Деген И. • «Портреты учителей»

ВИКТОР ПЛАТОНОВИЧ НЕКРАСОВ

«Увидел войну моими глазами»

Я никогда не называл его по имени и отчеству, как называл всех своих учителей. Тем не менее, он органично вписывается в галерею портретов людей, повлиявших на мое становление в медицине. Потому, что врач – в первую очередь человек с повышенной чувствительностью к чужой боли. У кого, если не у Виктора Некрасова, следовало такому учиться?
Доброе солнце, улицы Киева утопали в зелени, промытой тёплым дождём. Мы медленно спускались по Прорезной, затем поднялись в квартиру Некрасова, на третий этаж реконструированного дома в Пассаже на Крещатике.
Зинаида Николаевна Некрасова, милая, подвижная, несмотря на весьма преклонный возраст, приправляла вкусный обед остроумной беседой:
– Можно ли мириться? Я приближаюсь к девяностолетию, а Вика все ещё не женат. Я мечтала о внуках. Мечтала учить их альпинизму. Чему я могу научить их сейчас? Ползанию по полу?
Виктор улыбался, с любовью глядя на маму. Было очень по-семейному в этом холостяцком доме. В послеполуденную летнюю пору всё здесь казалось уравновешенным и устойчивым, как массивный обеденный стол, за которым мы сидели.
Сквозь открытую дверь виден огромный план Парижа над тахтой в смежной комнате. Я частенько взбирался на тахту с лупой в руках и рассматривал детали тщательно вырисованных зданий. Так я знакомился с Парижем. Виктор рассказал, что архитектор рисовал эту карту в течение тридцати лет.
Зазвонил телефон. Виктор вышел в переднюю и снял трубку. За столом продолжалась беседа. Возбуждённые междометия, доносившиеся из передней, свидетельствовали о важности телефонного разговора.
Из Москвы звонила Ася. По-видимому, это был ожидаемый звонок, потому что Зинаида Николаевна тут же пожелала узнать подробности.
«Непричастный к искусству, недопущенный в храм», я только краем уха слышал о существовании Аси Берзер из «Нового мира», об этакой оси, вокруг которой вращались важнейшие литературные события.
Раздался звонок в дверь.
– В этом доме не дадут спокойно пообедать. – Виктор вернулся с увесистой пачкой почты и непочтительно швырнул её на стул. Я обратил внимание на пакет, выделявшийся среди множества конвертов.
– Вика, что это? – спросил я, сосредоточив внимание на обратном адресе.
– Наверное, ещё одно послание от какого-нибудь графомана…
– Интересно, что произошло бы с рукописью какого-то неизвестного В. Некрасова, если бы в своё время так же отреагировали в журнале на пакет с рукописью «Сталинграда»? – Машинально я стал открывать конверт из упаковочной бумаги, извлёк страницы машинописи и начал вслух читать:
– Делегату Четвертого съезда Союза писателей Виктору Некрасову…
Я знал, что Некрасов не избран (не назначен) делегатом на съезд. Вероятно, знал это и Солженицын, пославший пакет.
Первые же строки текста, наполненные взрывчаткой небывалой мощности, подняли Виктора.
– Чего ты вскочил? Какой-то графоман потревожил классика своим бредом, а ты…
– Читай, читай!
Письмо Солженицына потрясло. Я унёс его домой и начитал на магнитофонную плёнку. Оно бережно хранилось у нас до того дня, когда четыре офицера КГБ произвели обыск в квартире Некрасова.
Писателя Виктора Некрасова я полюбил задолго до описываемых событий. Я даже не мог мечтать, что когда-нибудь увижу человека, первая книга которого «В окопах Сталинграда», произвела на меня ошеломляющее впечатление.
Через год после окончания войны я лежал в госпитале по поводу недолеченного ранения. Однажды библиотекарь принесла мне журнал, в котором я обнаружил повесть «Сталинград» никому не известного Виктора Некрасова. С первых же страниц стал соучастником описываемых событий. Нет, я не воевал в Сталинграде. Но я хорошо знал, что такое война. Никто до Некрасова не описал её так правдиво, так честно, так ощутимо.
