Егоров Б.Ф. • В Харькове (из дневника за март 2004 г.)

Моему сотрудничеству с Л. Г. Фризманом более 40 лет. Особенно тесно нас связывало многолетнее участие Л.Г. в подготовке и издании книг из серии «Литературные памятники», из моей как бы вотчины. И в первую половину этого многолетия возникла странная, ни на что не похожая уникальность: Л.Г. был единственным из близких мне коллег, которого очень сильно сопровождали негативные ореолы. Длилось жуткое очернение его (как человека) М. Г. Зельдовичем, с которым я тоже был много лет близок (позднее я откровенно просил у Л. Г. разъяснения: недавно он опубликовал мемуарный очерк «Служили два товарища», где честно раскрыл свой взгляд на Зельдовича – см.: Л. Г. Фризман. В кругах литературоведов. М., СПб., «Нестор-История», 2017. С. 292-300). Потом была критика Ю. М. Лотмана (уже по научной части)… Эти ореолы соседствовали с чертами Л.Г., отражавшимися в моем восприятии: влюбленность в литературу и науку о ней, поразительная работоспособность (трудоголик!), доброжелательность, отзывчивость. И на этом фоне те ореолы тускнели, растворялись. В негативном плане я сам мог видеть лишь какие-то психологические мелочи, но никак не черные мазки. А завершение жизни ученого тем более настраивает на подчеркивании самого ценного и положительного – творческого наследия большого ученого.
Важна память и о человеческих достоинствах. Одним из отрадных свойств Л.Г. было его «компанейство», дружественность – и постоянное желание приглашать коллег для чтения лекций или оппонирования диссертаций. И я вспомнил, что у меня был подробный дневниковый очерк о поездке в Харьков в 2004 г. благодаря приглашению Л. Г. Фризмана прочитать два небольших спецкурса в Педуниверситете – и именно в этот приезд произошло мое знакомство с Чичибабин-центром, с Лилией Семеновной Карась-Чичибабиной, да и вообще с жизнью Украины после распада Советского Союза. Уместно ныне опубликовать этот дневник.
Поездка в Харьков из Петербурга была попутно окружена веером поездок: научные дела в Москве, завоз в Тулу материалов к празднованию юбилея А. С. Хомякова, посещение отчего дома (живет брат Валерий с семьей) в Старом Осколе, приглашение краеведов в Лисичанск, город моего детства. Начало дневника я опускаю, описания последних поездок предельно сокращены. Некоторые купюры сделаны и внутри харьковского рассказа.
Всё современное вступление, 2018 г., и примечания внутри дневника даны курсивом.
Предваряю публикацию кратким рассказом о «моем» Харькове. Моя семья (родители и их дети) до 1936 года проживала в Донбассе (г. Лисичанск), южнее Харькова, затем она переехала в г. Старый Оскол (тогда – Курской области), уже северо-восточнее. Оба города были достаточно близки к громадному Харькову, но любознательный отец предпочитал с женой и детьми осматривать в свободное время Москву и окрестности Сочи, а бывшую столицу Украины так и не повидал за свою долгую жизнь. Для меня же Харьков оказался очень близким по самым разным поводам и связям, начиная с глубоко личных и кончая достаточно интенсивными научными контактами.
Впервые Харьков вошел в мою душу в страшном 1943 году, когда любимый дядя Федя, брат матери, хромой инвалид, все же был призван (в г. Аркадаке, Саратовской обл.) в сражающуюся с фашистами Красную армию, немедленно был отправлен под близкий и недавно освобожденный Харьков (потом об этом рассказал один из оставшихся в живых земляков), где в считанные дни пропал без вести в кровавой мясорубке фашистского контр­наступления. И до сих пор в сознании и подсознании при памяти о Харькове всплывает заноза: лежат где-то там косточки моего несчастного дяди Феди.
А реально с Харьковом меня познакомил школьный друг Диодор (Дорик) Сологуб. Нас разлучили жестокие события военных лет, но затем, в мирное время он быстро «нашелся»: приехал в Старый Оскол по своим документарным и сердечным делам, зашел к моим родителям – и связь была быстро восстановлена. Я опубликовал довольно подробный очерк о его непростой жизни («Трагическая судьба ученого, отрицавшего принцип “не высовываться” (Диодор Михайлович Сологуб, 1925 – 2005)» – «Звезда», 2006, № 5), поэтому не буду повторяться.
