Козорог О.В. • Максимилиан Волошин

1. АНТЕЙ

Я устал от Парижа. Мне надо прикоснуться
к груди земли и воскреснуть.
М. Волошин

Кто видел вместе те же сны,
Становится невольно ближе.
М. Волошин

Читая стихотворения Максимилиана Волошина, которые сделались классикой – «Киммерийский сумерки», «Киммерийская весна», «Сorona Аstralis» («Венок сонетов») и многие другие, невольно поражаешься литературному мастерству и размеренности их ритма, проникаешься невиданной любовью к тем местам, которые описаны в этих стихотворениях.
А в сочетаниях с картинами – многочисленными акварелями Волошина – это ощущение порой удваивается, а порой иногда кажется даже избыточным. Картина, акварель – здесь как бы и не нужна. Все и так с мастерством живописца описано в стихотворении.

Облака клубятся в безднах зеленых
Лучезарных пустынь восхода,
И сбегают тени с гор обнаженных
Цвета роз и меда.

И звенит и блещет белый стеклярус
За Киик-Атламой костистой,
Плещет в синем ветре дымчатый парус,
Млеет след струистый.

Отливают волны розовым глянцем,
Влажные выгибая гребни,
Индевеет берег солью и сланцем,
И алеют щебни.

Скрыты горы синью пятен и линий –
Переливами перламутра…
Точно кисть лиловых бледных глициний,
Расцветает утро.
21 февраля 1910

Если есть гимн Земле, то он воплощен в стихах Волошина о Коктебеле. Так описать побережье Восточного Крыма, расцветив его всеми тонами акварели, мог, наверное, только сам Бог – Антей, получавший невообразимую силу от соприкосновения с матерью-землей – Геей.

Перепутал карты я пасьянса,
Ключ иссяк, и русло пусто ныне.
Взор пленен садами Иль-де-Франса,
А душа тоскует по пустыне.

Бродит осень парками Версаля,
Вся закатным заревом объята…
Мне же снятся рыцари Грааля
На скалах суровых Монсальвата.

Мне, Париж, желанна и знакома
Власть забвенья, хмель твоей отравы!
Ах! В душе – пустыня Меганома,
Зной, и камни, и сухие травы…

1909

Писавший чуть ранее о Париже в акварельных серо-синих тонах, Волошин будет описывать Коктебель, употребляя преимущественно эпитеты «лучезарный», «жемчужный», «перламутровый», «янтарный». Достаточно сравнить элегическое описание дождливого осеннего Парижа с летними, звонкими незабываемо-яркими красками киммерийской природы. Вот описание столицы Франции.

Парижа я люблю осенний, строгий плен,
И пятна ржавые сбежавшей позолоты,
И небо серое, и веток переплеты –
Чернильно-синие, как нити темных вен.

А вот о Коктебеле, точнее, о его любимом Карадаге:

Над черно-золотым стеклом,
Струистым бередя веслом
Узоры зыбкого молчанья,
Беззвучно оплыви кругом
Сторожевые изваянья…
<…>
Спустись в базальтовые гроты,
Вглядись в провалы и в пустоты,
Похожие на вход в Аид…
Прислушайся, как шелестит
В них голос моря – безысходней,
Чем плач теней… И над кормой
Склонись, тревожный и немой,
Перед богами преисподней…
…Потом плыви скорее прочь.
Ты завтра вспомнишь только ночь,
Столпы базальтовых гигантов,
Однообразный голос вод
И радугами бриллиантов
Переливающийся свод.
1918

Читая стихи Волошина о Коктебеле, создается такое впечатление, что Бог перевоплотился в поэта и стал писать о своей любви к Киммерии. В своих заметках Волошин уточнял: «Киммерией я называю восточную область Крыма от древнего Сурожа (Судака) до Босфора Киммерийского (Керченского пролива), в отличие от Тавриды, западной его части южного берега и Херсонеса Таврического» [1; 314]. Само же название Киммерия восходит к Гомеру.

Скоро пришли мы к глубокотекущим водам Океана:
Там Киммерян печальная область, покрытая вечно
влажным туманом и мглой облаков…
Одиссея. Песнь Х1. Перевод В. А. Жуковского