Мне исполнился двадцать один год. В моём офицерском планшете ютились стихи, написанные между боями. Я был стопроцентным ура-патриотом. Но в стихах, как ни странно, почему-то обходился без пафоса и ура-патриотизма. Словно писал их не я, а другой человек. Я стеснялся своих стихов. Я знал, что советские поэты и писатели, настоящие коммунисты и патриоты, пишут о войне совершенно иначе. У меня так не получалось.
И вдруг человек, которого опубликовали, следовательно, писатель, увидел войну моими глазами. Впервые в жизни я дважды подряд без перерыва прочитал одну и ту же книгу. Спустя несколько лет, когда ещё был студентом, – в филармонии во время антракта я увидел невысокого худощавого мужчину с усиками на выразительном лице, со значком лауреата Сталинской премии на лацкане пиджака. Он прогуливался по фойе, любовно поддерживая под руку старую даму.
– Виктор Некрасов, – с почтением сказал мой собеседник.
Это был единственный случай, когда я видел на Некрасове значок лауреата. (В пору нашей дружбы Виктор как-то показал мне значок, полученный взамен старого. На кружке такого же диаметра профиль убийцы заменили на колос. «Одни усы оставили» – сострил Некрасов).
Шли годы. Я прочитал «В родном городе», «Киру Георгиевну», «Васю Конакова», другие рассказы. Всё, что выходило из под пера знаменитого писателя. Мы жили в одном городе. У нас были общие друзья. Но наши пути не пересеклись. Однажды мой восьмилетний сын попросил меня повести его на матч киевского «Динамо» с ленинградским «Зенитом». Был холодный осенний день. По пути на стадион мы зашли к моему другу, спортивному журналисту. Он, оказалось, никуда не спешил.
– Как же ты напишешь отчёт о матче? Завтра он должен быть в «Советском спорте»!
– Отчёт уже написан. Осталось вписать счёт, кем и на какой минуте забиты голы, что мы узнаем по телевидению.
– Забавно. Я считал, что хотя бы спортивные журналисты у нас говорят правду. Будь здоров. Мы пошли!
– Оставайся.
– Не могу. Я обещал сыну показать матч.
– Ты действительно желаешь увидеть это зрелище? – обратился журналист к моему сыну.
– Хочу.
– В таком случае садись напротив ящика и смотри матч в тепле, в обществе двух интеллигентных людей, а не на холоде в окружении десятков тысяч обезьян и питекантропов. Мы с твоим отцом примем по сто грамм.
Сын согласился. В дверь настойчиво позвонили. Вошёл Виктор Некрасов с бутылкой в руке.
– После маминых именин осталась бутылка водки. Один пить не могу. Я подумал, что спортивный журналист не такой идиот, чтобы пойти на футбол.
– Вы знакомы? – спросил мой друг.
– Я думаю, что вы – тот самый Деген, о котором мне прожужжали уши.
Рукопожатие его оказалось крепким, мужским.
Даже в Израиле, где все друг с другом на ты, где к самому Господу обращаются именно так, я очень медленно и трудно перехожу на «ты».
Виктор Некрасов казался мне человеком недосягаемой высоты. К тому же, он на четырнадцать лет старше меня. Тем удивительнее, что с первой минуты мы перешли на «ты». Некрасовский талант общения с людьми.
Мне часто приходилось видеть, как он, ни в малейшей степени не насилуя, не принуждая себя, на равных беседовал с академиком и с крестьянином. Для Некрасова это было естественным, беседа и с первым, и со вторым протекала, казалось, в одном ключе.
Зимой, если не ошибаюсь, 1963 года, в Киеве проездом из Москвы в Берлин побывал Стейнбек. Ему устроили помпезный приём в Союзе писателей Украины. Некрасова на приём не удосужились пригласить. В тот вечер он был у нас в гостях. Примерно через полчаса после его ухода явился нарочный из Союза писателей. Так он представился. Мне нарочный показался не столько чиновником писательской организации, сколько офицером другого ведомства.
