Пустовит А.В. • Неувядаемая «Роза». Еще о лицейском шедевре Пушкина

Цель этой работы состоит в том, чтобы взглянуть на стихотворение Пушкина “Роза” как на звено в гирлянде роз, протянувшейся сквозь всю историю европейской поэзии – от античности до позапрошлого века. Еще Гегель заметил, что истинное – это целое.

I
НЕЧТО О РОЗЕ В ИСТОРИИ ЕВРОПЕЙСКОЙ ПОЭЗИИ
Розу воспевали в стихах уже древнегреческие поэты – Анакреон и Сапфо. Вот пятая ода Анакреона:

На розу
Посвященную любови
Розу окропим вином
И румяною сей розой
Увенчаем мы чело;
Будем пить с усмешкой нежной.
Роза – самый лучший цвет,
Роза – плод весенней неги,
Утешает и богов.
Мягки кудри украшает
Розами Кипридин сын,
Как с харитами он пляшет.
Увенчайте же меня,
И в твоих, о Бахус! храмах
Воспою на лире я.
С девою высокогрудой
Я под песни воспляшу,
В розовом венке красуясь.
(Пер. Н. Львова)

В стихах Сапфо тоже упоминаются розы [1, с. 131, 137]. В знаменитом романе Апулея “Золотой осел” главный герой, превращенный в осла, возвращает себе человеческий облик, съев розу [2]. Апулея Пушкин вспоминает в первой строфе заключительной главы “Евгения Онегина”:

В те дни, когда в садах Лицея
Я безмятежно расцветал,
Читал охотно Апулея,
А Цицерона не читал…

В Книге второй “Науки любви” Овидий пишет:

Forma bonum fragile est, quantumque accedit ad annos
Fit minor, et spatio carpitur ipsa suo.
115Nec violae semper nec hiantia lilia florent,
Et riget amissa spina relicta rosa.
Et tibi iam venient cani, formose, capilli,
Iam venient rugae, quae tibi corpus arent.
Iam molire animum, qui duret, et adstrue formae

Ведь красота – ненадежная вещь, убывает с годами:
Чем протяженней она, тем ее сила слабей.
115 Вечно цвести не дано цветам длиннолепестных лилий;
Роза, осыпав красу, сохнет, шипами торча.
Так и в твоих волосах забелеют, красавец, седины,
Так и тебе на лицо борозды лягут морщин.
Дух один долговечен, – да будет тебе он опорой!
120 Он – достоянье твое до погребальных костров.
(Пер. М. Гаспарова)

О кратко цветущих розах пишет и Гораций (см. далее о Малербе и Шекспире).

В “Романе о Розе”, французской аллегорической поэме XIII в., написанной Гийомом де Лоррисом и Жаном де Мёном, Роза – аллегория возлюбленной. В третьей части “Комедии” Данте повествуется о розе Эмпирея, – розе, составленной из блаженных душ.

Во второй половине XVI века сразу несколько великих поэтов воспевают розу:

ШЕКСПИР (1564 – 1616)
ГОНГОРА (1561 – 1627)
МАРИНО (1569 – 1625)
МАЛЕРБ (1555 – 1628)
РОНСАР (1524 – 1585)

Среди них есть как классицисты (Малерб), так и поэты барокко (первые три). В наброске “О французской словесности” (предположительно датируется 1822 г.) Пушкин пишет о четвертой строфе оды Малерба “Утешение г-ну Дюперье по поводу смерти его дочери” (1599): “Малерб держится четырьмя строками оды к Дюперье…” [3, т. 6, с. 229]. Вот эти, – действительно прекрасные!, – строки:

Mais elle était du monde, où les plus belles choses
Ont le pire destin:
Et Rose elle a vécu ce que vivent les roses
L’espace d’un matin.
Перевод:

Но она была из мира, где лучшее
Имело худшую судьбу:
И – роза – она жила столько, сколько живут розы –
Лишь одно утро.