В начале Отечественной войны (1941–1942) Дорик учился в 9-м классе школы-десятилетки в районном центре Чернянка, близ Оскола (тогда Курской, потом Белгородской обл.), куда его семья переехала к родственникам перед самой войной. В 1943 г. во время ожесточенных боев в этих краях сгорели все школьные архивы, и вернувшимся с фронта солдатам, в числе которых был и Дорик, очень трудно пришлось получать справки о прохождении школьного курса. В этой неразберихе Дорику удалось как бы перескочить через один год и добыть справку не только о 9-м классе, но и об окончании средней школы вообще, так что он – человек знающий и способный – быстро и блестяще сдал вступительные экзамены в Харьковский автодорожный институт. Энергичный Дорик вскоре оказался хозяином комнаты на дальней окраине Харькова и смог туда перевезти маму Дарью Михайловну (не помню способ добывания: кажется, удалось продать или обменять квартиру в Чернянке).
А так как вскоре начались регулярные поездки моей семьи на Черное море во время летних отпусков, то при одном из первых возвращений из Абхазии я доехал только до Харькова и два дня погостил у Дорика в его тесной комнатушке. Жилье было далеко, в районе Тракторного завода, но поселок совсем не походил на многоэтажную рабочую окраину: фактически это были деревенские «хаты» без всяких коммунальных удобств. Нас это однако совершенно не смущало, мы весь день бродили по центру города, Дорик хорошо показал мне Харьков. В последующие годы было много и мимолетных встреч на Харьковском вокзале –
Дорик приходил к нашим поездам.
А в Харькове у меня тогда возникли свои научные контакты, начиная с середины 1950-х
годов, когда я заведовал кафедрой русской литературы Тартуского университета (1954–1960). Создалось много научных связей с коллегами, и одним из самых прочных знакомств стало общение с тогда доцентом, будущим профессором Харьковского университета Моисеем Горациевичем Зельдовичем: мы оба занимались в те годы Чернышевским и Добролюбовым, да и вообще историей русской литературной критики. Конечно, интенсивное письменное (и печатное – обмен трудами) общение подталкивало к желанию повидаться лично.
Однажды возник конкретный повод. Летом 1961 года мне вместе с женой Соней, Софьей Александровной Николаевой, удалось достать заманчивые туристские путевки: проплыть на большом теплоходе (кажется, «Тарас Шевченко») вдоль почти всего советского берега Черного моря, от Одессы до Батуми. А так как у нас уже стало традицией в отпускные летние недели приезжать с маленькой дочкой Таней к моим родителям в Старый Оскол, то на этот раз для достижения Одессы планировались, после оскольского заезда и оставления дочки на попечение деда-бабы, железнодорожные маршруты Оскол-Харьков и Харьков-Одесса. Тем самым осуществлялась возможность свидания в Харькове с М. Г. Зельдовичем. Заранее ему были сообщены дни, получен номер его телефона, и все пока шло, как по маслу.
Но, как говорится, «…а Бог располагает». За два дня до отъезда из Оскола я для вечерней разминки решил побороться с младшим братом Валерием. Он был тогда почти в два раза моложе меня (родился в 1940 г.), кровь с молоком, здоровый верзила, но и я еще не был стариком. Борьба шла трудно и долго. Однажды, когда Валерий обхватил меня сзади, чтобы навалившись положить на землю, я захотел сильным рывком перебросить его через себя, но он прочно держался. Я чрезмерно напрягся, пытаясь поднять его тушу, и в левой коленке у меня лопнула жила! Жуткая острая боль. Конечно, уже не до борьбы. Я не мог наступить на левую ногу, мужчины доволокли меня до постели, и я двое суток отлеживался, не вставая. Разрыв, видимо, был настолько сильный, что я и сейчас, почти полвека спустя, при заметном напряжении ощущаю некоторую боль в ноге.