Все эти сведенья подтверждаются древнегреческим историком Геродотом, который в своих трудах сообщал, что северные берега Эвксинского Понта в доисторические времена принадлежали киммерийцам. Это племя оставило память о себе в географических названиях: Киммерийский Боспор, Киммерийский вал, Киммерион…
И вот появляется Волошин. Ходил босиком, носил холщевую рубаху с подпояской, его буйные кудрявые волосы были обвиты ремешком. Знакомые называли Макса Зевс. Большой, тучный, с распущенными волосами, он легко вскарабкивался по склонам Карадага, любовался видом окрестных гор. Поэт, переводчик, художник, литературный и театральный критик, мифотворец, скороход – все это в одном лице.
Леонид Фейнберг в своей книге «Три лета в гостях у Максимилиана Волошина» так описывал поэта: «Дальше – во главе стола – сидел Макс – с удивительно обширной головой (море волос), с лицом не то древнерусского богатыря, не то – старшего брата Садко (ему бы весла в руки), не то – галльского жреца, не то – эллинского Зевса…» [2; 18]. А вот еще одно любопытное описание внешности Макса. На этот раз – Цветаева: «Никогда волосы так явно не являли принадлежности к растительному царству. Так, как эти волосы росли, растет из трав только мята, полынь, ромашка, все густое, сплошное, пружинное, и никогда не растут волосы. Растут, но не у обитателей нашей средней полосы, растут у целых народов, а не у индивидуумов, растут, но черные, никогда – светлые. (Росли светлые, но только у богов.) И тот полынный жгут на волосах, о котором уже сказано, был только естественным продолжением этой шевелюры, ее природным завершением и пределом» [3; 192].
Последние пятнадцать лет Волошин почти не покидал Коктебель.
Один из документальных фильмов о нем Олега Рябоконя так и называется: «Киммерийский затворник» (1992). Действительно, начиная с 1917 года, Макс, исходивший в молодости пол-Европы пешком, неоднократно бывавший в Париже, Швейцарских Альпах и множестве других красивейших уголках планеты, вдруг уединяется в своем доме на берегах живописного болгарского поселка Коктебель в Восточном Крыму, где живет почти безвыездно. Иногда он приезжает в Харьков для того, чтобы закупить очередную порцию акварельных красок, кисточек и картона, или проконсультировать жену у известного харьковского врача. Иногда ненадолго посещает Москву, навещает давних знакомых, беседует об искусстве с наркомом просвещения Луначарским. А потом опять – в «край голубых гор», как в переводе с крымско-татарского на русский звучит название этого живописнейшего местечка, расположенного в 20 километрах от Феодосии.
Своеобразная одежда – белый хитон, штаны-шаровары, венок из крымских трав на кудрявой голове. На ногах – подобие египетских сандалий. Его образ настолько тесно слился с Крымским побережьем, горой Кара-Даг и самим Коктебелем, что извозчики на вокзале Феодосии, при слове Коктебель, доносившееся из уст только что приехавших в гости к радушному Максу бесчисленной вереницы гостей, утвердительно качают головами и с готовностью говорят: «К Волошину!» К слову сказать, в те времена, когда Дом Волошина еще только строился (начало ХХ века), население Коктебеля составляло чуть более 100 человек.
А вот как описывал Коктебель Макс в очерке, посвященном его другу – выдающемуся художнику, певцу Киммерии Константину Богаевскому (1872–1943): «Земля Богаевского – это «Киммерии печальная область». В ней и теперь можно увидать пейзаж, описанный Гомером. Когда корабль подходит к обрывистым и пустынным берегам этих унылых и торжественных заливов, то горы предстают повитые туманом и облаками, и в этой мрачной панораме можно угадать преддверье Киммерийской ночи, какою она представилась Одиссею. Там найдутся и «узкие побережья со священными рощами Персефоны, высокими тополями и бесплодными ивами». Дальние горы покрыты скудными лесами. Холмы постепенно переходят в степи, которые тянутся вплоть до Босфора Киммерийского, прерываемые только мертвыми озерами и невысокими сопками, дающими пейзажу сходство с Флегрейскими полями. Огонь и вода, вулканы и море источили ее рельефы, стерли ее плоскогорья и обнажили мощные и изломанные костяки ее хребтов.
Здесь вся почва осеменена остатками прошлых народов: каменщик, роющий фундамент для дома, находит другие фундаменты и черепки глиняных амфор; копающий колодец натыкается на древние могильники; в стенах домов и между плит, которыми замощены дворы, можно заметить камни, хранящие знаки орнаментов и несколько букв оборванной надписи; перекапывая виноградник, «земледелец находит в земле стертую монету, выявляющую лик императора» [1;314].
Позднее в «Доме Поэта» (1926) эти волшебные прозаические картины озарятся мощным накалом поэтического вдохновения:

И киммерийская глухая мгла
На всех путях и долах залегла,
Провалами беспамятства чернея.
Наносы рек на сажень глубины
Насыщены камнями, черепками,
Могильниками, пеплом, костяками.
В одно русло дождями сметены
И грубые обжиги неолита,
И скорлупа милетских тонких ваз,
И позвонки каких-то пришлых рас,
Чей облик стерт, а имя позабыто.
Сарматский меч и скифская стрела,
Ольвийский герб, слезница из стекла,
Татарский глёт зеленовато-бусый
Соседствуют с венецианской бусой.
А в кладке стен кордонного поста
Среди булыжников оцепенели
Узорная арабская плита
И угол византийской капители.
Каких последов в этой почве нет
Для археолога и нумизмата –
От римских блях и эллинских монет
До пуговицы русского солдата.

В этом же очерке Волошин дает фантастическую картину древнего потухшего вулкана Карадаг, который, по Максу, является эпицентром поэтического вдохновения, и в котором творцы черпают неиссякаемую творческую энергию: «Если с Опука или с высоты Скифского вала,… посмотреть к западу <…> в те вечера, когда над землею не стоит мгла, на самом краю горизонта, за тусклыми мерцаниями двух глубоко уходящих в землю морских заливов, встает нагромождение острых зубцов, пиков и конических холмов. И среди них полуразрушенным готическим собором с недостроенными башнями в кружеве стрелок, переплетов и взвивающихся языков окаменелого пламени встает сложное строение Карадага. Такой романтически-сказочной страной представляется Коктебель из глубины Керченских степей.
Вся Киммерия проработана вулканическими силами. Но гнезда огня погасли, и вода, изрывшая скаты, обнажила и заострила вершины хребтов. Коктебельские горы были средоточием вулканической деятельности Крыма, и обглоданные морем костяки вулканов хранят следы геологических судорог. Кажется, точно стада допотопных чудовищ были здесь застигнуты пеплом. Под холмами этих долин можно различить очертания вздутых ребер, длинные стволы обличают скрытые под ними спинные хребты, плоские и хищные черепа встают из моря, один мыс кажется отставленной чешуйчатой лапой, свернутые крылья с могучими сухожильями обнажаются из-под серых осыпей; а на базальтовых стенах Карадага, нависших над морем, можно видеть окаменевшее, сложное шестикрылье Херубу, сохранившее формы своих лучистых перьев» [1;316-317]. (Курсив мой – О.К.). Чуть позднее в стихотворении «Карадаг» (1918) симфония «вихрям древних сил», запечатленных в базальтовых складках древнего вулкана, продолжит звучать во всю мощь вдохновенно-восторженного голоса поэта:

Преградой волнам и ветрам
Стена размытого вулкана,
Как воздымающийся храм,
Встает из сизого тумана.
По зыбям меркнущих равнин,
Томимым неуемной дрожью,
Направь ладью к ее подножью
Пустынным вечером – один.
И над живыми зеркалами
Возникнет темная гора,
Как разметавшееся пламя
Окаменелого костра.