Сравнение увядающего цветка с умирающим человеком находим и в “Макбете” Шекспира (акт IV, сцена 3):

… good men`s lives
Expire before the flowers in their caps.

Люди умирают быстрее, чем вянут цветы у них на шляпах.

Уже в первом из сонетов Шекспира упомянута роза:

From fairest creatures we desire increase,
That thereby beauty’s rose might never die,
But as the riper should by time decease,
His tender heir might bear his memory:

But thou, contracted to thine own bright eyes,
Feed’st thy light’st flame with self-substantial fuel,
Making a famine where abundance lies,
Thyself thy foe, to thy sweet self too cruel.

Thou that art now the world’s fresh ornament
And only herald to the gaudy spring,
Within thine own bud buriest thy content
And, tender churl, makest waste in niggarding.

Pity the world, or else this glutton be,
To eat the world’s due, by the grave and thee.

Мы урожая ждем от лучших лоз,
Чтоб красота жила, не увядая.
Пусть вянут лепестки созревших роз,
Хранит их память роза молодая.

А ты, в свою влюбленный красоту,
Все лучшие ей отдавая соки,
Обилье превращаешь в нищету, –
Свой злейший враг, бездушный и жестокий.
Ты – украшенье нынешнего дня,
Недолговременной весны глашатай, –
Грядущее в зачатке хороня,
Соединяешь скаредность с растратой.

Жалея мир, земле не предавай
Грядущих лет прекрасный урожай!

Перевод С.Маршака

Центральное произведение в наследии выдающегося поэта итальянского барокко Джамбаттиста Марино – писанная октавами поэма “Адонис”. Вот ее фрагмент, посвященный розе.

ELOGIO ALLA ROSA
Tratta dall’Adone
GIAMBATTISTA MARINO
Rosa, riso d’Amor, del Ciel fattura,
rosa del sangue mio fatta vermiglia,
pregio del mondo e fregio di natura,
de la Terra e del Sol vergine figlia,
d’ogni ninfa e pastor delizia e cura,
onor de l’odorifera famiglia,
tu tien d’ogni beltà le palme prime,
sovra il vulgo dè fior Donna sublime.

Quasi in bel trono Imperatrice altera
siedi colà su la nativa sponda.
Turba d’aure vezzosa e lusinghiera
ti corteggia d’intorno e ti seconda;
e di guardie pungenti armata schiera
ti difende per tutto, e ti circonda.
E tu fastosa del tuo regio vanto
porti d’or la corona e d’ostro il manto.

Porpora dè giardin, pompa dè prati,
gemma di primavera, occhio d’aprile,
dite le Grazie e gli Amoretti alati
fan ghirlanda a la chioma, al sen monile.
Tu, qualor torna a gli alimenti usati
ape leggiadra o zeffiro gentile,
dài lor da bere in tazza di rubini
rugiadosi licori e cristallini.

Non superbisca ambizioso il Sole
di trionfar fra le minori stelle,
che ancor tu fra i ligustri e le viole
scopri le pompe tue superbe e belle.
Tu sei con tue bellezze uniche e sole
splendor di queste piagge, egli di quelle.
Egli nel cerchio suo, tu nel tuo stelo,
tu Sole in terra, ed egli rosa in cielo.

E ben saran tra voi conformi voglie:
dite fia ‘1 Sole, e tu del Sole amante,
ei de l’insegne tue, de le tue spoglie
l’aurora vestirà nel suo levante.
Tu spiegherai nè crini e ne le foglie
la sua livrea dorata e fiammeggiante,
e per ritrarlo ed imitarlo appieno
porterai sempre un picciol Sole in seno.

Улыбка страсти, роза, горний цвет,
Снег, обагренный роковою раной,
Рожденный солнцем и землей на свет,
Природы гордость, свет зари румяной,
Что нимфою и пастухом воспет,
Краса и честь семьи благоуханной,
О роза, пальму первенства держа,
Ты всем цветам навеки госпожа!

