Гулак А.Т. • В круговерти веков

* * *

Распалась связь времен – и всё распалось,
Разъехалось, как дом на плывуне.
Лишь пустота да горькая усталость
На душу камнем навалились мне.

Не в силах я связать два разных века
Или хоть кладкой их соединить –
Немилосерден жребий человека,
Отнявший радость верить и любить.

И не признав нахрапистости пошлой,
И этот мир не восприняв всерьёз,
Одной ногой стою я в жизни прошлой,
Другую в новый, странный век занёс.

Но впереди не вижу я опору,
Куда б поставить ногу был готов,
И весь в сомненьях, не подъемля взору,
Так и стою на рубеже веков.

* * *

Мир, не губи своих поэтов,
Своих пророков не теряй!
Из безучастных пистолетов
В живое сердце не стреляй!

Они тебе так много дали,
И сколько дали бы еще,
Когда б их пули миновали,
Когда б подставил ты плечо!

Но ты у черни всемогущей
Идешь, слепой, на поводу,
И чужд тебе их глас, зовущий
К души всечасному труду.

Из-за несхожести со всеми
Ты наповал сражаешь их.
Из века в век поэтов племя
Теряет витязей своих

В расцвете дара неземного,
В сиянье радужных лучей –
Без их сверкающего слова
Жизнь и грустнее, и тусклей.

В ней всё как будто закисает,
Свой стройный замедляя бег,
Живые краски угасают,
И меркнет вера в лучший век.

Шуберт

Играет Шуберт тихо и печально,
Чуть пальцами по клавишам скользя.
Всё полно чар. Как видно, не случайно
Не верить этой музыке нельзя –

Ее щемяще-нежным переливам,
Волшебным звукам, тающим в тиши,
Наплывам гамм, бегущим торопливо
В объятья очарованной души.

О, сколько в этих звуках сладкой боли
И сколько чувства, рвущегося ввысь!
По чьей могучей, прихотливой воле
Они вот так счастливчику дались?!

В ночи сверкают молнии, как сабли,
За бесприютно-аспидным окном.
Текут по стеклам медленные капли,
И, как от плача, вздрагивает дом…

Оставив в зале трепетные звуки,
Тоску любви не в силах превозмочь,
Натруженные разминая руки,
Выходит он в бушующую ночь.

И, слепо щуря взор свой светлоокий,
Беспомощный, как малое дитя,
Идет по лужам, путник одинокий,
Сквозь плачущую музыку дождя.

* * *

Есть высшие гнева минуты,
Когда в ослепленье ума,
Исхлестана розгами смуты,
Идет справедливость сама.

Идет напролом, без забрала,
Отбросивши в сторону щит,
И в каждом движении шалом
Возмездия пламень сквозит.

Ничто ей пути не заступит,
Едино ей: пан иль пропал –
Прорвется сквозь всё иль прорубит
Окно ее рвенья запал.

Нигде она не содрогнется.
Дойдя до последних ворот,
С желанной победой сольется
Иль смертью отважных падет.

* * *

Поют в электричках калеки,
Надрывно, надсадно поют –
Как видно, утрачен навеки
Для них и покой, и уют.

Никто их не ждет в тихом доме,
И есть ли у них этот дом? –
Скорей, их ночлег на соломе,
В коробке под чьим-то окном…

А голос звенит в напряженье,
Свободный от всяких оков –
Как будто за все униженья
Сполна расплатиться готов.

* * *

Как только ты окажешься на грани
Земного и иного бытия,
В сверкающий тоннель тебя потянет
Откуда-то возникшая струя –

И полетит душа, оставив тело,
На яркий свет, сияющий вдали,
Как много лет назад она летела
К просторам неизведанным земли.

Куда ей путь наметит провиденье
И где она приют свой обретет?
Быть может, в мире том, как в сновиденье,
В круг милых теней радостно войдет?..

Открытьями по вере бьет наука:
Что смерть есть смерть и вечной жизни нет;
Лишь вспышка мозга – вот какая штука! –
Сияющий в конце тоннеля свет.

И длится он мгновение – не боле,
Земное озарив в последний раз,
Что не вставало наяву дотоле
И было скрыто от пытливых глаз.

Затем – ход набирающее тленье
И пребыванье в беспросветной мгле,
Всеобщее и полное забвенье –
Как будто ты и не был на земле.