Преображенная поэтическим гением Волошина, Киммерия стала для поэта неисчерпаемым источником мифов, поэтических легенд и преданий. В статье «Живое о живом» (1932), посвященной памяти Максимилиана Волошина, Марина Цветаева так вспоминала о мифотворчестве Макса: «Киммерия. Земля входа в Аид Орфея. Когда Макс, полдневными походами, рассказывал мне о земле, по которой мы идем, мне казалось, что рядом со мной идет – даже не Геродот, ибо Геродот рассказывал по слухам, шедший же рядом повествовал, как свой о своем» [3; 195].
О своих походах с Максом по Карадагу Цветаева также не раз писала в письмах и мемуарной прозе: «Ибо этот грузный, почти баснословно грузный человек («семь пудов мужской красоты», как он скромно оповещал) был необычайный ходок, и жилистые ноги в сандалиях носили его так же легко и заносили так же высоко, как козьи ножки – козочек. Неутомимый ходок. Ненасытный ходок. Сколько раз – он и я – по звенящим от засухи тропкам, или вовсе без тропок, по хребтам, в самый полдень, с непокрытыми головами, без палок, без помощи рук, с камнем во рту (говорят, отбивает жажду, но жажду беседы он у нас не отбивал), итак, с камнем во рту, но, несмотря на камень во рту и несмотря на постоянную совместность – как только свидевшиеся друзья – в непрерывности беседы и ходьбы – часами – летами – все вверх, все вверх. Пот лил и высыхал, нет, высыхал, не успев пролиться, беседа не пересыхала – он был неутомимый собеседник, то есть тот же ходок по дорогам мысли и слова. Рожденный пешеход. И такой же лазун» [3; 160–161].
В юности Волошин много раз ходил пешком из Коктебеля в Феодосию, где учился в Феодосийской мужской гимназии, подолгу любуясь живописной панорамой, которая открывалась на Коктебельскую бухту с самой высокой точки – горы Кучук-Янишар. В это время его мысли и чувства приобретали особый строй. Вдохновленный потрясающей панорамой, Макс слышал гекзаметр в шелесте волн и шуме прибоя, а каждый парус вдали представлялся ему вестником Эллады. В зрелые годы поэта все больше притягивал Карадаг, который сделался любимым маршрутом его пешеходных прогулок.
В очертаниях Карадага поэт не только сумел разглядеть свой лик (если смотреть на Карадаг из окна мастерской Волошина, то он в точности напоминает его профиль), но и выцветить фантастическими красками неземную красоту потухшего вулкана:

С первоначальных дней, когда вулкан
Метал огонь из недр глубинных трещин
И дымный факел в небе потрясал.
Вон там – за профилем прибрежных скал,
Запечатлевшим некое подобье
(Мой лоб, мой нос, ощечье и подлобье),
Как рухнувший готический собор,
Торчащий непокорными зубцами,
Как сказочный базальтовый костер,
Широко вздувший каменное пламя, –
Из сизой мглы, над морем вдалеке
Встает стена… Но сказ о Карадаге
Не выцветить ни кистью на бумаге,
Не высловить на скудном языке.

Эту мистическую связь Волошина с жерлом вулкана интуитивно уловила Марина Цветаева: «Это был огромный очаг тепла, физического тепла, такой же достоверный тепловой очаг, как печь, костер, солнце. От него всегда было жарко – как от костра, и волосы его, казалось, так же тихонько, в концах, трещали, как трещит хвоя на огне. Потому, казалось, так и вились, что горели (crépitement). Нe могу достаточно передать очарования этой физики, являвшейся целой половиной его психики, и, что важнее очарования, а в жизни – очарованию прямо обратно – доверия, внушаемого этой физикой» [3; 205].
В другом месте Цветаева так описывала почти физиологическую связь Волошина с горными пейзажами: «О нем, как о горах, можно было сказать: массив. Даже физическая его масса была массивом, чем-то непрорубным и неразрывным. Есть аэролиты небесные. Макс был – земной монолит. Макс был именно обратным мозаике, то есть монолитом. Не составленным, а сорожденным. Это одно было создано из всего. По-настоящему сказать о Максе мог бы только геолог. Даже черепная коробка его, с этой неистовой, неистощимой растительностью, которую даже волосами трудно назвать, физически ощущалась как поверхность земного шара, отчего-то и именно здесь разразившаяся таким обилием» [3; 192].
Красоту моря и горных пейзажей Киммерии Волошин запечатлел не только в стихотворных строках, но и на множестве акварелей. Говорят, что ни один гость (а в доме поэта собирались не просто гости, а целые толпы гостей – писателей, именитых и неименитых – Волошин всех встречал с радостью) не уходил из дома без подарка хозяина – без акварели. Но все картины Волошин раздарить так и не успел. Многие из его картин сейчас хранятся в Доме поэта в Коктебеле, в Третьяковской галерее, а также в частных коллекциях. В своих акварелях Волошин обнажает землю таким образом, что становятся видны скрытые в ней силы, разрежает воду и воздух так, что становятся видны их «скелеты» (подводные и воздушные течения). Стремление выражать скрытую сущность стихий стало его внутренней потребностью.
Леонид Фейнберг вспоминал о том, как работал Волошин над своими картинами: «Макс знал наизусть все окрестные мотивы. Уходя работать в горы, он заранее обдумывал, какой именно элемент киммерийского пейзажа будет ему нужен, решая заранее, в каком общем тоне, в каком перспективном уклоне будет выполнен лист. В зависимости от творческого замысла он помещал в складную палитру больше тех красок, на которых будет основано общее цветовое решение» [2; 20]. В зимнее время художник работал в мастерской. И все же – стихи на первом плане: «Переполнен стихами, которые надо написать. Живопись – это антракт и отдых», – писал он в одном из писем в суровом восемнадцатом году. Очевидно, именно поэтому многие из своих картин Волошин сопровождал стихотворными строками, своеобразным поэтическим комментарием, рожденным одновременно с образами его пейзажей.

Каменья зноем дня во мраке горячи.
Луга полынные нагорий тускло-серы…
И низко над холмом дрожащий серп Венеры,
Как пламя воздухом колеблемой свечи.
………..
Сквозь зелень сизую растерзанных кустов
Стальной клинок воды в оправе гор сожженных.
………….
Сквозь серебристые туманы
Лилово-дымчатые планы
С японской лягут простотой.
…………..
Старинным золотом и желчью напитал
Вечерний свет холмы, зардели красны, буры
Клоки косматых трав, как пряди рыжей шкуры.
В огне кустарники и воды, как металл…
…………
Взбегают тропы по холмам
зелено-розовым просторов.
……
И малахитовые дали
В хитоне ночи голубой.
….
И розовой жемчужиною день
лежит в оправе сонного залива.
……
Ясен вечер. Облаков громады
Точно глыбы светлых янтарей.

В стихах о Киммерии Волошин предстает не только как вдохновенный певец природы, но и как художник, сумевший всеми оттенками и соцветьями поэтической палитры передать ту неописуемую красоту земли, где ему посчастливилось жить. Эта мысль подтверждается свидетельством Андрея Белого: «Сам Волошин как поэт, художник кисти, мудрец, вынувший стиль своей жизни из легких очерков коктебельских гор, плеска моря и цветистых узоров коктебельских камешков, стоит мне воспоминанием как воплощение идеи Коктебеля. И сама могила его, влетевшая на вершину горы, есть как бы расширение в космос себя преобразующей личности» [4; 461].