В ту пору мы жили в коммунальной квартире, без телефона, километрах в шести от центра города. Нарочному или офицеру я сказал, что действительно Некрасов был у нас, что он ушёл и не знаю куда. В восьмом часу вечера Некрасова всё же разыскали и привели в «похоронный зал». Так Виктор называл роскошный банкетный зал Союза писателей.
В зале царила траурная атмосфера. Хозяева и официальные гости сидели в напряжённом состоянии, а «невоспитанный» Стейнбек не желал ни с кем общаться, пока не встретится с Некрасовым.
Встреча, тёплая и сердечная, состоялась, несмотря на то, что общению в полную мощь мешал Корнейчук. Он всё время вмешивался в беседу, неизменно и надоедливо подчеркивая: «я, как член ЦК…»
В какой-то момент Некрасов обратился непосредственно к Корнейчуку:
– Как у члена ЦК я хочу попросить разрешения пойти пописать.
По тому, как вытянулась физиономия Корнейчука, Стейнбек понял, что произошло нечто экстраординарное. Он настойчиво потребовал перевести. Переводчица, потупилась:
– Мистер Некрасов попросился в туалет.
Казалось, Виктор знал обо мне всё. Но ни разу я не сказал ему, что, кроме историй болезней и научных статей, изредка писал кое-что, не имевшее непосредственного отношения к медицине. Стеснялся. Можно было, конечно, показать фронтовые стихи. Но Виктор как-то сказал, что не любит поэзию.
Спустя много лет у меня появилась возможность усомниться в правдивости этого его утверждения. Вернувшись из Москвы, Некрасов спросил меня:
– Вы что, обосрали Женю Евтушенко? – Я неопределённо пожал плечами.
– Понимаешь, я обедал в ЦДЛ. Подошёл ко мне Женя и сказал: «Ваши киевские друзья меня почему-то не любят. А я через пару дней отколю такой номер, что вы ахнете». И, как видишь, отколол.
Некрасов имел в виду появившееся в «Литературной газете» стихотворение «Бабий яр». Я не собирался обсуждать литературные достоинства этого стихотворения. Но мне не очень понравилось, что человек написал стихотворение, дабы отколоть номер.
После совместной поездки в Париж Виктор хорошо отозвался об Андрее Вознесенском, считал его порядочным человеком. Но никогда даже словом он не обмолвился о стихах Вознесенского.
Нет, у меня не было оснований не верить Некрасову, когда он говорил, что не любит поэзию. Но однажды…
В конце лета 1973 года Виктор позвонил по телефону:
– Ты занят?
– В меру.
– Приходи ко мне. Выпьем. Мне прислали кетовую икру.
– Если только ради этого, то…
– Не только, Эмик приехал.
Я не мог отказать себе в удовольствии встретиться с Наумом Коржавиным. Вместе с сыном пошёл к Некрасову.
Эмик пришёл с женой, милой деликатной Любой. Жена Некрасова, Галина Викторовна, приготовила бутерброды. Мы сидели вокруг кухонного стола. Предполагалось, что в кухне не установлены микрофоны, хотя я неоднократно предупреждал Виктора о том, что микрофон имеется даже в унитазе.
Эмик читал новые стихи. Нелюбящий поэзию Некрасов смотрел на него примерно так, как в своё время с гордостью и любовью смотрел на Зинаиду Николаевну, рассказывавшую какую-нибудь забавную историю.
Потирая от волнения кулак правой руки левой ладонью, Коржавин прочитал «Песнь о великом недосыпе». Некрасов попросил прочесть ещё раз, что Эмик сделал с удовольствием.
Увы, слушали стихи не только сидевшие за кухонным столом. Следователь КГБ настойчиво выпытывал у меня, кто был шестым во время той встречи. По голосу они не определили моего сына.
Этот же следователь как-то похвалился отличной осведомлённостью. Девятого мая 1965 года мы праздновали двадцатилетие Победы в корреспондентском пункте «Литературной газеты». Окна корпункта завешаны, как во время войны. В целях светомаскировки. На столе, накрытом газетами, коптилка. Селёдка, консервы, гречневая каша, ломти чёрного хлеба. Курили махорку. Хозяин корпункта, Григорий Кипнис в военной форме со старшинскими погонами «командовал парадом». Судя по гимнастёрке, на фронте у него были более скромные габариты. Виктор с удовольствием оглядел стол:
– Жаль. У меня дома кинокамера с итальянской плёнкой.
