Век мой, зверь мой, кто сумеет
Заглянуть в твои зрачки
И своею кровью склеит
Двух столетий позвонки?

…И с бессмысленной улыбкой
Вспять глядишь, жесток и слаб,
Словно зверь когда-то гибкий,
На следы своих же лап.

Кровь — строительница хлещет
Горлом из земных вещей,
И горящей рыбой мещет

В берег теплый хрящ морей.
И с высокой сетки птичьей,
От лазурных влажных глыб
Льется, льется безразличье
На смертельный твой ушиб.

О. Мандельштам «Век»

Прошло 45 лет с момента выхода в самиздате работы Александра Солженицина «Образованщина». И 110 со взятой им за точку отсчета позиции «Вех» в отношении понятия

«интеллигенция» в Российской Империи. В середине 70-х эта публикация наделала немало шума, серьезно повлияла на общественное мнение и, по-видимому, сыграла немаловажную роль в исчезновении СССР. Небезынтересно обозреть положения этих трудов из сегодня, когда по некоторым признакам исчезли все объекты солженицинского исследования –и имперская Россия «Вех», и ее во многом преемник Советский Союз, российская интеллигенция и советская, уничижительно названная Солженициным «образованщиной». Исчезли, оставив исключительно фантомные боли у отдельных индивидов, целых социальных слоёв и их идеологических устоев. Мир и его восприятие большинством жителей Земли, радикально изменились.

Тема эта настолько велика, что по ней в ограниченном по размеру материале возможны исключительно фрагментарные соображения, коими ниже и поделимся.

К 1909 году уже существовали теория множеств и первичное осознание ее парадоксов, топология, радикально изменившие многие математические представления; специальная теория относительности и основы квантовой механики, т.е. начало революции в физике; таблица Менделеева и лабораторный синтез органических соединений, т.е. основы революции в химии; начало радикально меняться языкознание; начала формироваться социология, понимаемая в современном смысле; в психологии наряду с фрейдизмом появилась рефлексология, начала развиваться физиология высшей нервной деятельности.

Каждое из этих научных достижений, тем более их совокупность, действительно радикально меняло миропонимание, требовало осознания и включения в картину мира, какой-бы из фрагментов этого мира не был бы предметом изучения. Для авторов «Вех» практически все перечисленное как бы не существовало.

То же, причем гораздо отчетливее, можно увидеть у Солженицина.

Для такого невнимания есть объективное оправдание – действительно количество новой информации уже к началу ХХ века стало превышать возможности ее усвоения отдельным человеком. Что уж говорить о начале семидесятых годов этого века, когда накопленный человечеством объем культурной информации превысил объем биологической («зашитой» в геном человека). Однако, это оправдание не может считаться абсолютным, поскольку предмет описания и обличения – образованный слой – самой основой своей жизнедеятельности требовал издревле хорошо известной коллективной познавательной деятельности: то, что ушло от внимания нескольких авторов сборника, должно было привлечь внимание хотя бы одного из них. Доказательством чему служит сетования Н. Бердяева на отсутствие интереса «интеллигенции» к естественным наукам и Б. Кистяковского на невнимание «интеллигенции» к праву и юридической составляющей общественных отношений. К последнему, как к нынешней большой проблеме, мы еще отдельно вернемся. Ну и совсем комично использование А.С. Изгоевым социологических данных (результатов опросов) исключительно для доказывания испорченности российской интеллигентской молодежи – распространения в ней половой распущенности. То есть сведениями о социологии и ее математических методах этот автор очевидно располагал, но они ему были несопоставимо менее интересны, нежели собственные размышления о вреде онанизма и раннего вступления в половую жизнь для нравственности интеллигенции.

Здесь мы попытаемся обозреть произошедшие изменения мира, восприятия мира и их взаимосвязи, исходя из критического анализа основных идей указанной публикации, взяв реперными точками 1909 и 1974 годы.

Начать следует с того, что солженицинский социальный, идейно-политический анализ трансформы российской интеллигенции очень во многом (но далеко не во всем) недалек от истины. Действительно, в среде интеллигенции начала ХХ века было немыслимым признать своими в целом и даже по отдельности жандармов, полицейских, и вообще представителей тогдашней власти, купцов и пр. Вполне достоверна и советская история такого влючения – от исходной «пролетарскости», кстати, зачастую вполне реальной, нового правящего класса до его формально полного слияния с соответствующей советской прослойкой. Не Солженициным первым подмечено, он на это и не претендует, что понятие «интеллигенции», как некой социальной страты, является сугубо российским, в западноевропейскую мысль проникло исключительно через литературное влияние, и осталось там, где осталось, вполне себе маргинальным – вот есть в загадочной России, а там загадочного полно, такой социальный феномен.