2. «Я ПРИНЯЛ ЖИЗНЬ И ЭТОТ ДОМ КАК ДАР…»
В начале 10-х годов ХХ века Коктебель становится поистине литературной Меккой. Кого там только не было: Иннокентий Анненский, Осип Мандельштам, Марина и Анастасия Цветаевы, Сергей Эфрон, Илья Эренбург, Софья Парнок, Николай Гумилев, Константин Бальмонт, Михаил Булгаков, Андрей Белый, Валерий Брюсов, Иван Бунин, Викентий Вересаев, Валентин Каверин, Юрий Олеша, Константин Паустовский, Алексей Толстой, Корней Чуковский, Михаил Пришвин – перечислять можно до бесконечности. В картотеке, составленной Владимиром Купченко, значится более шести тысяч имен. «У нас начался съезд – и мне снова нет времени для писем», – сообщал Волошин С.А. Толстой.
Сюда, в Коктебель, привез молодой Макс свою первую жену – художницу Маргариту Сабашникову, с которой познакомился в Париже. «Я нашел Ваш портрет», – сказал Макс и потащил Аморю (так близкие называли Маргариту) в парижский музей Гимэ: каменная египетская царевна Таиах улыбалась загадочной амориной улыбкой. «Они слились для меня в единое существо, – говорил друзьям Макс. – Каждый раз приходится делать над собой усилие, чтобы поверить: Маргарита – из тленных плоти и крови, а не из вечного алебастра. Я никогда еще не был так влюблен, а прикоснуться не смею – считаю кощунством!». Макс влюбился в образ египетской царевны, живое воплощение которой нашел в чертах Маргариты Сабашниковой. Потом полетели стихи, ожили краски:

Всю цепь промчавшихся мгновений
Я мог бы снова воссоздать:
И робость медленных движений,
И жест, чтоб ножик иль тетрадь
Сдержать неловкими руками,
И Вашу шляпку с васильками,
Покатость Ваших детских плеч,
И Вашу медленную речь,
И платье цвета эвкалипта,
И ту же линию в губах,
Что у статуи Таиах,
Царицы древнего Египта,
И в глубине печальных глаз –
Осенний цвет листвы – топаз.

Слепок с портрета египетской царицы Волошин приобрел весной 1905 года в Берлине и никогда с ним не расставался. В письме к А. Г. Ремизову из Парижа от 12 июля 1908 года он сообщает: «Теперь я у себя: устроил свою раковину. У меня мастерская светлая, большая. В углу царевна Таиах стоит…».
В апреле 1906 года Волошин обвенчался с Сабашниковой, и молодые поехали в Феодосию. Дальше – на извозчике по горам в Коктебель. Приехав домой, Макс облачился в белый хитон, доходивший до колен, подпоясался толстым шнуром, обулся в египетские сандалии, увенчал голову венком из полыни. Одна девочка, увидев его с женой, спросила: «Почему эта царевна вышла замуж за этого дворника?» Маргарита смутилась, а Макс залился счастливым смехом.
Наступало лето. В Коктебель потянулись богемные друзья Макса. Волошин даже придумал для них имя: «Орден Обормотов» и сам написал устав: «Требование к проживающим – любовь к людям и внесение доли в интеллектуальную жизнь дома». Каждого отъезжающего гостя «обормоты» провожали коллективной песней и вздыманием рук к небу. Каждого вновь прибывшего – розыгрышем. К примеру, приехал человек, хочет по-людски поздороваться, а всем не до него: ловят какую-то даму, убежавшую к морю топиться. «Ищите спасательный круг!», – басит Пра (мать Волошина), не выпуская из рук вечной папироски и спичечницы из цельного сердолика. По комнате летают какие-то подушки. Наконец, утопленницу приносят – она без сознания, но одежда на ней сухая. Тут только ошеломленный гость начинает понимать, что тут все – «вздор на вздоре». «Макс, ради Бога, в следующий раз никаких комедий», – умоляют на прощание гости. «Ну что вы, я и сам от них устал», – хитро улыбается Волошин. Коктебельский образ жизни пришелся не по вкусу Марии Сабашниковой. Вскоре брак распался.
Кстати сказать, Киммерийский цикл стихов Волошина также родился из одной Максовой выдумки. В свой день рождения, который праздновался шестнадцатого мая (Духов день), Макс собственноручно сколотил из фанеры почтовый ящик и прибил его к стене на террасе. Гостям было предложено опускать в него творческие подарки (стихи, рисунки, карикатуры). Сам Макс, без подписи, опустил в ящик рукопись семи Коктебельских стихотворений – подарок себе и своим друзьям на свой день рождения.