Разумеется, натирался мазями, пил укрепляющие бальзамы. Но какой теперь из меня турист?! Однако, так не хотелось отменять морской поход, что решили рискнуть. Через два дня я уже мог ходить, хромая и пересиливая боль. Вот в каком виде доставили меня к поезду и в каком я прибыл в Харьков. Ни о каких прогулках по городу не могло быть и речи. Поезд на Одессу уходил на следующее утро, на харьковском вокзале, слава Богу, оказались комнаты для приезжих, то ли по шесть, то ли по восемь коек в каждой, точно не помню. Общежитие. Ясно, мы с Соней ночевали в разных комнатах.
Вот в какой колоритной обстановке я впервые встретился с М. Г. Зельдовичем. На мой звонок он тотчас откликнулся, через полчаса мы уже знакомились и беседовали на моей кровати, а потом даже вышли в холл. Все последующие наши встречи проходили уже в нормальных условиях: у него дома, в университете, на улицах интересного исторического города (почему-то ни разу мне не пришлось принимать коллегу в Питере). Увы, в 2009 г. Моисей Горациевич скончался в Варшаве, куда он переехал к работающему там сыну. Вечная память коллеге и товарищу! Сыну удалось издать двухтомник трудов отца «Творческое поведение» (Харьков, 2010).
Харьковские же связи продолжали расширяться по линии университета и, особенно, по линии пединститута (потом – педуниверситета). Конференции, чтение спецкурсов, оппонирование диссертаций… К сожалению, не удалось познакомиться с Борисом Чичибабиным, поэзия которого сильнейше всколыхнула душу с самых первых московских публикаций («Сними с меня усталость, Матерь-Смерть…»). Самым долгим периодом (целая неделя) научного пребывания в Харькове был мой приезд для чтения спецкурса в 2004 г.
* * *
20 марта. Белгород встретил меня мокрым снегом, переходящим в сильный дождь /…/ В камеру хранения. За двое суток – 70 руб. Зато тяжелый рюкзак будет больше суток спать. Затем расписание. Идут три электрички в Харьков, мне подходит в 16.40. На автовокзал – это на другом конце Белгорода – полчаса езды на маршрутке (5 руб. билет). А там вскоре, в 9 утра – газель-маршрутка на Оскол /…/.
21 марта. (В Старом Осколе). На автовокзал. Опять на газели два часа в Белгород. Т.к. я раньше прибыл туда, то выяснил: по нечетным дням есть поезд в 14.57: СПб. – Севастополь! Единственный дальний поезд в середине дня на юг, а так все утром. Купил билет, позвонил Л. Фризману, что приеду на 3 часа раньше в Харьков.
И вот сижу в поезде № 7, проехали обе таможни и обе погранични – и вот мы едем на последнем (получасовом) отрезке в Харьков. Половина пути позади… Я взял в плацкартный вагон, даже подремал.
22 марта. Встретил вчера меня Л. Г. Фризман. Такси. У черта на куличках, ехали более получаса. Студенческое общежитие. Плутали, искали (Л. Г. лишь телефонно договаривался). Преподавательский отсек. Один туалет и один душ (т.е. по кабинке!) на 8 комнат. Коммуналка! Кухня с газовыми плитами. Разговорчивые китайцы. Преподают китайский язык.
С Фризманом о Б. Чичибабине. Я честно сказал: он для меня самый крупный поэт 2-й половины ХХ в. Л. Г: «И еще Самойлов». Я сказал, что для меня С. ниже.
И тут же Л.Г. о С. А. Рейсере: в следующем году 100 лет, как отметить… Интересно, сможет ли он как-то реализовать большую папку С. А. – студенческие киевские работы. Все-таки хорошо, что я привез. (С. А. Рейсер завещал мне свое рукописное наследие, и я много материала передал Л. Г. Фризману, который смог в 2005 г. в Харькове издать свою книгу «Научное творчество С. А. Рейсера»).
Вчера посмотрел по TV НТВ (здесь она по каналу «Симóн»), мерзавцы, о спектакле в Музее Достоевского всего 2 секунды, не больше!
Дописываю уже вечером. Очень устал от первой лекции, хотя прочитал ее в ударе.