А теперь посмотрим на настоящее:

  1. От России, как ее себе представляли веховцы и Солженицин, например, в «Как нам обустроить Россию» (за 15 лет, прошедших между написанием этих работ, соответствующие коренные взгляды автора существенных изменений не претерпели), не осталось ничего, кроме неофициального названия, необъятных территорий и ностальгии части населения по былому величию или тому, что оно понимает под величием.
  2. Формальное среднее образование, важнейший источник появления «интеллигентной среды», стало всеобщим. Высшее – общедоступным. Как результат, за исключением небольшого числа элитарных учебных заведений, – никаким. С другой стороны, уже всоветское время каждый или почти каждый получил необъятные возможности для сколь угодно добротного самообразования.
  3. Исчезло идеологическое противостояние двух систем, так называемой «социалистической (коммунистической)» и так называемой «капиталистической». Претерпели радикальные изменения, как в массовом сознании, так и в своих теоретических обоснованиях, соответствующие исходные понятия. Политически, демографически, экономически планета радикально преобразовалась в целом. Среди прочего, человечество, как таковое, наконец-то преодолело свою извечную проблему голода и недоедания – одного из важнейших движителей его развития.
  4. Человечество, как никогда ранее, стало единым; рухнули идеологические, полицейские, информационные, финансовые, общекультурные государственные барьеры. Практически любой житель Земли с весьма небольшими по сравнению с ранее необходимыми усилиями или вообще почти без них получил возможность попасть в любое место, доступ к культурным ценностям стал практически беспроблемным (отдельный вопрос об их реальной ценности здесь выносится за скобки).

Возникает естественный вопрос: Каково место в таком новом мире интеллигенции, что в веховском ее, что в солженицинском понимании? И сразу же другой: Совместимы ли между собой в современном мире две основные идеи обоих этих пониманий, идея «великой России», хоть в имперском, хоть в советском ее вариантах, и идея «народного блага»?

«С русской интеллигенцией в силу исторического ее положения случилось вот какого рода несчастье: любовь к уравнительной справедливости, к общественному добру, к народному благу парализовала любовь к истине, почти что уничтожила интерес к истине. А философия есть школа любви к истине, прежде всего к истине». Николай Бердяев «Вехи» «Философская истина и интеллигентская правда»

Оставим в стороне вопрос о том, что этот автор понимает под «истиной». Гораздо важнее фиксация отсутствия интереса к ней у образованного слоя. То есть именно тот слой, что по определению должен был ставить для себя и для всего общества на первое место «истину» и ее поиск, ею пренебрегает по идейным соображениям. И, добавим, исходя из позиций Леви Брюля, возвращается к идейному уровню дикарства – первобытное мышление, видящее противоречия, но не придающее им значения, сопровождает все дальнейшие этапы культурного развития, что описываемый социальный объект замечательно иллюстрирует.

Не менее важным является характерное для всех упомянутых текстов отсутствие иронии и, что важнее, самоиронии, почти нескрываемое:

«Я вот, например, не тычу всем в глаза, что обладаю, мол, колоссальным умом. У меня есть все данные считать себя великим человеком. Да, впрочем, я себя таким и считаю. Потому-то мне и обидно, и больно находиться среди людей, ниже меня поставленных по уму, и прозорливости, и таланту, и не чувствовать к себе вполне должного уважения. Почему, почему я лучше всех?»

Даниил Хармс, будучи настоящим русским интеллигентом, сумел и выразить, и высмеять этот характерный для интеллигентщины порок самолюбования не только в приведенном фрагменте. И оказался глубоко чужд и продолжателям традиций веховцев, тем более, верным ленинцам и их солженицинским антиподам, по-видимому, не столько даже по своему полному отсутствию интереса к величию России или СССР, сколько именно из-за этих его всепроникающих иронии и самоиронии. Может и не стоило бы переходить на личности, но как тут не отметить убийственную сатиру на Солженицина в «Москва. 2042» Войновича.