3. МИФОТВОРЕЦ
Неистощимый выдумщик, мистификатор и мифотворец, Максимилиан Волошин был неистощим на розыгрыши. О нем ходили легенды. Многое из услышанного о нем было правдой. Марина Цветаева свидетельствует, что один раз он поразил местных жителей умением «разговаривать» с собаками. Вот как это было. Однажды Макс ехал на велосипеде, на него напала огромная стая диких собак-овчарок, готовых разодрать велосипедиста с его велосипедом в любую минуту. Макс не растерялся: поговорил (в прямом смысле слова) с вожаком стаи, и собаки его не тронули. В другой раз, пишет Цветаева, Волошин работал за столом, вдруг из кончиков его пальцев и волос возникло пламя, загорелся занавес за его спиной.
А когда в новогоднюю ночь в 1914 года загорелась башня (мастерская) в его коктебельском доме, и все гости бросились таскать ведрами воду из моря, чтобы гасить пламя, только один Макс остался неподвижен. В этом доме была вся его жизнь, все самое дорогое, что у него было – книги, археологические находки, картины. Он так посмотрел на огонь, что он потух. «И на этот раз, взбежав – молниеносное видение Макса, вставшего и с поднятой – воздетой рукой, что-то неслышно и раздельно говорящего в огонь. Пожар – потух. Дым откуда пришел, туда и ушел. Двумя ведрами и одним кувшином, конечно, затушить нельзя было. Ведь горело подполье! И давно горело, ибо запах, о котором сказала Ася, мы все чувствовали давно, только за радостью приезда, встречи, года, осознать не успели. Ничего не сгорело: ни любимые картины Богаевского, ни чудеса со всех сторон света, ни египтянка Таиах, не завилась от пламени ни одна страничка тысячетомной библиотеки. Мир, восставленный любовью и волей одного человека, уцелел весь. Хозяин здешних мест, не пожелавший спасти одно и оставить другое, Максимилиан Волошин, и здесь не пожелавший выбрать и не смогший предпочесть, до того он сам был это все, и весь в каждой данной вещи, Максимилиан Волошин сохранил все» [3; 203]. Но это мифы, сложенные о нем другими. А вот мифотоворчество самого Волошина.
По свидетельству Леонида Фейнберга [2; 12], многим своим гостям, отдыхающим в Коктебеле, Макс рассказывал, что у него есть дрессированный дельфин, который регулярно приплывает к нему по утрам на дойку. И этим молоком Макс лечит от туберкулеза мужа Цветаевой – Сергея Эфрона. «Кроме того, Макс уверял, что может вместе с Верой ходить по воде, как посуху, хотя для удачи такого опыта требуется помощь – особое благоговейное настроение зрителей. Были «мистические танцы». Разнообразные «магические действа». Весь «вздор на вздоре», как сказал мне сам Макс, разыгрывался необычайно серьезно и совершенно» [2; 13].
Некоторые из бесчисленных мистификаций Волошина запомнились не просто, как смешные эпизоды из его жизни, но и навсегда вошли в историю русской литературы. Знаменитая история литературной мистификации Черубины де Габриак, прослужившая поводом дуэли Волошина с Гумилевым, прочно вошла в историю литературы Серебряного века. Эта мистификация Волошина, наделавшая столь много шума в литературных кругах столицы, была не просто очередным литературным розыгрышем, которыми изобиловала жизнь Макса, но и стала предметом литературной рецензии главного мистификатора Коктебеля. Макс не только выдумал замысловатую французскую поэтессу-аристократку Черубину де Габриак, но и посвятил ее творчеству литературную статью с подробным анализом основных мотивов ее лирики. Статья называлась «Гороскоп Черубины де Габриак» и была опубликована в журнале «Аполлон» (1909, ноябрь, 32, отд.2., с.1–2) вместе со стихами новоявленной поэтессы.
Несмотря на то, что в воспоминаниях Волошина история Черубины описана довольно подробно [5; 180–196], остановимся в двух словах на истории этого литературного розыгрыша, в который по воле случая были вовлечены многие литературные метры Серебряного века.
Итак, начнем сначала. Летом 1909 года в Коктебеле у Макса гостила 22-летняя Елизавета Ивановна Дмитриева. В Коктебель приехала вместе с Николаем Гумилевым, который за ней ухаживал. Осенью того же года Волошин выехал из Феодосии вместе с Дмитриевой в Петербург. По приезде Макс отобрал несколько стихотворений Дмитриевой для журнала «Аполлон» и послал в редакцию. Стихи были отвергнуты взыскательным редактором Сергеем Маковским. Тогда Макс решил выдумать «мифическую» поэтессу – Черубину де Габриак и послать Маковскому ее новые стихи. Так волею фантазии Волошина «скромная, неэлегантная и хромая» [5; 181] Лиля «превратилась» в элегантную французскую аристократку, которая стала регулярно присылать в редакцию «Аполлона» свои стихотворения.
Сам Волошин так объяснял происхождение «аристократического» имени поэтессы. «Габриак был морской черт, найденный в Коктебеле на берегу <…>. Он был выточен волнами из корня виноградной лозы и имел одну руку, одну ногу и собачью морду с добродушным выражением лица. Он жил у меня в кабинете, на полке с французскими поэтами, вместе со своей сестрой, девушкой без головы, но с распущенными волосами, также выточенной из виноградного корня, до тех пор, пока не был подарен мною Лиле. Тогда он переселился в Петербург на другую книжную полку. Имя ему было дано в Коктебеле. Мы долго рылись в чертовских святцах (“Демонология” Бодена) и, наконец, остановились на имени «Габриах». Это был бес, защищающий от злых духов. Такая роль шла к добродушному выражению лица нашего черта [5; 180].
Первое письмо Черубины в «Аполлон» было написано по-французски на бумаге с траурным черным обрезом, запечатанной сургучом. На печати был отчеканен на латыни девиз – «Горе побежденным». На редакцию «Аполлона» стихи произвели неизгладимое впечатление. Маковский написал ответ на французском языке, необычайно лестный для начинающего поэта. Главный редактор «Аполлона» просил французскую аристократку порыться в старых тетрадях и прислать все то, что она до этого писала. «В тот же вечер, – вспоминал Волошин, – мы с Лилей принялись за работу, и на другой день Маковский получил целую тетрадь стихов. В стихах Черубины я играл роль режиссера и цензора, подсказывал темы, выражения, но все писала только Лиля. Мы сделали Черубину страстной католичкой, так как эта тема еще не была использована в тогдашнем Петербурге» [5; 183].