(Согласно сохранившемуся расписанию, я прочитал 22, 24, 26 марта три двухчасовых лекции по теме «Русские утопии», а 23, 25 марта – две лекции по теме «История русской литературной критики. Белинский, Чернышевский, Добролюбов»; 25 марта провел консультацию для аспирантов и соискателей: «Методика литературоведческого анализа»).
Нет, устал, пожалуй, от беготни потом. После лекции надо было оформить все документы, чтобы были приказ ректора и деньги. Так, оказывается, на Украине свои ИННы, на две цифры меньше (вместо 12 цифр – 10) – и наши не годятся. Бухгалтер отказывается оформлять, раз у Егорова нет украинского ИННа. Весело. Что, университет не мог этого до меня узнать и оформить?!
Идем с Л. Г. в налоговую инспекцию, и благо, там работает знакомая Ирочка, которая помогла сделать Л. Г-чу большую пенсию – это блага для научных работников: можно получать пенсий до 90 % зарплаты, а обычная пенсия на Украине – кот наплакал. И Л. Г. еще мне рассказал, как он перед пенсией набрал совместительства (6 штук!), и сейчас у него еще две: в Горловке и в Херсоне (!). Какие-то там проректоры – его ученики. И ездить Л. Г. не нужно, вместо нагрузки пишут ему какую-то липу, консультации (нагрузка там по ¼ в каждом вузе). И вот все это ему делала знакомая Ирочка. Идем и мы к Ирочке. Слава Богу, на месте. Нужно, говорит она, чтобы университет подал отношение в налоговую инспекцию, просят выдать Егорову украинский ИНН. Мы назад в университет, где тоже у Л. Г. свой человек: кадровичка – мать его аспирантки. Она в пять минут напечатала где-то в соседней комнате отношение в налоговую инспекцию, а для подписи ректора у нее в столе его штампик – факсимиле подписи… Опять к Ирочке. Заполняю (вернее, – она) карточку с моими данными, и обещает в среду-четверг все сделать… Сегодня – понедельник. Так что не только американское у меня Social Security, но еще и украинское будет. Могу работать и на Украине…
И вот эти хождения туда-сюда (слава Богу еще – всего два квартала от университета) как-то меня вымотали. А тут еще Л. Г. меня решил вести в кафе обедать. Время уже 3 часа, есть хочу очень, но в кафе…(Я всю жизнь не люблю общепит). И я начал вести артподготовку… Подействовало, через квартал он меня отпустил, выдав мне, обменяв, 108 гривен на моих 600 рублей – это их нынешний курс: 18 гривен за 100 руб.
Я – домой. У нас ларьки, ларьки перед общежитием. Купил поляницу, свежейшую, масло, яиц, плавленые сырки (сыры как-то не впечатлили) – и я, браво, дома поел и поспал… Еще по дороге в маленьком ларьке купил пончик-пирог с картошкой: очень-очень вкусно!
Любопытные разговоры с Л. Г. Он все подробно-подробно рассказывал мне (сегодня утром зашел за мной): как повернуть, куда спуститься, и проч., и проч. Я не выдержал:
– Л. Г., Вы плохо ориентируетесь? Почему Вы так повторяете приметы дороги? Я хорошо ориентируюсь, и мне достаточно сказать один раз.
– Это, – гордо ответил Л. Г., – моя привычка, мне все кажется, что недостаточно выяснено. Есть такой анекдот: «Вы выходите на следующей остановке?» – «Да». – «А вы спросили впереди стоящего, выходит ли он?» – «Да». – «А что он вам ответил?..» – вот это мой менталитет.
Я тут же рассказал о Л. Столовиче, о его собрании еврейских анекдотов, и есть у него сходный (и я рассказал про наружную дверь с щеколдами, замками, цепочками…).
/…/ Сводил меня Л. Г. к ректору. Иван Федорович Прокопенко. Говорун, улыбчив, тут же стал рассказывать, как в Москве – слет украинской диаспоры, и все съехались украинцы, и из-за рубежа, встречи… Клара Лучко его, И. Ф., спросила, уже как бы от имени Москвы: когда же вы Крым нам отдадите… И. Ф. доказывал, что русский язык в Харькове никак не притесняется… А коллеги Л. Г. говорят, что у них вся вторая половина XIX в. читается 12 часов (т.е. русская литература, ясно). И все специальности ныне двойные: русский с англ. яз.; англ. с китайским, с японским, с ивритом…
23 марта. Ну и Харьков – лето! Вчера уже было 12°, тяжело в плаще, а сегодня 16! Л. Г. пришел без верхней одежды.