Но нет! Душа не хочет примириться
С такой раскладкой, грубой и простой.
Не в шар земной – к звездам она стремится,
К той самой жизни – вечно-молодой,

Которая мерещится землянам
Сквозь все распятья, кровь и маету,
Сквозь все недоброй памяти майданы,
Людскую истрепавшие мечту;

Сквозь всё, что общей мерой не измерить,
Что снесть способен только человек –
И потому всегда он будет верить
В иную жизнь, в иной, счастливый, век.
Хемингуэй

С какою силой звука и как быстро
Через пространства мглистые морей
К нам прилетел тот непостижный выстрел,
Сразивший нас абсурдностью своей.

Красавец! Бог! Весь славой озаренный –
Казалось, мир у ног его лежит,
Ему подвластный и в него влюбленный,
Очищенный от мерзости и лжи.

Как мог он это всё вот так оставить,
В себя дуплетом разрядив ружьё?
Ведь знал: уход отсюда не поправить,
Второе не придет к нему житьё.

Но знал, наверно, и еще он что-то,
То самое, чего не знали мы:
Что громкозвучной славы позолота
Не оградит от близящейся тьмы.

Уходят силы. Угасает память.
А он привык быть вечно молодым,
И эту свою молодость, как знамя,
Он нес сквозь время, сквозь огонь и дым;

Бросал ее на войны и на волны,
На схватки с львами и на бой с собой –
И замыслами был всегда наполнен,
Как ключ нагорный бурною водой.

И вот родник иссяк. Нейдет работа.
Глаза почти не видят. Ум остыл.
А тут во всех журналах «доброхоты»
Его пинают, не жалея сил:

Он неудачник. Он вне всяких рамок.
Он в толщу жизни вовсе не проник.
Он скрылся от нее в свой странный замок,
Как зимний овощ прячется в парник…

Да, он стыдился яростного мира
И места в нем найти себе не мог –
Презрев дары волнующего пира,
Нажал ногой, не дрогнувши, курок.
И выстрел тот, беспомощный и страшный,
Взметнувший птиц испуганных в зенит,
Как горький вызов миру прозвучавший –
Он до сих пор в ушах его звенит.

* * *

Опять разбиты памяти скрижали
И в мусорную яму сметены.
Опять мы рушим, что не создавали,
И вновь пылают факелы войны.

Что нам не так на этом Божьем свете?
Зачем нам рвать скрепившую нас нить?
Мы – как разбушевавшиеся дети,
Тень идолов не можем поделить.

Оставим мертвых, наконец, в покое –
Они прошли извилистый свой путь.
Нам лад установить бы меж собою
И на себя со стороны взглянуть:

Кто мы такие? И куда идем мы
Сквозь заросли, без компаса в руке,
Безрадостны, безродны и бездомны
И без звезды зовущей вдалеке?

Удастся ль выйти нам из царства леших,
В которое, словно на край земли,
Поводыри слепые нас, ослепших,
Сумняшеся ничтоже завели?

Всё глуше чаща, ветви непролазней.
Уже и ноги вовсе не несут…
А нас опять подкармливают басней,
Что впереди чертоги всех нас ждут.

* * *

Сердце трепещет как перед закланьем:
Что же ты делаешь, новая жизнь?
Здесь убивают друг друга славяне,
Там исламисты за дело взялись.

Сколько жестокости, гнева и злобы,
Сколько оплаченных жизнью страстей!
Словно безумствует мерзостной пробы
Осатаневший от крови злодей.

Мир в напряжении, страхе и боли:
Что еще время подбросит ему?
Сколько ему чьей-то шалою волей
Быть погруженным в зловещую тьму?

Кто это всё наконец остановит?
Или безумью не будет конца,
Иль недостаточно пролитой крови,
Мало страдали людские сердца?!

Час собирать, что разбросано всуе,
Час наболевшее сердце призвать
Миру, что сбился с пути и лютует,
Курс на живую любовь указать.

* * *

Я б хотел, как пчела, умереть на лету:
Поистерлась пыльца, обносилися крылья,
Миг настал пересечь роковую черту –
И на теплую землю упасть от бессилья.

Ее запах хмельной напоследок вдохнуть,
Холодеющей к травам прижаться щекою
И, подавшись вперед, беспробудно уснуть,
Синим сводом укрывшись навек с головою.

* * *

Век двадцатый, сердца леденящий,
Век, рванувшийся дерзко из жил
К бездне, темным хаосом манящей, –
Что ж ты, сумрачный век, натворил?!

На просторах твоих – кровь и стоны,
Смерть и ужас невинных людей,
Их число – страшно молвить – мильоны! –
Вот исход твой, столетье-злодей.

Двадцать первый век редьки не слаще:
Та же кровь, те же ужас и смерть,
Тот же вздор, в прошлый век уходящий,
Та же жизни пустой круговерть.

