Абрамович С.Д. • Литературовед (о Леониде Фризмане)

В 1968 году я заканчивал филфак Житомирского пединститута. В просторном, светлом фойе размещался стационарный книжный ларек; книги были на открытом доступе, их можно было взять, раскрыть, просмотреть и – по желанию – купить. Были они тогда по карману даже студенту. Книг по литературоведению было в достатке. Не все были интересны. Доминировали наводящие тоску тома вроде храпченковского «Октябрьская революция и творческие принципы социалистической литературы». Но попадалось уже и нечто дельное, вроде тогда еще совсем новенького, по-весеннему светло-зеленого «Поэтического словаря» Квятковского; уже просачивалось что-то из работ Лотмана. Мейлах-отец прочно занимал свою нишу; для Мейлаха-сына время еще не наступило. Ефим Эткинд уже общался с Бродским и Солженицыным, но его еще публиковали. Свободная литературоведческая мысль тогда, словно разворачивающаяся пружина, набирала силу за счет вполне академических по форме и принципиально независимых по духу исследований. Ну, разве что в самом начале ритуальное цитирование классиков марксизма об экономическом состоянии и политических распрях изучаемого периода, а дальше – преспокойненько к делу.
Как Абрамович, уже кое-что испытавший на собственной шкуре, я был внимателен к тому обстоятельству, что все эти мейлахи-эткинды фигурировали в официальном ранжире. Значит, дух оттепели еще не вовсе выветрился, и, глядишь, еще посмотрим… Нет, на диссидентство меня не хватало, и вообще я тогда был уже расположен более к материям метафизическим. Но за «процессом» наблюдал внимательно. Ведь мне как раз выходило искать свою нишу, я уже тогда думал о профессии, об аспирантуре. И еще не сном-духом не ведал, что через несколько лет на партсобрании филфака Львовского университета моему научному руководителю, Ивану Прокофьевичу Вишневскому, будет задан вопрос в лоб: как это так случилось, что вы взяли к себе «украинца Абрамовича»? (в паспорте у меня национальность числилась по матери, по настоянию отца).
Думаю, читатель представляет себе атмосферу, в которой передо мной однажды вдруг вырисовалась на этом самом книжном лотке изданная в Москве книга о Баратынском, автором которой черным по белому значился некто Л. Фризман. Помню, я подумал тогда: ну и жук… это же надо, видать, точно москвич, родом из верхов, наверное… Книга оказалась весьма хорошей, что вызвало новую волну удивления: Фризман → Баратынский → столица нашей родины… нет, все это решительно никак не вязалось. Словом, странноватая коллизия.
А потом все оказалось еще более драматичным.
Я тогда еще не знал, что с таинственным Фризманом мы станем друзьями и «на ты». Что он не намного старше меня, и живет, можно сказать, совсем рядом, в Харькове, где упрямо борется за свое место в советском литературоведении. Что афиши, извещающие о его лекциях, срываются по приказу властей. Что он допущен работать всего лишь в вечерней школе – мне повезло больше; мама, работавшая в житомирском облоно, выхлопотала мне распределение в Коростышевское педучилище. Что он был более дерзновенным, чем я: рванул per aspera прямиком в столицу, тогда как я и не мечтал ни о чем большем, чем Львов или Киев. Эта самая ориентация на Москву многое в его судьбе предопределила: не сложатся у него, увы, полноценные отношения с новой Украиной. Тем не менее, фризмановское «завоевание Москвы» было настоящей схваткой с Голиафом, подвигом, которым он не переставал гордиться. В ходе этого процесса он стал настоящим, полноценным диссидентом, сошелся с Твардовским, стал печататься в либеральном Новом мире. Помню, работая в своем педучилище, я каждый месяц с привычным ожиданием раскрывал очередной том «Нового мира», на страницах которого некто под псевдонимом (как позже окажется, тот самый загадочный и неутомимый Фризман) продолжал воевать с партией и правительством во всеоружии эзопова языка. Нынешние люди, перекормленные информацией и коммуникациями, плохо представляют себе, что такое заполучить всего на одну ночь – по о-о-чень большому доверию! –
томик под заглавием «Архипелаг ГУЛАГ» и торопливо прочесть его за счет своего сна при свече, электричество, как назло, отключилось…
Познакомились мы с ним на научной конференции. Внешность у него была впечатляющая. Типичный семит, как смоль, черный, ярко-красногубый, был исполнен аристократического достоинства, держался более особняком, почти ни с кем не разговаривал, но его выступления все ждали как события. Доказывал он свое право на место под солнцем с размахом. Выдержавшая несколько изданий его последняя книга, в которой он тщательно излагает историю своих контактов с тогдашней литературоведческой элитой, читается с интересом того же рода, что гомеровский эпос. Этакий мирмидонянин, много лет штурмующий роскошную и враждебную Трою. Он был в высоком смысле слова членом «литературоведческого цеха» и весьма этим гордился: нелегко ему все это далось. Не стану подробно говорить здесь о его научном творчестве, о педагогической деятельности – они не требуют комментариев. Я выступал рецензентом одной его работы, чем и горжусь.
Сорок (40!) человек защитили диссертации под его руководством. Он воспринимал ситуацию с олимпийским спокойствием. Формальные моменты интересовали его мало. Припоминаю, что, приехав вечером в Харьков в качестве оппонента на защиту его аспиранта, я с ужасом обнаружил, что на автореферате обозначена совершенно иная научная специальность, нежели в прочих документах. На улице, как сказал Мандельштам, темно. Звоню Фризману. «Да? – спросил он без всякой эмоции. – Ну, хорошо». Уж не представляю, как это им удалось, но к завтрашнему утру реферат и первые листы уже переплетенной диссертации были в полном порядке.
Иногда он мог показаться даже заносчивым (Вот сейчас вернулся из Парижа: лекцию приглашали прочитать). Я не вдруг догадался, что это не бравада, а самозащита, наращивание очередного блестящего, но такого тонкого слоя перламутра на застрявшую где-то в глубине нежного естества колючку.
Бойцом он оставался до конца. Это же надо – умереть на 83-м году жизни в бассейне…
Мне бесконечно дорого сказанное им обо мне, слова, запечатленные на страницах моего юбилейного сборника: «Одно из качеств, которое я в нем особенно ценю и за которое его люблю, – это его надежность. Говорят: друг не тот человек, к которому раз в неделю ходят пить чай. Друг – это человек, который, когда он нужен, оказывается на месте. Такого друга я имею в Сене Абрамовиче и благодарен за это судьбе».

2019-01-03T16:58:58+00:00