной «общинной» коллективности, но и универсальная форма освоения мира. Поэтому неслучайно элементы мифологии оседают в народных сказках, обрядах, традициях и культурах, религиозном сознании, искусстве, морали, создавая «правила жизни» человека среди людей. Природа же мифологического сознания устроена таким образом, что ключевую роль в нём играет способность человека к воображению, удвоению реальности. Это наблюдается как при формировании элементарных представлений, образующих целостность чувственного образа предмета или процесса, так и при сложных чувственных переживаниях, создающих образ мира в целом или мечту, а может содержащих и несбыточную надежду на возможность иного мира. Из всех этих простых и сложных образов, рождающихся реальностью или весьма далёких от неё, создаётся возможность (впервые в культуре явленная мифологией) рождать параллельные «миры», в которых присутствует уже не собственно реальность как таковая, а и что-то мнимое, иллюзорное, но при этом и как-то связанное с реальностью.

В этом плане, в отличие от других мировоззренческих форм, мифологическая «картина мира» является настолько «прозрачной» относительно действительного мира, что воспринимается тождественной реальности. Эта особенность первичного типа сознания, безусловно, продлила на много веков устойчивость, жизнеспособность, действенность мифологии, что проявляется, и по сей день, в культуре. Неважно, будут ли это слова поэта, утверждающие характерную для мифологического восприятия неразличимость человека и мира, человека и коллектива, возможность существования человека в единении со всем и всеми: «Час тоски невыразимой!.. / Всё во мне, и я во всём!..» (Ф.И. Тютчев. Тени сизые смесились…). Или же в нашем мировосприятии мы «вернёмся» в своём представлении о времени к мифической его трактовке как «вечного возвращения», где совсем не будут различаться временные модусы, как это сделал Г. Маркес в своём знаменитом романе о столетнем человеческом одиночестве. Главное, что в нашем воображении может существовать подлинно значимое для нас, в реальность которого мы желаем верить. При этом какие-то доказательства, учёт объективных оснований, реальной возможности или невозможности существования важных для нас феноменов, наличие или отсутствие причин для этой нашей веры – всё это не играет никакой роли.

В способности к воображению сознание как бы раздваивается и «удваивается», и в этой «двойственности» кроется как позитивность мифологических образов, которые продуктивно работают, допустим, в искусстве, так и негативность их в силу, скорее, разрушительного действия, например, в утопиях, в которых желание «нового» мира обязательно входит в жесточайшее противостояние с культурно-исторической традицией.

В современном обществе функцию мифа, хотя понятно, что со значительными оговорками и в специфическом смысле, может выполнять не только искусство, но и наука. Ведь последняя также не чужда соблазну, к примеру, в историческом, политологическом, социологическом, экономическом или философском дискурсах опереться на мифологически (в той или иной мере) интерпретированную реальность, которая закономерно становится в этих рассуждениях псевдореальностью. Так, всякий раз, когда приходится наблюдать отрыв в анализе от действительного положения дел и образные «зарисовки» того, как обязательно будет «хорошо» (причём всем!) в будущем, имеет место мифоподобное мышление. Причём, условий для такой веры в светлое будущее требуется немного. Надо только, к примеру, «объединиться» (хотя оснований для этого и не наблюдается или уж слишком они сомнительны), то есть стать всем как одному «едиными» или за«едиными» – и уж тогда наверняка «присоединимся» (или присоединим), «получим», «приобретём», «искореним» и т.д., наконец «заживём» в благостном, милостливом, идиллическом, желанном для «всех» мире, причём без всяческих усилий с нашей стороны, без напряжённого труда ради желаемого общего результата.

Конечно, в подобных рассуждениях имеем дело с ложной интерпретацией реальности, с мифологического порядка внушением, что заводит сознание в «тупики» нерешения проблем человека и общества. В этих обстоятельствах поистине прав мудрец, утверждавший, что «духовный человек почти так же жаждет истин, которые причиняют ему боль, как дураки – истин, которые им льстят»4.

_______

Манн Т. Аристократия духа. Сборник очерков, статей и эссе / Томас Манн; [пер. с нем. С. Апта, В. Бакусева и др.]. – М.: Культурная революция, 2009. – 368 с. – (Классики современности). – С. 293.