Но иного нам века не будет,
В этом всем нам в могилу сойти –
Так не стойте же, добрые люди,
Друг у друга на трудном пути.

Светлой памяти жены моей Людмилы

В двух мирах
* * *

В двух мирах я сегодня живу:
Первый, тот, в коем маюсь и плачу,
Весь как есть предо мной наяву.
А второй обустроен иначе.

Он в минувшее весь погружен –
Там мои благодатные миги.
Он как долгий и радостный сон,
Где любимые властвуют лики.

Он дороже, чем нынешний, мне,
Для души он – живая услада:
В нем она – словно в дивной стране
Непрестанно цветущего сада.

И как только от скучных забот
Дня текущего я отрываюсь,
В мир иных, незабвенных широт
С тихой радостью перемещаюсь.

Там моё золотое житьё,
Там пространства для сладкой кочёвки,
Там прописано сердце моё
До конечной его остановки.

Осенний снимок

Забросан золотом наш двор,
И утонул в богатстве этом,
Сияя изумленным светом,
Слегка растерянный твой взор.

Что делать с роскошью такой?
Как можно это всё порушить?
Усердьем рьяным обездушить
Двора пленительный устрой?

Оставим всё пока, как есть.
Пусть глаз потешит вид прекрасный:
Лишь раз в году нам волей властной
Дарована такая честь.

И ты стоишь вне всех времён
С доверьем к жизни быстротечной –
И этот облик твой навечно
В душе моей запечатлён.

* * *

Когда, скажите, эти клены,
Дождей унылых сбросив сеть,
Еще вчера в плащах зеленых,
Успели так позолотеть?

И липы, отодвинув страхи,
Сменили сразу все подряд
Свои тяжелые рубахи
На легкий призрачный наряд.

Но в миг один крутая осень
Разворошит волшебный вид:
Ударит пестрой шапкой оземь,
Разбойным свистом засвистит –

И ветер, бешеный и шумный,
С деревьев весь убор сорвет,
И, как насильник полоумный,
Нагие ветки затрясет;

И лета слабое дыханье
Словно отрежет за собой,
Оставив лишь воспоминанье
О лучших днях у нас с тобой

* * *

Заржавели каштаны,
И лип поблек наряд.
Зеленою стеною
Лишь тополи стоят.

Листвою омертвелой
Земля покрыта сплошь.
Скажи, старуха осень,
Куда ты нас ведешь?

Всё пасмурнее небо,
И воздух холодней,
Как будто здесь и не был
Разгул горячих дней,

Как будто не звенели
Под сполохи зарниц
Неистовые трели
С ума сходящих птиц.

Куда всё делось это?
И видеть тяжело,
Как осень топчет лето
Безжалостно и зло.

Но по закону круга
Уйдет ее пора:
Уже зима-старуха
Глядит из-за бугра.

И с белою тоскою
Обноски теребя,
Холодною рукою
Гнет осень под себя…

Как пережить нам время
Правленья злых старух?
Как вынесть это бремя,
Чтоб не качнулся дух?

Как нам дождаться света
Ликующих светил?
Как нам дожить до лета,
Не растерявши сил?

* * *

И снова падают каштаны
И катятся под ноги мне,
Оставив рваные кафтаны
Под сенью веток, в стороне.

Они, как россыпь сердоликов,
Переливаясь в свете дня
Чарующей игрою бликов,
Хватают за душу меня.

Давно ль, с собакою гуляя,
Я миг паденья их следил
И, в свежем глянце поднимая,
Тебе на радость приносил?

Ты пригоршни мне подставляла,
А я свой сбор туда ссыпал,
Его к щекам ты прижимала,
И так тепло твой взор сиял.

Иду редеющей аллеей,
Каштаны сыплются дождем,
И на душе всё тяжелее,
Что некому нести их в дом.

Деревьев гаснущие кроны
В последнем нежатся тепле.
И безутешно-обречённо
Лежат каштаны на земле.

* * *

Мне временами мнится: это сон,
Вот я проснусь – и всё пойдет, как прежде:
Опять с тобою вверимся надежде,
Что жить мы будем долго в унисон;

Что не упустим ариадны нить,
И, несмотря на времени усилья,
Жизнь в смуте не подрежет наши крылья
И даст еще нам случай воспарить.

Но всё совсем иным путем пошло,
Совсем не так, как мы о том мечтали:
И ариадны нить мы потеряли,
И крылья над землей нас не подняли,
А в нашу жизнь ворвались боль и зло.

И нет страшней нагрянувшего зла,
И боли этой в мире жгучей нету,
И силы, что тебя вдруг унесла,
Не отыскать, хоть всю пройди планету.