Сегодня я повторил Соломона (пожилой и немощный, С. А. Рейсер живо преображался, начав читать лекцию). Пришел в университет разжаренный, усталый, спать охота смертельно… А пошел на лекцию – и непонятно откуда бодрость, собранность, прочитал с ударом – и вот буря аплодисментов в конце. Пал до уровня Гуковского – и вчера мне хлопали…
(Г. А. Гуковский артистически читал лекции, под аплодисменты. А «пал до уровня» – крылатая фраза моей молодости: «пал до уровня Мопассана» – анекдотический упрек из бранного письма якобы рабочих в адрес Э. Казакевича в начале 1950-х гг.). Как поздно пришло ко мне мастерство… Решил – пора завязывать. Отчитаю в октябре в Варшаве – уж обещал, и хватит…
Л. Г. после лекции довез меня до автовокзала – купил билет Харьков–Купянск на воскресенье, 28-е, в 9 час. утра выеду, в 12 – в Купянске. А в Купянске в 12.40 поезд в Лисичанск. Если даже в Купянске автовокзал далеко от обычного вокзала, уж за 40 мин. доберусь…
По дороге узнал о родных Л. Г., он мне казался старым холостяком. Живет с матерью – 96 лет, бодрая головой, но плоха в целом. И еще 40-летний сын, коммерсант, в Институте Бурденко в Москве делали ему операцию – опухоль мозга! Сейчас на облучениях. (К сожалению, через некоторое время сын скончался). Внуку 17 лет, этим летом проблема – поступает в какую-то академию на менеджера.
Простился с Л. Г., поехал на Центральный рынок – очень хотелось рыночного творожка. Поражен размахом. В Осколе размах, а здесь несколько Осколов, почти квадратный км. промтоварных ларьков. Не выдержал, купил у одной ларечницы тонкую белую маечку ХБ моего размера. Бросовые цены в Харькове: 5 гривен! Т. к. и в Харькове курс на 100 рублей 18 гривен, то гривна поменьше 6 рублей, но я все же для скорости умножаю 6: разве можно у нас купить роскошную майку за около 30 руб.?! И, конечно, молочный ряд… Милая хохлушка уговорила меня накупить целый комплект – будет мне еды на всю неделю – 1250 г. (брикет как бы) творогу за 10 гр., поллитровую банку сметаны – ложка стоит! – за 5 гр., бутылка 1½ л. свежего молока – 3 гр. Дома уж наслаждался…
Забыл сказать: майка не просто покупка, я ведь именно майку забыл. Поехал лишь в темносиней футболке! Все чего-то всегда забываешь. /…/
24 марта. А сегодня уж совсем чистое лето: 20° !! Хорошо, что я сообразил пойти без плаща, в одном костюме. Ох, и теплый он у меня, воистину зимний. /…/
Писал ли я, что у института-университета, при входе две скульптуры. Вначале встречает Учительница. Бронза, реализм, в человеческий рост. Стоит у стола, а за столом девочка из младших классов, открывающая тетрадку. Неплохо, но стандартно. Говорят, девочку лепили с внучки ректора.
А уже у самого входа в здание – большая скульптура Г. Сковороды. Тоже неплохо. Весь черный. Его имя носит педуниверситет. В этом году собираются отмечать 200-летие вуза. Я удивлен: как же так, это Харьковский университет был создан при Александре I, а не пединститут! Прищепились! Дескать, историко-филологический факультет (да нет, скорее тогда общий, философский) относится и к нашему университету. Ясно, что фальсификация. Много их.