– Низкопоклонник и космополит, – сказал я, – советская тебя не удовлетворяет? К тому же, Остап Бендер дал тебе отличный совет – не оставлять фотографий на память милиции.
Виктор улыбнулся и ответил:
– Тебе, по крайней мере, уже нечего опасаться. На тебя там не досье, а целая комната заведена.
Все рассмеялись шутке. Спустя несколько лет следователь КГБ сказал мне:
– Вы помните, как пошутил Виктор Платонович, когда вы праздновали день Победы? Не так уж далёк он был от истины.
Что касается микрофонов и прочих способов общения КГБ с Некрасовым, у нас, у его друзей, ходила мрачная шутка, впервые произнесённая спортивным журналистом: «КГБ натаскивает на нём своих кадетов».

«Потомок шведского фельдмаршала»

Научная работа, на первых порах попросту удовлетворявшая мое любопытство, постепенно разрасталась и оформилась в докторскую диссертацию. К концу осени 1970 года диссертация была завершена, отпечатана и переплетена. Защищать её я намеревался во 2-м Московском медицинском институте. Хирургический учёный совет там был самым строгим, самым требовательным, но, как мне было известно, не самым антисемитским. Этот совет могла интересовать в основном научная ценность моей диссертации, только потом моя личность. Кроме того, членом этого совета был председатель хирургической секции ВАК’а, что в какой-то мере уменьшало опасность последующего прохождения диссертации в лабиринтах этого странного учреждения.
О предварительной защите я договорился с руководством Киевского ортопедического общества. Не было сомнений в том, что власть предержащих в этом почтенном обществе, в отличие от хирургического учёного совета 2-го Московского медицинского института, будет интересовать не моя диссертация, а моя, мягко выражаясь, малоприятная личность. Защита должна была состояться в конце февраля 1972 года.
Вечером в пятницу, ровно за неделю до назначенного дня, у меня раздался телефонный звонок и незнакомый мужской голос произнёс:
– Ион Лазаревич, в следующую пятницу ваша предзащита. Учтите, вам собираются устроить еврейский погром.
– Кто это говорит?
– Неважно. Ваш доброжелатель.
– Мои доброжелатели знают, что на меня можно положиться и обычно доверяются мне.
Трубку положили. Кто это? Действительно ли доброжелатель? Или посланец тех, кто собирается устроить мне погром? Попытка испугать меня, деморализовать? Может быть, действительно отказаться от предзащиты в Киеве, тем более, что я ещё болен – после довольно тяжёлой пневмонии – и у меня есть возможность почётно отступить? Испугался всё-таки! Позор! Кого испугался? Кто из этой банды может оказаться сильным оппонентом?
В следующую пятницу, в шесть часов вечера с женой, сыном и молодым врачом, моим учеником, мы приехали в ортопедический институт, в конференц-зале которого ровно через час должно было начаться заседание общества. Развешивая фотографии и таблицы, я почему-то не волновался. Но давала о себе знать слабость после тяжёлой болезни.
Зал стал заполняться задолго до начала. В течение двадцати шести лет я посещал заседания ортопедического общества. Но никогда – ни до, ни после этого вечера не было в этом зале такого количества людей.
Назавтра банда начнёт распространять слухи о том, что Деген заполнил аудиторию своими подольскими пациентами во главе с евреем Виктором Некрасовым. (Подол – нижняя часть Киева, в которой до революции разрешали селиться евреям. Что касается Виктора Некрасова, то слухи о том, что он еврей, упорно распространялись «українськими письменниками» во главе с подонком-антисемитом Малышко.