В редакции «Аполлона» необычайно полюбили стихи Черубины де Габриак, которые она присылала, не показываясь сама при этом. Маковский – главный редактор журнала – был очарован и заочно влюблен в Черубину: «Если бы у меня было 40 000 годового дохода – я бы решился за ней ухаживать», – говорил он [5; 185]. А Лиля тогда жила на одиннадцать с полтиной в месяц. Под режиссурой Волошина она так затуманила голову главному редактору, что тот обезумел от любви. Не видя объекта своих вожделений, а только читая стихи Черубины, Маковский, сгорая от любви, послал ей цветы (и при этом не посоветовался с Волошиным, который искусно подогревал в Маковском страсть). Черубина – тут же написала ответ:
«Дорогой Сергей Константинович! <…> Когда я получила Ваш букет, я могла поставить его только в прихожей, так как была чрезвычайно удивлена, что Вы решаетесь задавать мне такие вопросы. Вы совсем не умеете обращаться с нечетными числами и не знаете языка цветов» [5;190]. Черубина – обиделась. Маковский сгорал от любви и досады. Дальше было совсем жарко: перед Пасхой из писем Черубины к Маковскому стало ясно, что она должна ехать в Париж, чтобы увидеться со своим духовным руководителем – собирается уйти в монастырь.
Маковский совсем измучился – из «Парижа» приходили только стихи, а описание Парижа – «дневники Черубины» – погибли при обыске, как сама она писала.
А по телефону Маковскому звонила «родственница» Черубины, которая приготовляла Маковского к мысли о пострижении Черубины в монахини.
У Черубины оказалось множество «мифических родственников», которые доставляли Волошину немало хлопот – он иногда «забывал их биографии», как «забывал» и биографию самой Черубины.
Так Лиля, которая играла роль Черубины, однажды после разговора с Маковским спросила у Волошина: ««Что, моя мать, умерла или нет? Я совсем забыла и недавно, говоря с Маковским по телефону, сказала: «Моя покойная мать» – и боялась ошибиться. Сам Маковский так рассказывал об этом эпизоде Волошину: «Какая изумительная девушка! Я прекрасно знаю, что мать ее жива и живет в Петербурге, но она отвергла мать и считает ее умершей с тех пор, как та изменила когда-то мужу, и недавно так и сказала по телефону: «Моя покойная мать»» [5; 191–192]. Постепенно история с Черубиной стало катиться к закату. Черубина разоблачила себя. Но история на этом не закончилась. Волошин неожиданно для себя стрелялся на дуэли с Гумилевым, который ухаживал за Лилей (Черубиной) и делал ей предложение.
Местом поединка выбрали Новую Деревню, расположенную недалеко от Черной речки, где 75 лет назад стрелялся Пушкин с Дантесом. 22 ноября 1909 года в восемнадцать часов противники должны были стоять друг против друга, но дуэль задерживалась по вполне прозаическим причинам. Сначала машина Гумилева застряла в снегу. Он вышел и стоял поодаль в прекрасной шубе и цилиндре, наблюдая за тем, как секунданты и дворники вытаскивают его машину. Макс Волошин, ехавший на извозчике, тоже застрял в сугробе и решил идти пешком. Но по дороге потерял калошу. Без нее стреляться он не хотел. Все секунданты бросились искать калошу. Наконец калоша найдена и надета. Алексей Толстой, секундант Волошина, отсчитал шаги. Николай Гумилев нервно крикнул Толстому: «Граф, не делайте таких неестественных широких шагов!..»
Гумилев встал, бросил шубу в снег, оказавшись в смокинге и цилиндре. Напротив него стоял растерянный Волошин. Он был в шубе, без шапки, но в калошах. В глазах его стояли слезы, а руки дрожали. Алексей Толстой стал отсчитывать: «Раз, два… три!» Раздался выстрел. Гумилев промахнулся. А у растерянного Волошина курок давал осечку. Гумилев крикнул: «Стреляйте еще раз!» И снова выстрела не последовало. Гумилев требовал третьего выстрела, но, посовещавшись, секунданты решили, что это не по правилам. Впоследствии Волошин говорил, что он, не умея стрелять, боялся сделать случайный неверный выстрел, который мог бы убить противника. Дуэль окончилась ничем.
На другой день в газетах появились краткие сообщения о «поединке декадентов». Вся петербургская пресса наперебой писала об этой «смехотворной дуэли». Саша Черный язвительно назвал Максимилиана Волошина «Ваксом Калошиным». Окружной суд приговорил дуэлянтов к домашнему аресту: Гумилева на семь суток, Волошина на один день. Впоследствии Дмитриева продолжала писать стихи, но когда Маковский поместил их в «Аполлоне» рядом со стихами уже «разоблаченной» Черубины, они сильно потускнели на романтическом фоне выдуманной истории французской поэтессы, давшей толчок к созданию необычайно ярких романтических образов.
Марина Цветаева в очерке, посвященном памяти Волошина, проникла в самую суть психологии мифотворчества поэта: «Черубина в жизни Макса была не случаем, а событием, то есть он сам на ней долго, навсегда остановился. <…> Макс в жизни женщин и поэтов был providentiel (провидцем – фр.), когда же это, как в случае Черубины, Аделаиды Герцык и моем, сливалось, когда женщина оказывалась поэтом или, что вернее, поэт – женщиной, его дружбе, бережности, терпению, вниманию, поклонению и сотворчеству не было конца. Это был прежде всего человек событийный. Как вся его душа – прежде всего – сосуществование, которое иные, не глубоко глядящие, называли мозаикой, а любители ученых терминов – эклектизмом.
То единство, в котором было все, и то все, которое было единством.
Еще два слова о Черубине, последних. Часто слышала, когда называла ее имя: «Да ведь, собственно, это не она писала, а Волошин, то есть он все выправлял». Другие же: «Неужели вы верите в эту мистификацию? Это просто Волошин писал – под женским и, нужно сказать, очень неудачным псевдонимом». И сколько я ни оспаривала, ни вскипала, ни скрежетала – «Нет, нет, никакой такой поэтессы Черубины не было. Был Максимилиан Волошин – под псевдонимом».
Нет обратнее стихов, чем Волошина и Черубины. Ибо он, такой женственный в жизни, в поэзии своей – целиком мужественен, то есть голова и пять чувств, из которых больше всего – зрение. Поэт – живописец и ваятель, поэт – миросозерцатель, никогда не лирик как строй души. И он так же не мог написать стихов Черубины, как Черубина – его. <…> «Я бы очень хотел так писать, как Черубина, но я так не умею», – вот точные слова М. В. о своем предполагаемом авторстве.
Макс больше сделал, чем написал Черубинины стихи, он создал живую Черубину, миф самой Черубины. Не мистификация, а мифотворчество, и не псевдоним, а великий аноним народа, мифы творящего. Макс, Черубину создав, остался в тени, – из которой его ныне, за руку, вывожу на белый свет своей любви и благодарности – за Черубину, себя, всех тех, чьих имен не знаю – благодарности» [3;173-174].