И нам не жить уж вместе в унисон,
На свете нет – увы! – такого чуда,
Чтоб прошлое судьбе вернуло ссуду
И оборвало этот страшный сон.

* * *

Ты так любила это время года,
Когда после томительного сна
С сияющего синью небосвода
На мир земной спускается весна;

Когда в лучах животворящих млея,
Едва накинув легкий свой наряд
И с каждою минутой хорошея,
Березки, как русалочки стоят;

Когда в траве, залитой теплым светом,
Взбегая чередою на бугор,
Сверкают огоньками первоцветы,
Как самоцветы в срезах древних гор –

Да, ты любила час преображенья,
Когда, природный замыкая круг,
Как по волшебной палочки движенью,
Так сказочно менялось всё вокруг.

Всё обещало жизнь, любовь и счастье
В победном ходе света и тепла…
Как молнии ударом – в одночасье
Разбито всё и сожжено дотла.

* * *

Не возвращайся никогда туда,
Где счастлив был, где медом жизнь казалась
И где в часы блаженства представлялось,
Что неизменно будет так всегда.

Во мглу уходят все твои года
И с ними то, что лучшего касалось,
А хочется, чтоб что-то всё ж осталось,
Не ускользнуло разом в никуда.

Но лишь любви сгоревшая звезда
Не исчезает в мире без следа –
И то, что Божьей волей удержалось,

Не исказит унылых дней чреда:
Оно, как животворная вода,
Смывает с сердца горькую усталость.

* * *

Я на море смотрю и твоими глазами.
Ты любила его неподвластный простор,
Эту даль, что затянута, словно слезами,
Меж краями к заливу спустившихся гор;

Этот цвет бирюзовый на всем мелководье,
Доходящий до впадин большой глубины,
Где по синим холмам, порываясь к свободе,
Вкось скользят захлебнувшихся волн буруны.

Как огонь, по заросшему полю ползущий, –
То он вспыхнет с одной стороны, то с другой –
Так и ветер, средь плещущих вод всемогущий,
Жемчугами играет в пустыне морской.

И тебя вспоминая у самого краю
Волн, бегущих на берег в тоске наобум,
Я за нас за двоих в свое сердце вбираю
Эту пыль соляную, и свежесть, и шум.

* * *

Я чувствую, и мой подходит срок:
Всё меньше сил и всё слабее воля,
И всё не так, и жизнь мерзит всё боле,
И на меня почти не смотрит Бог.

Пора уже прописку поменять –
И так я в этом царстве засиделся,
И на людей досыта насмотрелся,
Узнал их больше, чем хотел бы знать.

И потерял я лучших на пути,
Их не вернуть, ну а без них мне тошно
На этом свете мелко-суматошном,
Где, кажется, уж некуда идти.

И никакого выбора в меню.
Одно мне только, видно, и осталось:
Войдя, как в море, в мутную усталость,
Мир заменить, гниющий на корню.

* * *

Я знаю: надо дальше жить.
Но как жить дальше, я не знаю.
Как жизнь разорванную сшить?
С какого подойти к ней краю?

Как быть с гнетущей пустотой,
Что вдруг под кровлей поселилась –
Не просто стала на постой,
Но как хозяйка разместилась.

Глядит из всех углов она
Каким-то взглядом леденящим –
В дому, и так тоской звенящем,
Такая гостья не нужна.

Как выпроводить мне её?
Каким усильем небывалым
Вновь возвратить в мое житьё
Очарование твоё,
Пусть даже в облике усталом?!

Войди в немые сны мои,
Стань их владычицей отныне –
И мир безжизненный пустыни
Своим явленьем оживи.

* * *

Когда умру, не плачьте обо мне,
Но помните, что жизнь была мне в радость:
И день лазурный, и закат в огне,
И снег в завороженной тишине,
И летний дождь вошли в меня как святость.

Определил мне Бог занятный путь:
И дал со словом вдоволь повозиться,
Его сияньем втайне насладиться,
Его пьянящий аромат вдохнуть.

И женщины прекрасные черты
Весь долгий век мне душу волновали,
Стоически ее оберегали
От неуёмных вихрей маеты.

И всё ж не долог беззаботный свист,
И счастье на земле не бесконечно,
И в миг, совсем, казалось бы, беспечный,
Вдруг всё летит в жестокости заплечной,
Как без страховки в пропасть альпинист.

Но как бы ни была коварной жизнь,
Нещадной на последнем перегоне,
Я, как и прежде, к ней тяну ладони
И в трудный час твержу себе: «Держись!»

2019-01-03T22:23:25+00:00