С Виктором Некрасовым мы были дружны. Я отлично знал его родословную. В комиссии по расовой чистоте я мог бы под присягой засвидетельствовать, что среди его предков не было евреев. По отцовской линии он стопроцентный русский. А по материнской… Прадед его итальянец, житель вольного города Гамбурга, женился на дочери шведского фельдмаршала. Я видел роскошный диплом – пергаментный свиток с массивной сургучной печатью на витых шелковых шнурах – об окончании прадедом медицинского факультета Виленского университета. Его внучку, полурусскую, на четверть итальянку и ещё на четверть шведку, Зинаиду Николаевну Некрасову, добрую умную женщину, хорошего врача, маму Виктора никак нельзя было обвинить в еврействе. Но какое это имеет значение!
Антисемиты, как правило, пользуются не фактами, а слухами. А тут и факты, вызвавшие ненависть антисемитов к Виктору Некрасову. Образ еврея-лейтенанта Фарбера в книге «В окопах Сталинграда», гневная статья в «Литературной газете» против танцулек на трупах евреев, уничтоженных в Бабьем Яре, пламенное выступление против антисемитизма на неофициальном митинге в годовщину фашистской акции в Бабьем Яре…
Ложь о составе аудитории без труда можно опровергнуть даже протоколом заседания: из 143 членов общества присутствовало 123. Было много врачей-неортопедов, в том числе врачи из нашей больницы. Только девять человек в переполненном зале были не врачами: моя жена и сын, ещё трое самых близких моих друзей, Виктор Некрасов с женой, физик Илья Гольденфельд и ещё один физик.
Не стану перечислять вопросов, высыпанных на меня представителями ортопедического института. Для этого следовало бы попросту переписать стенограмму заседания.
(Виктор Некрасов потом сказал, что, если бы в стенограмме сохранили в первозданном виде безграмотные вопросы, это было бы завершённое литературное произведение.)
Особенно изощрялась заместитель директора института. Но, зарвавшись, она дала мне возможность ответить так, что хохот несколькими продолжительными раскатами прошёлся по аудитории, а председатель, с трудом подавляя предательский смех, снова и снова требовал соблюдать тишину.
Самый великолепный вопрос задал второй профессор. Перелистывая приложение к диссертации, в котором значились фамилии моих пациентов, он вдруг спросил:
– А чем объясняется такой состав ваших больных?
Председатель поднялся, чтобы осадить своего заместителя, понимая, какое продолжение может последовать. Но это продолжение мне было необходимо, поэтому я немедленно спросил:
– Что вы имеете в виду?
– Ну, как вы подбирали больных?
– Я их не подбирал. Это жители Киева, обращавшиеся в нашу больницу.
– А почему же здесь так много евреев?
– Вероятно, к чьему-нибудь сожалению, их количество среди пациентов в какой-то мере соответствует демографической картине Киева. Лично я не вычислял процента, так как не это было целью диссертации.
Виктор Некрасов, деликатный Виктор Некрасов, подошёл к заведующему лабораторным отделом, ещё красному и мокрому от возбуждения, и громко, очень громко, сказал:
– Как низко пала русская интеллигенция! Я тоже не трезвенник. Но в таком непотребном виде я никогда не появлялся на защите диссертации.
Профессор хотел что-то ответить, долго шевелил мокрыми губами, опустил глаза и смахнул со щеки слезу. Потом он оправдывался, мол, его накачали водкой и чуть ли не силой заставили сыграть эту грязную роль.
Вторым выступил профессор Стецула, сотрудник ортопедического института.
Значительно позже я узнал, что руководство института усиленно обрабатывало его, взывая к чувствам украинца, призванного бороться с еврейским засильем в науке. Но профессор осмелился возразить, что не может быть какого-либо засилья в науке, потому что наука космополитична. Кроме того, у учёных должна быть совесть. Ему, коммунисту, совершенно резонно заметили, что он забыл о марксистском подходе к науке, что следует отличать науку буржуазную от науки социалистической, основанной на марксистско-ленинском учении. Выступление профессора Стецулы на заседании общества ещё раз продемонстрировало его полнейшее непонимание этих азбучных истин. Его безудержно хвалебная рецензия на диссертацию была началом серьёзного конфликта с Киевским ортопедическим институтом, окончившаяся полным разрывом. Профессор-украинец был вынужден оставить не только институт, не только Киев, но и Украину.