4. «ПУТНИК ПО ВСЕЛЕННЫМ»
Когда же ты поймешь,
Что ты не сын Земли,
Но путник по вселенным,
Что Солнца и Созвездья возникали
И гибли внутри тебя,
Что всюду – и в тварях, и вещах – томится
Божественное Слово,
Их к бытию призвавшее…
Ты станешь Мастером.
М. Волошин

Годы революции и гражданской войны Волошин почти безвыездно провел в Коктебеле. В дни белого террора – укрывал красных от белых, в дни красного – укрывал белых от красных. Его гражданская позиция – над схваткой – отражена в многочисленных стихотворениях тех дней:

А я стою один меж них
В ревущем пламени и дыме
И всеми силами своими
Молюсь за тех и за других.
2 ноября 1919 года

В своих воспоминаниях Волошин писал, что в годы гражданской войны для него остро стоял вопрос: «Кто меня раньше повесит: красные за то, что я белый, или белые за то, что я красный?» [7; 236]. Поборник общечеловеческих ценностей, поэт в одном из писем высказывал свое жизненное кредо: «Вообще единственное, что я делаю в сфере общественной, – это всеми силами мешаю людям истреблять друг друга­» [6; 229]. Спустя годы, в стихотворении «Дом поэта» (1926) поэт рассказал об этом с гомеровской выразительностью:

В недавние трагические годы.
Усобица и голод, и война,
Крестя мечом и пламенем народы,
Весь древний Ужас подняли со дна.
В те дни мой дом – слепой и запустелый –
Хранил права убежища, как храм,
И растворялся только беглецам,
Скрывавшимся от петли и расстрела.
И красный вождь, и белый офицер –
Фанатики непримиримых вер –
Искали здесь под кровлею поэта
Убежища, защиты и совета.
Я ж делал всё, чтоб братьям помешать
Себя – губить, друг друга – истреблять,
И сам читал – в одном столбце с другими
В кровавых списках собственное имя.
1926

После великих революционных потрясений Волошин продолжал жить в Коктебеле. Его по-прежнему навещали друзья и знакомые. Поэт мечтал передать свой дом Союзу писателей и тем самым сохранить свою десятитысячную библиотеку и собранный за многие годы литературный архив. Но все его благие намерения наталкивались на равнодушие литературных чиновников.
В дневниках 1932 года (год смерти Волошина) читаем: «Дни глубокого упадка духа» (24 марта); «С утра – тоска. Книги не удовлетворяют, рисование – тоже. Хочется событий, приезда друзей, перемены жизни» (6 мая). «Прежняя тоска. Мне физически плохо. Чувствую все время страшную тяжесть, точно тяжесть крови. Маруся <жена поэта – О.К.> пробовала мне ставить пиявки, провозилась утром часа 1 1/2 » (7 мая). В июле этого же года у Волошина обостряется его давняя болезнь – бронхиальная астма. Болезнь переходит в воспаление легких. 11 августа 1932 года Волошина не стало. Ему, как и доктору Живаго, не хватило воздуха.
Незадолго до смерти писателя одним из многочисленных посетителей Дома Макса стал Николай Чуковский (сын Корнея Чуковского). Вот как описывает Николай похороны Волошина: «Он лежал в саду перед своим домом в раскрытом гробу. Гроб казался почти квадратным – так широк и толст был Макс. Лицо у него было спокойное и доброе – седая борода прикрывала грудь. Мы узнали, что он завещал похоронить себя на высоком холме над морем, откуда открывался вид на всю коктебельскую долину. Гроб поставили на телегу, и маленькая процессия потянулась через накаленную солнцем степь. До подножия холма было километра три, но мы сделали гораздо больший путь, так как обогнули холм кругом – с той стороны на холм подъем был легче. И все же лошадь на холм подняться не могла, и метров двести вверх нам пришлось нести гроб на руках. Это оказалось очень трудным делом. Макс в гробу был удивительно тяжел, а мужчин среди провожающих оказалось только пятеро… Солнце жгло немилосердно, и, добравшись до вершины, мы были еле живы от усталости. Отсюда мы увидели голубовато-лиловые горы и мысы, окаймленные белой пеной прибоя, и всю просторную, налитую воздухом впадину коктебельской долины и далекий дом Волошиных с деревянной башенкой, и даже дельфинов, движущихся цепочкой через бухту. Знойный воздух звенел от треска цикад в сухой траве. Могильщики уже вырыли яму, гроб закрыли крышкой и опустили в светло-рыжую сухую глину. Чтец Артоболевский, высокий, худой, в черном городском пиджачном костюме, прочел над могилой стихотворенье Баратынского «На смерть Гете»:

Предстала, и старец великий смежил
Орлиные очи в покое;
Почил безмятежно, затем совершил
В пределе земном все земное!
Над дивной могилой не плачь, не жалей,
Что гения череп – наследье червей…
И мы поплелись вниз с холма [8; 630].

5. «ЯВЬ НАШИХ СНОВ ЗЕМЛЯ НЕ ИСТРЕБИТ…»
Имя Волошина витает сегодня над Коктебелем точно так же, как и имя Айвазовского парит над Феодосией. С 1984 года открыт Дом-музей поэта. Дому Волошина невиданно повезло: он уцелел в годы смуты – революции и гражданской войны. Сохранился и архив Волошина. Не пострадал Дом поэта и в годы Великой Отечественной войны. Ранней осенью 1941 года отступающие войска Красной армии, выполняя сталинский приказ о том, что земля должна гореть под ногами оккупантов получили приказ заминировать и взорвать Дом Волошина, который заметно выделялся на фоне небольших построек Коктебеля. Жена Волошина – Мария Степановна – не дала им сделать этого. Она провела красноармейцев по Дому поэта, показала библиотеку, картины, археологические находки и спросила: «Неужели у них не дрогнет рука разрушить всё это». И рука дрогнула. Дом остался невредим. На следующий день советские войска покинули Коктебель. Немцы, войдя в поселок, на вышке дома устроили наблюдательный пункт. «На вышке дома тети Маруси < Дома Волошина – О.К.> немцы устроили наблюдательный пункт. Но так как она не пускала их ходить через мастерскую, они сделали люк между балконами и лазали на вышку по стремянке…
Однажды… немецкий генерал поднялся в мастерскую, осмотрел библиотеку, картины и дал приказ все это вывезти, в том числе бюст Таиах… К вечеру была оповещена деревня, и за ночь все перенесли в котлован… между домом Юнге и флигелем. Через несколько дней немцев сменили румыны, которые о приказе немецкого генерала, по-видимому, не знали…
На клумбе, возле полукруглой скамейки, немцы выложили из камней свастику. Тетя Маруся увидела ее и разбросала. Немцы выложили снова, тетя Маруся разбросала опять… Немцы… прибежали чинить расправу с тетей Марусей, которая махала кулачком и кричала… К счастью тети Маруси, немцы не понимали русской речи, а Анчутка объяснила им, что она «не в себе». Им надоело возиться с этой безумной старухой, и свастику больше не выкладывали.
Страшнее было, когда Мария Степановна «застала немецкого офицера в кабинете, «стоящим грязными сапогами на «святая святых» – Максином ложе – и рассматривающим висевшие на стене посмертные маски Петра Великого, Пушкина, Толстого, Гоголя, Достоевского… Не долго думая, тетя Маруся, схватив его за полы френча, одним рывком сдернула на пол; офицер схватился за пистолет, и только вмешательство Анчуты спасло ее от расправы». Потом этот дом с немецким наблюдательным пунктом хотели уничтожить наши партизаны, но тоже не решились – и, нарушая приказ, для вида взорвали расположенную рядом электростанцию дома отдыха писателей…» [9; 243–244]. На протяжении всей своей истории существования Дом Волошина был точно заговоренный. Оказались пророческими слова поэта, сказанные им в середине двадцатых годов:

Но в эти дни доносов и тревог
Счастливый жребий дом мой не оставил:
Ни власть не отняла, ни враг не сжег,
Не предал друг, грабитель не ограбил.
1926

На протяжении многих лет хозяйкой Дома поэта была вторая жена Макса – Мария Степановна Заболоцкая (1987–1976). С 1928 по 1961 год имя поэта пребывало под полным запретом, затем Максимилиан Волошин был «дозволен» только как художник. И только в 1977 году, в связи со столетним юбилеем поэта, его стихи с оговорками были «допущены» в историю русской литературы.
Но и тогда, когда имя Волошина не упоминалось в советских учебниках и литературных энциклопедиях, находились люди, которые стремились изучать его поэзию. Таким выдающийся исследователем творчества поэта был Владимир Петрович Купченко (1938–2004). Однажды приехав в Коктебель с Урала, имея за плечами факультет журналистики, будущий исследователь Волошина не смог оттуда уехать. Он долгое время оставался в Доме поэта и собирал по крупицам все то, что было связано с именем великого писателя.
Не имея ученых степеней и званий, движимый исключительно любовью к поэту, Владимир Купченко день за днем по крупицам воссоздал всю жизнь Максимилиана Волошина. В его двухтомном капитальном труде о Волошине [10] отражены и прослежены по дням (!) все основные события жизни и творческой биографии поэта: создание и публикация стихотворений, статей, переводов. Также в книге отражены поездки Волошина, переписка с друзьями, отклики литературных критиков на его творчество в печати.
Подобный труд обычно осуществляется огромным коллективом научно-исследовательского института, а тут – один человек сделал то, что даже в мыслях представить трудно: написал подробнейшую биографию Волошина, опубликовал и прокомментировал огромное количество его стихотворений и статей, подготовил и издал автобиографическую прозу и дневник Волошина, записал многочисленные свидетельства современников поэта. Перу ученого принадлежат более 400 статей и публикаций о поэте, исследователем подготовлено к печати 28 книг Волошина.
Таким образом, Макс и после смерти продолжал вовлекать в орбиту своего обаяния огромное количество людей. Сбылись пророческие слова Цветаевой: «Если каждого человека можно дать пластически, Макс – шар, совершенное видение шара: шар универсума, шар вечности, шар полдня, шар планеты… <…> Да, земной шар, на котором, как известно, горы, и высокие, бездны, и глубокие, и который все-таки шар. И крутился он, бесспорно, вокруг какого-то солнца, от которого и брал свой свет, и давал свой свет. Спутничество: этим продолжительным, протяжным словом дан весь Макс с людьми – и весь без людей. Спутник каждого встречного и, отрываясь от самого близкого, – спутник неизвестного нам светила» [3; 190]. И любой читатель, открывающий книгу его стихотворений, моментально погружается в новые, невиданные миры, в которых путешествие по Вселенной только начинается.
______

Я часто думаю и размышляю о Волошине. С большим наслаждением перечитываю его стихи и прозу. Не только в дни юбилеев и памятных дат. Как-то, побывав на его могиле, я написала это стихотворение.

НА МОГИЛЕ ВОЛОШИНА

Киммериец. Художник. Поэт. Пешеход.
Заклинатель земли хризопразовых вод.
Певчий древних вулканов Земли Карадаг.
Воздыхатель красы неземной Таиах.

Светозарный певец феерических скал.
Стиховержец. Романтик. Философ. Вассал
рифм, гармонии красок, восходов, морей.
Песнопевец волны, низвергатель вождей.

Коктебельский вулкан, извергающий стих,
Неужели совсем, навсегда ты затих?
И Кучук-Енишар причастила тебя.
Тайновидца, избранника, поводыря…

ЛИТЕРАТУРА
Волошин М. Константин Богаевский / Максимилан Волошин //Лики творчества [ издание подготовили: В.А.Мануйлов, В.П. Купченко, А. В. Лавров]. – Ленинград, Наука, Ленинградское отделение, 1988. – 312-324.
Фейнберг Л. Три лета в гостях у Максимилиана Волошина /Леонид Фейнберг. – М.: Аграф, – 512с.
Цветаева М. Живое о живом / Марина Цветаева // Собрание сочинений в 7 т. Т.4.: Воспоминания о современниках. Дневниковая проза. – М.: Эллис Лак, 1994. – С.159-221.
Белый А. Дом-музей М. А. Волошина /Андрей Белый // Воспоминания о Максимилиане Волошине [сост. Л. Озеров] – М.: Советский писатель, 1990. – 720с.
Волошин М. История Черубины. Рассказ Волошина в записи Т. Шанько / Максимилан Волошин. Избранное. – Минск: Мастацкая література, 1993 год. – С.180-196
Волошин М.А. Собрание сочинений. Т. 12. Письма 1918-1924. / Максимилан Волошин [подгот. текста Н.В. Котрелева, А.В. Лаврова, Г.В. Петровой, Р.П. Хрулевой]. – М.: Эллис Лак, 2013. – 992 с.
Волошин М. Записи 1932 года / Максимилан Волошин. Избранное. – Минск: Мастацкая література, 1993 год. – С.197-239.
Чуковский Н. Из книги «Литературные воспоминания» / Николай Чуковский // Воспоминания о Максимилиане Волошине [сост. Л.Озеров] – М.: Советский писатель, 1990. – 720с.
Тарасенко Д. Восточный Крым /Дмитрий Тарасенко. – Симферополь: Бизнес-Информ, 2007. – 416с.
Купченко В. П. Труды и дни Максимилиана Волошина. Летопись жизни и творчества 1877–1916 / Владимир Петрович Купченко. – СПб.: Алетейя, 2002. – 512 с.; Труды и дни Максимилиана Волошина. Летопись жизни и творчества. 1917–1932. – 624с.

2019-01-03T20:46:46+00:00