Сегодня я сообразил перед лекцией поспать 15 минут, совсем другое дело. Но все равно устал. Сидел. И как-то не было блеска, хотя и неплохо говорил. Слава Богу, не было аплодисментов…
Любопытный эпизод вечером. Стук в дверь. «Прошу». Входит китаянка, соседка. Предлагаю стул. Извиняется, что сегодня не была на лекции (вчера слушала) – приехали из китайского посольства (Киев) вручать награды отличникам учебы в китайском языке, и ей, соседке, нужно было еще и сопровождать киевских гостей. Я принимаю извинение – но не уходит. 20 мин. просидела. Как-то неловко было говорить: дорогая, я делом занят, и т.д. Так я и не понял, что хотела. Главным образом, рассказ о себе: пишет диссертацию о передачи чужой речи у Чехова (я сразу подчеркнул, что в этой проблематике совсем не разбираюсь), муж ее учится в Пекине, а 5-летний сын на попечении бабушки, недавно говорила с сыном по телефону, а приехавшие недавно китайские студенты привезли матери поделки сына: бумажные вырезки из какого-то журнала. Может быть, просто интересно повидать питерского профессора в домашней обстановке и передать хоть частицу своей тоски по родине? Мельком, правда, была такая тема: говорят, Петербург самый красивый город мира, очень хочется посмотреть, но нужно приглашение для визы… Я молча выслушал эти фразы.
После дурацкой воскресной передачи «Намедни» не подходил к TV, но вчера соскучился по вестям, неожиданно нашел 1-ую программу. Я в воскресенье все нажимал кнопки – и почти по всем каналам рябь и туманные фигуры. Но, оказывается, если подвигать усы антенны, – получается вполне приличная передача. Сейчас тоже – 8 украинских часов – буду смотреть 9-часовые известия.
Как всегда, накатываются несчастья в мире. Тяжело. Особенно больно – Косово. Расплата сербам за их старые зверства над албанцами. За все надо платить. А людей жалко очень.
25 марта. Сегодня было не 20, а 17°, да еще затучило и капал дождик, но все равно жарко. Я уже освоил – поспать немного перед лекцией – совсем другое дело! Сегодня браво отчитал наиболее трудный из этого ряда раздел – по критике о Чернышевском и Добролюбове, ведь, наверное, четверть века не читал! Но справился, в ударе был, хлопали за это… А завтра последняя лекция – по утопиям XIX века, это мне без проблем. Считай, кончил. Но в целом-то чувствовал, что пора кончать!
И еще сегодня огорошил Л. Г.: ректор отказался платить за дорогу. Еще чего! «Он ведь прислал мне приглашение, где прямо сказал, что все будет оплачено?!» – «Но текст писал я, а он подписал не глядя». В принципе я бы мог, конечно, с приложением той бумаги подать на него в суд! Но разве я буду судиться? Предложил этот тип Л. Г-чу придумать побольше часов, чтобы компенсировать. Включилась и Лилия Семеновна Карась, т.е. Чичибабина, она запросила у Л. Г. мои билеты, что-то хочет колдовать от имени Чичибабин-центра. В любом случае мне деньги до понедельника не получить, написал доверенность на имя Л. Г.
Л. Г. смущен, да еще, видно, у него плохо с сыном – приезжает завтра из Москвы с каким-то плохим анализом, поэтому Л. Г. извинялся, что он меня до понедельника не сможет видеть. Конечно, не такой ценой, но я очень рад, что Л. Г. не будет развлекать меня (собирался и в ресторан, и водить по Харькову, хотя я отказывался решительно).
А Лилия Семеновна пришла сегодня знакомиться. Приятное лицо, совсем не типично еврейское, рыже-блондинистая, с прямыми чертами, немного похожа на Шураню (моя любимая тетя А. И. Егорова), только пополнее. Скромная, тихая. Такую и мог полюбить Чичибабин. Подарила замечательный однотомник Ч-на, стихи и проза, избранное им самим.
Разорился я сегодня на 8 гривен, купил учебник для вузов – История Украины. И уже несколько глав прочитал, полезно и занятно: гражданская война и ОУН во время Отечественной войны, я много не знал.
26 марта. Еще похолодало: утром 10°, днем 14°. Дождики сыплют. А я браво кончил сегодня лекции! Даже не устал. То ли привык, то ли утром два раза прикладывался: в 8 час. и около 10 – по полчасика.
Никого не было замыкающего-прощающегося. Прочитал лекцию, надел плащ – и до свидания. Трогательно: подходили в коридоре отдельные преподаватели и аспиранты, очень уж расхваливали. Искренне! А одна аспирантка преподнесла два харьковских календаря на стену, помесячника.