Заключая предзащиту, член-корр. сказал:
– Было задано 49 вопросов. Не все по существу диссертации. Тем не менее, на каждый вопрос был дан чёткий ответ, не оставляющий ни малейшего сомнения в компетентности диссертанта. Два официальных оппонента заявили о полном удовлетворении по поводу ответов на свои замечания. Третий официальный оппонент ничего не заявил. Возможно, он чувствует себя неудовлетворённым. Но это ощущение субъективное. Я бы даже сказал – эмоциональное. Ортопедическое общество может быть удовлетворено ответами на рецензию третьего официального оппонента. Так же обстоит дело с ответами неофициальным оппонентам. Поэтому есть предложение рекомендовать диссертацию к официальной защите. Кто за это предложение? Кто против? Кто воздержался?
Единогласно. От имени Киевского ортопедического общества поздравляю, Иона Лазаревича с новаторской диссертацией и с блестящей мужественной защитой, которая длилась четыре часа тридцать пять минут. Объявляю заседание общества закрытым.
Поздравления жены и сына. Поздравления друзей. Поздравления врачей – знакомых, малознакомых и незнакомых.
Мы пришли домой далеко за полночь. У жены началась головная боль, а я стал сомневаться, нужно ли было всё это.
В половине второго ночи позвонил Виктор Некрасов:
– Надеюсь, я тебя не разбудил?
Я успокоил его, выслушал несколько комплиментов и приготовился выслушать основное. Ведь не ради комплиментов он позвонил среди ночи.
– Послушай, – сказал Некрасов, – а ты типичный драчун. Ты явно получал удовольствие от всего этого.
Я упорно возражал, стараясь не выдать себя, не показать, как потрясла меня удивительная проницательность писателя. Нет, я не получал удовольствия «от всего этого». Но «всё это» мне действительно было необходимо. Мне было необходимо продемонстрировать путь в науку человека, как говорили мои друзья, с биографией советского ангела, но с одним весьма существенным изъяном – записью «еврей» в пятой графе паспорта.
Знали об этом только два человека – член-корр. и я. Догадался ещё один – Виктор Некрасов.

«Я просто люблю интеллигентных людей»

Некрасова вечером на Крещатике случайно встретил знакомый подполковник КГБ. Пригласил пойти выпить. А где выпьешь в половине одиннадцатого? Не ехать же ради этого на вокзал? Подполковник самоуверенно заявил, что всё будет в полном порядке, и повел Виктора в бар гостиницы «Днипро».
Массивная стеклянная дверь бара оказалась запертой. За стеклом, словно в витрине, стоял дородный старик-швейцар в униформе с золотыми галунами и лампасами. Швейцар открывал двери, чтобы выпустить посетителей из бара. Подобострастно кланялся в знак благодарности за чаевые.
Молодой подполковник решительно постучал по стеклу. Швейцар не обратил внимания. Стук стал более настойчивым. Швейцар нехотя взглянул на двух не представлявших особого интереса людей в гражданских костюмах. Подполковник через стекло показал своё удостоверение. Старик отворил дверь.
– Всё, что затем произошло, не просто позабавило, а доставило мне огромное удовольствие, – рассказывал Виктор. – Швейцар из подобострастного принимателя чаевых вдруг преобразился в начальственную особу. Его седые усы и борода вмиг стали похожими на грим новогоднего деда Мороза. «Ты кому, щенок, показываешь удостоверение? Ты что, сопля, при исполнении служебных обязанностей? Удостоверение решил пустить в ход, говнюк ты этакий? Так я тебе покажу удостоверение». И он показал. Ты, конечно, не поверишь, но этот бутафорский дед оказался полковником КГБ. Мы вылетели из бара, как ошпаренные.
Не знаю, были ли ещё случаи, когда КГБ доставляло Некрасову удовольствие. Неудовольствия оно доставляло ему постоянно.