Солженицин главным критерием морального возрождения образованного класса делает:

«…каждодневная ложь у нас – не прихоть развратных натур, а форма существования, условие повседневного благополучия всякого человека. Ложь у нас включена в государственную систему как важнейшая сцепка её, миллиарды скрепляющихся крючочков, на каждого приходится десяток не один», и призывает: «НЕ ЛГАТЬ! НЕ УЧАСТВОВАТЬ ВО ЛЖИ! НЕ ПОДДЕРЖИВАТЬ ЛОЖЬ!»

Все бы хорошо, вроде и возразить, сохраняя интеллектуальную честность, принципиально невозможно.

Полагаю, что возможно, именно сохраняя интеллектуальную честность. Нужно возразить, потому, что данный критерий ложен. Лжив ли? Возможно, и лжив.

Понятие «ложь»в данном призыве не дифференцировано, автор то ли намеренно, то ли непроизвольно смешал «ложь», как «неистинность», «ошибка», и «ложь», как «намеренное искажение истины», «обман». К последнему можно, даже нужно, добавить и «самообман», парадоксальным образом объединяющий оба значения общего понятия. Тезис ложности, в смысле ошибочности, солженицинского призыва требует весьма серьезного обоснования, которое сейчас же постараемся совершить:

Что касается принципиальной невозможности и вредности такого призыва в первом значении понятия «ложь», то он однозначно переформулируется в «не ошибаться! не участвовать в ошибках! не поддерживать ошибки!», что тождественно умерщвлению любой интеллектуальной и социальной жизнедеятельности. Ибо в обществе, как и для каждого отдельного человека, вся жизнедеятельность сводится по большому счету к реализации метода «проб и ошибок». Тут непременно последует возражение: Но ведь можно свои действия предварительно тщательно продумать, избежав, тем самым совершения ошибки. И на встречный вопрос: А как, если не побоюсь последующей оценкой результата вы проверите истинность своих сколь угодно тщательно продуманных выводов? – ответить уже нечего.

В конце концов, никто пока не опроверг – Errarehumanumest.

Куда труднее обосновать обман и оправдать его. Тем не менее, это осуществимо даже без покушения на принцип: обман – это в общем случае зло. Однако есть гораздо более общий принцип: Для каждого правила существуют исключения. Следуя ему, уже из самых общих соображений можно предположить, что, будучи в общем случае злом, обман в каких-то исключительных обстоятельствах оказывается благом.

Бывают же такие совпадения – как в 1909 году, наряду с «Вехами», вышла в свет книга«Материализм и эмпириокритицизм», так в 1974 наряду с самиздатовской «Образованщиной» вышла книга проф. Поршнева «О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии)».

Ирония истории, позволяющей такие совпадения, поистине достойна восхищения. Ведь концепция Поршнева не просто ломает исходные посылки веховцев и Солженицина. Она при всей своей идеологической выдержанности последовательного марксизма (пожалуй, даже более последовательного, чем официальный того времени, а значит, в значительной своей части халтурный и начетнический) в основном построена на непререкаемом авторитете ленинской теории отражения, выросшей из «Материализма и эмпириокритицизма», и одновременно бьет по наиболее уязвимым точкам этого своего идеологического истока.

Насколько сильно бьёт, можно увидеть из следующего фрагмента, иллюстрирующего процесс большинства логических построений «Материализма и эмпириокритицизма» Ильича, который, с одной стороны, проверял основы марксизма опытом, с другой – социальным и общенаучным опытом пренебрегая, свои идеологические устои ставит выше конкретного научного знания:

«Здесь не место излагать сколько-нибудь систематично современные знания и представления о контрсуггестии. Достаточно сказать, что она красной нитью проходит через формирование личности, мышления и воли человека как в историческом прогрессе, так и в формировании каждой индивидуальности. К числу самых тонких и сложных проблем теории контрсуггестии принадлежит тот механизм, который мы привыкли обозначать негативным словом «непонимание». Вместо него следовало бы подыскать позитивный термин. Непонимание – это не вакуум, не дефект единственно нормального акта, а некий другой акт. Чтобы избежать неодолимого действия суггестии, может быть выработано и необходимо вырабатывается это оружие. В таком случае знаки либо отбрасываются посредством эхолалии, что пресекает им путь дальше к переводу и усвоению их значения, а следовательно, и к какому-либо иному поведению, кроме самого этого полностью асемантического, т.е. не несущего ни малейшей смысловой нагрузки моторного акта повторения услышанных слов, либо, воспринятые сенсорным аппаратом, пусть и на фонологическом (фонематическом) уровне, знаки затем подвергаются «коверканью» – раздроблению, расчленению, перестановке фонем, замене противоположными, что невропатологи хорошо знают в виде явлений литеральных и вербальных парафазий и что в норме совершается беззвучно, но способно блокировать понимание слышимых слов. В последнем случае автоматическое послушание команде или возникновение требуемых представлений хоть на время задерживается, вызывает необходимость переспросить, а следовательно, успеть более комплексно осмыслить инфлюацию. Таков самый простой механизм «непонимания», но их существует несколько на восходящих уровнях: номинативно-семантическом, синтаксическо-контекстуальном, логическом». Б.Ф. Поршнев «О начале человеческой истории» М., Мысль, 1974.1