Сегодня перевалило за ⅔ моего заграничного, точнее за-питерского пребывания. Осталось совсем немного. Завтра суббота.
27 марта. Последний день харьковский! Погода на вчерашнем уровне: утром 10°, все небо затучено.
Энергичный китаец (который всё моей энергией восхищается) под впечатлением моей вчерашней лекции, где я говорил о повести Г. Данилевского «Жизнь через 100 лет»: китайцы завоевали весь мир! Считает, что основная масса людей южной половины Китая – ха (и он – ха) – мирные и трудолюбивые. А с севера шла агрессия (монголы и манджуры) – потому китайцы и построили от них Великую стену.
28 марта. Вот и конец харьковской жизни. И, как нарочно, именно сегодня ночью передвинуты стрелки часов вперед на час! Ни раньше, ни позже. И так рано вставать, да еще на час раньше! А вчера пришел от Лосиевских после 10 ч. вечера, передвинул на после 11, да еще больше часа собирался-складывался. Будильник поставил на 6.20, но уже после пяти плохо спал. Автобус-то мой в 9 утра, но еще надо было на ж.д. вокзал завезти рюкзак. Набрался, он прямо до Питера, для Кирилла (мой внук, встретит). А ж.д. и автовокзалы – три остановки на метро. Поэтому я позавтракал и даже голову вымыл (жарко очень топят) – и в начале восьмого уже потихоньку двинулся в дорогу, чтобы не спешить. И все благополучно: сдал рюкзак (цена за сутки 3.50 – все-таки дешевы цены! – а туалет на автовокзале – 50 коп.), сижу сейчас на вокзале, жду автобуса на Купянск.
Прервусь, чтобы сказать о поразившем меня поступке Лилии Семеновны – вот ведь достойная жена Чичибабина. Не спала ночь, переживая: зачем же отдали мне книги, когда можно было поднести их мне к поезду. А я об этом подумал, но сознательно взял: мало ли что – заболела или еще что-то – а так мне спокойнее. Л. С. в компенсацию переживаний принесла мне на автовокзал вареной картошечки с курицей. Спасибо! Очень трясет автобус, лучше я отложу до поезда запись. /…/
Теперь вернемся ко вчерашнему дню. Значит, около 3 часов я – в Чичибабин-центре. Это довольно большой зал плюс комнатушка. Бывшая библиотека. В Доме культуры. В зале – около сотни добротных кресел-стульев, а в трети зала отгорожена библиотека Чичибабина. Откуда такое счастье?! Оказывается, бывший мэр Харькова – любитель поэзии и любитель поэзии Чичибабина. Л. С. с друзьями из Союза писателей уговорила мэра возглавить фонд им. Чичибабина. И, конечно, такой мэр-председатель фонда многое что сделал. Л. С. и еще некая Вера получают зарплату как библиотекарши и могут распоряжаться какими-то деньгами фонда. Когда Л. С. узнала, что ректор отказал мне в оплате билетов, она тут же захлопотала – и обещает завтра принести мне оплату хотя бы в одну сторону… Заранее спасибо! И она, хлопотунья, добилась под лавочку всеобщих переименований улиц в Харькове – переименовать улицу имени 8-го Съезда Советов (ничего себе название!) в Чичибабинскую. А он на этой улице жил несколько лет в молодые годы, еще с родителями. А в начале улицы – на углу дома – барельеф, даже целая голова, не плоская, и текст под ней. А живет Л. С. (и это последняя квартира и Бориса) – на ул. Танкопия. Что это такое?! Оказывается, никакого отношения к танкам – это фамилия какого-то южанина (грек, что ли?), героя. /…/
Итак, вчера моя встреча с народом в Чичибабин-центре. (Сохранилось объявление: Центр культуры киевского района. Чичибабин-центр (ул. Скрипника, 7, второй этаж). 27 марта (суббота). 15.00. Творческая встреча с доктором филологических наук, гл. научным сотрудником института истории РАН Борисом Федоровичем ЕГОРОВЫМ (г. Санкт-Петербург). Вход свободный).
Полный зал. Вопросы сыпались-сыпались… 2 часа отвечал, даже устал. Главные вопросы – о Тарту и Лотмане, о Питере: сохраняется ли русский центр культуры.