Зародыш конфликта с властями гнездился в Некрасове уже тогда, когда он писал «В окопах Сталинграда». Образ благородного лейтенанта Фарбера в ту пору был явным вызовом. Официальные власти, по меньшей мере, поддерживали антисемитскую версию о том, что евреи не воевали.
Не знаю, стал бы Некрасов так возиться с евреями, не будь это своеобразной формой протеста властям? Хотя…
Однажды видный киевский архитектор Иосиф Юльевич Каракис, преподававший на архитектурном факультете строительного института в пору, когда там учился Некрасов, рассказал мне, как они встретились в купе поезда Москва-Киев.
– В Москве на перроне среди провожавших Некрасова были преимущественно евреи. В Киеве его встречали тоже преимущественно евреи. Расставаясь на Вокзальной площади, я спросил Вику о причине такого подбора друзей. Знаете, что он мне ответил? «Иосиф Юльевич, я просто люблю интеллигентных людей».
Фраза, произнесённая невинным тоном, была только полуправдой. Наполненная болью статья в «Литературной газете» против превращения Бабьего Яра в танцевальную площадку вознесли Виктора Некрасова. Он приобрёл трудную и почётную должность полномочного представителя советских евреев во враждебном окружающем мире. Эта же опасная должность сделала Виктора Некрасова знаменем истинной интеллигенции нееврейской. Люди поставили Некрасова в один ряд с Львом Толстым, Горьким и Короленко.
Траурное осеннее небо нависло над Киевом 29 сентября 1966 года, ровно через четверть века после начала бойни в Бабьем Яру. Бойни? Человечество ещё не придумало этому названия. Трагедия? Катастрофа? Охватывают ли эти земные слова космическое сатанинство преступления? Способно ли человеческое сознание вместить и осмыслить происшедшее здесь?
Даже приблизительно не могу сказать, сколько сотен или тысяч киевлян пришли на стихийную демонстрацию памяти и протеста. Режиссёр Украинской студии кинохроники Рафаил Нахманович снимал фильм, которому не суждено было появиться на экране. Он снимал фильм с разрешения и благословения главного редактора студии Гелия Снегирёва. В этот день главный редактор Гелий Снегирёв сделал первый шаг на тропе войны с преступной системой. Войны, в которой он был уничтожен.
Взоры людей остановились на Викторе Некрасове. Некрасов говорил негромко. Но такая тишина окутала Бабий Яр, что слышно было шуршание шин троллейбусов на Сырце, а тихое стрекотание кинокамер казалось смертельным треском пулемётов.
Некрасов говорил негромко о невообразимости того, что произошло здесь четверть века назад, о немцах, об их пособниках украинцах, о том, что коллективная память человечества должна способствовать предотвращению подобного в будущем, о преступности забвения и умолчания.
Серый недомерок, полуметровый камень из песчаника вместо памятника в Бабьем яре стал позорищем Киева. Власти, наконец, объявили открытый конкурс на проект памятника. Было немало хороших проектов. Некрасову понравился проект Евгения Жовнировского совместно с архитектором Иосифом Каракисом.
Произносились взволнованные речи. Чутко, как и все присутствовавшие, я реагировал на каждое слово, доносившееся с трибуны. Виктор был настроен иронически.
Во время наполненного высоким трагизмом выступления кинорежиссёра Сергея Параджанова Виктор насмешливо прошептал:
– Хочешь, поспорим, что из всего этого ни хрена не получится. Не пройдёт ни один из проектов. Какому-нибудь официальному говнюку, этакому Вучетичу, закажут бравого солдата со знаменем в одной руке и винтовкой в другой.
Некрасов оказался провидцем. Пусть не солдат со знаменем и винтовкой, но нечто подобное соорудили в Бабьем Яре. На памятнике даже намёка не было на то, что 29 сентября 1941 года немцы приказали явиться сюда «всем жидам города Киева», что в течение трёх дней с утра до темноты здесь хладнокровно расстреливали детей, стариков, женщин.
В Бабьем Яре соорудили памятник «жертвам Шевченковского района». Идиоту, придумавшему эту надпись, следовало бы вдуматься в её смысл…
Как-то Некрасов ещё раз помянул Вучетича. Мы встретились с Виктором после его возвращения из Волгограда, куда он был приглашён на открытие мемориального комплекса. Я видел эти грандиозные сооружения по телевидению.