Ещё трагичнее воспринимается мир, когда в мифоподобных дискурсах приходится наблюдать выписывание «сюжетов» почти непреодолимых препятствий на пути к желаемому «общему» благу. Здесь имеет место уже не только апелляция к чувственно-образным переживаниям конкретных ситуаций и проблем, препятствующих движению к «идеальному» общественному состоянию. В этих мифах содержится весьма яркое (в конкретных образах!) описание разного рода живых (подчеркну, живых!) «помех» – в лице «врагов», «негодяев», «предателей», «ничтожеств», «мерзавцев» и т.д. и т.п. (список можно продолжать и продолжать), якобы препятствующих желаемому движению вперёд, к выстраданному «нами» счастью. Да и действительно, а если не «они» (выше перечисленные), то кто виноват, что «счастье» замедляет своё движение к нам, праведным? Кто, если не «они», притесняют, препятствуют, угнетают, вытесняют, зажимают, не позволяют, разрушают, стремятся к чему-то иному, «нам» неведомому и для «нас» незначимому? Если не «они», то кто противостоит «нам», желающим света и добра?

Увы, но такое мифологическое «мышление» не умеет сомневаться, оглядываться на содеянное и критически честно анализировать собственные действия, оно не знает абстрактного уровня понимания, отсюда – и не терпит иных суждений, искажая, тем самым, естественное для интеллектуальной культуры желание истинности, невымышленного знания о прошлом, действительного понимания современного социального мира, его проблем и перспектив развития. Ему чужды и горькие раскаяния о содеянном, так как такое мышление не способно понимать, значит – и осознавать исторически упущенное, причём в силу собственного неразумия. В этом отношении трагично звучат слова одного из великих гуманистов ХХ века Т. Манна, очень точно подметившего следствия деятельности прельщённого социальной мифологией человека, удовлетворяющегося в сложных исторических обстоятельствах простыми решениями, потому что он не хочет да и не умеет рассуждать (даже элементарный здравый смысл не приживается в таком «уме»), не желает видеть реальность, достигать понимания сложных вещей сложными же интеллектуальными средствами, отсюда вполне закономерно делается вывод: «… нашему времени удалось извратить очень многое: национальность, социализм… миф, жизненную философию, иррациональность, веру, молодость, революцию и что угодно»5.

Конечно, мифология не имела и не имеет однозначно положительного или отрицательного измерения, но её можно использовать в социокультурном мире как в негативных, так и в положительных смыслах. Опасность и отрицательные последствия определённым образом сконструированных мифов возникают тогда, когда их используют в несоответствующих духовной культуре, исторической традиции, народной памяти политических технологиях; когда они «успешно» срабатывают, будучи направленными то ли против определённой группы людей, то ли общества в целом. Такая технологическая игра на человеческих чувствах приводит к тому, что «одни» люди становятся идеологическим «инструментом» искусственно созданного мифа, направленного не просто на установление «нового» общественного «порядка» (новых форм социальных институтов, новых правил политической игры и т.д.), а против «других» людей – это действие не может не завершаться прославлением одних и расчеловечиванием других, прежде всего ради расправы над ними; не может не провоцировать ситуацию явного или скрытого противостояния людей, заметьте, не идей (которые могли бы быть предметом обсуждения, диалога, аргументированного консенсусного решения), а именно людей.

Именно в этом, на мой взгляд, и проявляется наибольшая опасность скатывания любых интерпретаций истории конкретных обществ, вопросов общественного бытия и т.д. в мифодискурс. Конечно, верить легче, чем знать и понимать, чем принимать неудобную правду и пытаться находить выход даже из «безысходности». Однако цивилизация, культура держится мышлением развитым. Так не слишком ли расточительно современному человеку не помнить, что миф «продуктивно» работает там, где плохо мыслят…

***

Разговор, конечно, не окончен. И всё же. Можно ли ответить на вопрос, а какой всё-таки «ум» говорит в нас? В общем-то, ответ прост: над решением этого вопроса каждый работает самостоятельно. Одному важно прислушаться к словам поэта, приняв их как жизненное кредо: «Во всём мне хочется дойти / До самой сути. / В работе, в поисках пути, / В сердечной смуте. / До сущности протекших дней, / До их причины, / До оснований, до корней, / До сердцевины…» (Б. Пастернак). А другому вполне «комфортно», вглядываясь в красочно и завлекательно выписанную «картину» жизни, чувственно-образно принять её за «истину», зашагав намеченным кем-то путём вместе с другими, не менее доверчивыми людьми.

Нельзя не сказать и о том, что и каждое общество (как сообщество многих) также умеет говорить определённым «умом», конечно, в зависимости от того, для какой культуры мышления и какие «поддержки» оно находит. Общественный «ум» проявляет себя прежде всего в сфере политики – осознанием и решением (или неосознанием и нерешением) своих стратегических и тактических задач; беспокойством (или небеспокойством) о развитии культуры мышления, соответствующей интеллектуальным историческим достижениям человечества; доверием (или недоверием) к гражданам, заботой (или незаботой) о них и их духовно-культурных потребностях, независимо от того, сколь бы разными сами граждане и их интересы не были.

_______

Там же. – С. 294.