Потом небольшой шмаус: кофе с бутербродами и мое предложение к Л. С. – написать заявку на том Чичибабина в «Лит. памятниках». Честно сказал ей, что книга Л. Фризмана, которую только что прочел, уже в Харькове – скучноватая, вяловатая. Л. С. полностью со мной согласилась, считает, что прекрасна статья И. Дзюбы в «Дружбе народов» (надо прочесть – № 5), а также хорош Л. Аннинский. Подготовку текста и примечания может взять сама Л. С. Условились – начнем с Анненского.
(После многолетней борьбы мне все же удалось настоять в сложной по взглядам и вкусам академической редколлегии серии «Лит. памятники» о включении книги в план и наконец издать ее:
Борис Чичибабин. В стихах и прозе. Издание подготовили Л. С. Карась-Чичибабина,
Л. Г. Фризман. Отв. редактор Б. Ф. Егоров. М., «Наука», 2013. 567 с. Л. Г. Фризман – автор статьи о поэте).
На вечере, наконец, – И. Я. Лосиевский, самый для меня толковый из харьковчан. Идем с ним пешком мимо университета – хочу посмотреть ул. Чичибабина, а потом И. Я. зазывает меня и Лилию Семеновну домой. Л. С. уклониться хочет, я ее попросил: с ней мне легче пораньше уйти – ведь надо собраться в дорогу.
У И. Я. – отец, о коем много уже слышал от А. Н. Цамутали (мой коллега по Институту истории): отец, Яков Львович,– внучатый племянник Тарле и единственный наследник ныне. Получает какие-то крохи гонораров. А сам Я. Л. под псевдонимом Лео Яковлев печет книгу за книгой. Подарил мне ту, «Корректор», что хвалил Цамутали, и еще книгу «Чехов и евреи» (как-то иначе называется). А И. Я. подарил свою «Книгу Еноха».
Вообще отец и сын работают потрясающе, меня перещеголяли. Полноватая, болезненная Наташа, жена И. Я. И это вся их семья ныне. Любопытно, что И. Я. – сын русско-польской дворянки; Лосиевский – это по матери, но они оба с отцом, как наш Соломон (Рейсер), все – на еврейские темы. Солженицын для них – бяка, лишь негативные характеристики. Бог их простит.
Не сказал – Л. С. подарила мне чуть ли не десяток разных книг – и Чичибабина, и о нем – теперь это мне сверх головы. И книги из двух домов – битковая моя черная сумка и ⅔ книг рюкзака, оставленного на Харьковском вокзале.
И. Я. – страстный краевед, почти о каждом доме по пути рассказывал. А еще – коллекционер. И книги интересные, и картины (например, молодой Рылов – совсем чистый тогда, в начале ХХ века, реалист). Уйма древнегреческих черепков, кусков амфор – какой-то друг-археолог дарит из крымских раскопок.
А сам И. Я. в Калининграде у моря лет 20 назад набрал чуть ли не литровую банку красивых янтарин, и – говорят, традиция – каждому гостю дарит по штучке. Так что привезу кусочек янтаря.
Пришли мы к И. Я. в 7 час., а в 9 удалось встать из-за стола… Приехал домой, ясно, усталый – да еще сон был всего около 5 часов. Мне это маловато. Но в автобусе и на вокзале в Купянске мне удалось немного поспать. Сейчас я в форме, а главное – не усталый. Вот-вот должен придти поезд Москва–Донецк. /…/ (Поездка в Лисичанск).
29 марта. /…/ (Из Лисичанска в Харьков на поезде Дебальцево – Киев). По дороге читал книгу «Корректор» отца И. Лосиевского. /…/
30 марта. /…/ Вчера поезд из Лисичанска прибыл точно, в 19.09, меня уже ждали Лилия Семеновна и ее помощница Вера с едой, спасибо им, и с некоей суммой денег за билеты, уже русских. Тем более спасибо, что-то около 2000. А потом пришли Л. Г. Фризман с
И. Лосиевским. У сына Л. Г. очень плохо (Встречи на вокзале, через час я уезжал в Москву).

2019-01-03T17:39:43+00:00