– Ну, как? – спросил Некрасова. Он махнул рукой и мрачно ответил:
– Вучетич засрал Мамаев курган.
Некрасов написал сценарий фильма «Солдаты». Забавная история произошла при обсуждении этого фильма в Главном политическом управлении Советской армии.
В обсуждении участвовали маршалы во главе с Жуковым и большие генералы. Они обрушились на Некрасова за изображение отступления от Харькова. Мол, это позор, это пасквиль на доблестную Красную армию. Это чёрт знает что такое!
Некрасов спокойно выслушивал маршальскую ахинею, но только до того момента, пока они не заговорили о Харькове. Тут он взорвался:
– Не знаю, как отступали вы, а я отступал так, что кадры в фильме кажутся мне подлой лакировкой. При этом заметьте, мы драпали по вашей вине. – Некрасов демонстративно посмотрел на часы и сказал:
– Вы свободны, товарищи маршалы.
Военачальники были так ошарашены этой неслыханной фразой, что тут же разошлись, не произнеся ни слова.
Следует заметить, что при всей внешней деликатности и мягкости Некрасов был мастером неожиданных атак, ставивших человека в совершенно идиотское положение.
На торжественном приёме в Париже министр культуры Советского Союза товарищ Фурцева обратилась за поддержкой к члену своей делегации, когда возник спор с французскими писателями по поводу социалистического реализма:
– Виктор, что вы скажете по этому поводу?
Некрасов ответил ей в тон:
– Знаете, Катя, мне трудно с вами согласиться.
Однажды, зимой 1974 года, Виктор позвонил в одиннадцатом часу ночи и попросил меня к телефону. Жена сказала, что я лежу в госпитале. Напомнило о себе ранение. Виктор спросил, когда можно меня навестить и попросил продиктовать адрес госпиталя. Внезапно прервалась связь. Бывает. Жена подождала. В течение пятнадцати минут не было повторного звонка. Жена позвонила Некрасову. Телефон всё время занят.
На следующий день зарубежные радиостанции сообщили, что накануне ночью КГБ приступил к обыску в квартире Некрасова.
После выписки из госпиталя я пришёл к Виктору. Он рассказал, как во время телефонного разговора с моей женой вдруг прервалась связь. В тот же момент настойчиво позвонили и застучали в дверь. Четыре офицера КГБ всю ночь допрашивали и шарили в квартире. Я разозлился, что Виктор даже не потребовал предъявить ордер на обыск квартиры. А его удивило, что я вообще вспомнил о соблюдении каких-то законов.
Он не видел смысла сопротивляться подобным образом. Он устал.
Устал воевать с советской властью, с её органами принуждения, с её аппаратом лжи, со «Спілкою радянських письменникiв», из которой его уже исключили.
Он страшился оторваться от родной земли и завидовал евреям, уезжавшим в Израиль.
29 сентября 1976 года сквозь вой глушителей и треск помех к нам прорвался такой знакомый, такой родной голос Виктора Некрасова. Из Израиля!
В поселении в Галилее бывшие киевляне отмечали тридцатипятилетие трагедии Бабьего Яра. Из Парижа к ним в гости приехал Виктор Некрасов.
В Киеве, где соцреалистическая глыба памяти «жертв Шевченковского района» стояла на месте памятника десяткам тысяч евреев, уничтоженным в Бабьем Яре, мы слушали прорывавшуюся сквозь помехи взволнованную речь друга.
Есть в медицине такое понятие – патогенез. Это цепь причинно-следственных звеньев, приводящих к состоянию, которое называют болезнью.
Вскоре после войны впервые прочитал «В окопах Сталинграда». Я полюбил писателя, создавшего эту книгу. Я не знал, что когда-нибудь встречу его, что мы станем друзьями, что потом пути наши разойдутся.
Действительно, это не имеет значения. Я полюбил писателя Виктора Некрасова сразу и навсегда.

2019-01-14T23:15:58+00:00