Даже этого фрагмента достаточно для понимания ложности полномасштабной реализации солженицинского призыва – ложь является одной из биологически обусловленных норм человеческого поведения. Историческая, литературная ее эволюция столь всеобъемлюща и всепроникающа в нашем индивидуальном и социальном становлении, поведении от повседневного до самых высоких идейных и общественных действий, что ее гипотетическое изъятие привело бы к параличу практически любой социальной, художественной и интеллектуальной деятельности. В пределе любое утверждение может вполне обоснованно быть названо ложным в силу принципиальной невозможности его бесконечной продолжительности – обязательного условия описания граничных условий его истинности.

В чем с Солженициным нельзя не согласиться – так это с его раздражением от случившегося перехлеста социальной лжи. Тем не менее, по-видимому, и такой перехлест, а он не просто продолжается, а усиливается, есть некая особенность истории Homosapiens. То есть такое раздражение объективно ложно, как результат нашего недовольства мироустройством и собственным местом в нем. Помочь избавиться от такого раздражения или уменьшить его может чувство юмора и самоирония.

_______

Концепция Поршнева построена на имевшихся в то время данных об одном единственном биологическом источнике человечества – кроманьонцах. С той поры генетики, археологи и палеонтологи выявили ошибочность этой основы и наличие в геноме человека результатов скрещивания с, по-меньщей мере, еще двумя видами – неандертальцем и открытом лишь в 2010-м году Денисовым человеком. Эта и иные фактические ошибки книги Поршнева ничуть не умаляют ее идейной значимости и лишь требуют уточнения основной концепции – одним из основных, если не вообще основным, источником возникновения мышления, а значит и человека, было возникновение речи. О том, что «мысль изреченная есть ложь», позволим себе улыбку, напоминать нет нужды.

В какой-то степени парадоксально соединяя отмеченный выше тезис Б. Кистяковского о невнимании «интеллигенции» к праву и юридической составляющей общественных отношений с позициями ленинского «Материализма и эмпириокритицизма», а также с чуждой обоим этим авторам иронией и самоиронией Хармса, автор не без некоторого «самолюбования» вынужден отметить, что имел намерения к 100-летию публикации последней указанной книги, то есть в 2009 году, закончить и опубликовать собственное исследование под названием «Юридизм и эмпириокретинизм», в котором ключевым утверждением должно было стать следующее: «Эмпириокретинизм является объективной реальностью, данной нам в ощущениях». К сожалению, юридический мир воспрепятствовал этим планам в самой грубой форме. Но и самим фактом такого препятствования, и способом его осуществления (многократным лишением автора свободы) лишь подтвердил объективную реальность, данную в ощущениях автору, будем надеяться, и читателю, эмпириокретинизма.

Было бы интересным обозреть все вышеуказанное еще и с точки зрения исследования Гадамера «Истина и метод» о самом понятии «образование», его становлении, связи с античным понятиям «культуры» и схоластической «учености», но это отдельная задача, возможно, когда-то и подлежащая реализации, но в этой работе выглядящая избыточной.

У автора есть полное ощущение необычайной точности образов поэтов: То, что от интеллигенции осталось, а что-то от нее, пусть даже в виде некой «новой образованщины», все же осталось

… с бессмысленной улыбкой
Вспять глядишь, жесток и слаб,
Словно зверь когда-то гибкий,
На следы своих же лап

Льется, льется безразличье
На смертельный твой ушиб.

Это не только о 19-м веке, не только о 20-м, но и об интеллигенции.

Или вот об уже 21-м веке:

Сквозь глазок заледеневший
На камнях листок истлевший…
… Бомж с дворнягой постаревшей
У дощатого ларька.
Бомж голодный. Мир холодный.
Синий свет рекламы модной.
И в глазах толпы безродной
Предзакатная тоска.

С. Заславский «Пейзаж после битвы. Памяти А. Блока»