Как на престоле гордая царица,
Ты на родном сияешь берегу.
Зефиров стайка вкруг тебя роится –
В любом из них признаешь ты слугу.
Колючей ратью можешь ты гордиться,
Всегда готовой дать отпор врагу.
И о державном говорят величье
Корона, пурпур, все твое обличье.

Жемчужный ореол, весны глазок,
Лугов убранство и садов порфира,
Для Граций, для Амуров твой венок
Великолепней всех сокровищ мира.
Когда пчела и нежный ветерок
Летят к тебе для сладостного пира,
Их чаша ждет – рубиновый фиал
С питьем росистым, чистым, как кристалл.

Тщеславиться перед звездою малой
Должно ли солнце тем, что верх берет?
Не так ли твой убор сверкает алый
Среди других, среди меньших красот?
Красою озаряешь небывалой
Ты этот берег, солнце – берег тот.
В тебе весны томительная греза,
Ты – солнце здесь, а солнце – в небе роза.

Желаний вам согласных и отрад,
Вы созданы, чтобы любить друг друга:
Зарю оденет солнце в твой наряд,
И в этом – солнца и твоя заслуга;
Распустишь кудри ты – и заблестят
В огне его лучей они средь луга.
Счастливая, в себе его найди,
Неся по праву солнышко в груди.
Пер. Е. Солоновича

Старший современник Марино, испанец Луис де Гонгора-и-Арготе воспевает розу в сонетах:

Вчера раскрылась, завтра – опадешь.
Кто жизнью наделил тебя столь сжатой?
Чтоб краткий миг прожить, о, как свежа ты!
Чтоб стать ничем, как щедро ты цветешь!

Ты обманулась красотою? Что ж,
увидишь сколь близка ее утрата.
Ведь ранней гибелью твоей чревата,
твоя краса сама идет пол нож.

Беспечно срезанная утром рано,
ты грубому дыханью дашь упиться
и вслед за этим кончишь дни свои.

Не раскрывайся, обмани тирана,
спасенья ради не спеши родиться,
свою судьбу от смерти утаи.
(Пер. М. Самаева)

О РОЗЕ И ЕЕ БЫСТРОТЕЧНОСТИ

О, роза – явный пурпур, тайный снег,
Пришелица меж скромными цветами,
Ты тьмы влюбленных ранила шипами,
Тьмы доблестных смутил твой краткий век.

Мать ароматов, пышный твой побег
Сравнится ли с тончайшими духами,
Вспоенный благовонными устами
Самой богини сладострастных нег?

Ты солнце на заре опередила;
Почуяло оно, что за скалою
Среди цветов есть дерзкое светило –

И выплыл пламеносный василиск,
Соперницу узрело око злое –
И сжег ее горящий гневом диск.
(Пер. М. Квятковской)

[4, с. 171-172]

«Оригинальность Гонгоры состоит не в изобретении образов, а в их соединении в целостное метафорическое описание, в котором реальный план полностью заменен планом поэтического вымысла», – пишет современный исследователь (Еремина С. Луис де Гонгора-и-Арготе (1561 – 1627). – в кн.: [4, с. 15]). Это глубокое замечание относится и к пушкинской «Розе» тоже!
Французская прециозная литература XVII в. была родственна итальянскому маринизму и испанскому гонгоризму. Центром французской прециозной поэзии был в Париже салон маркизы де Рамбуйе (1588 – 1665), открытый в 1617 г. Дочь маркизы, Жюли д`Анженн (1607 – 1671), получила в подарок от будущего своего мужа Шарля де Сен-Мора рукописный сборник мадригалов «Гирлянда Жюли». Темой для каждого из них был избран цветок, иллюстрирующий одно из качеств Жюли.

МАДРИГАЛ РОЗЕ ИЗ “ГИРЛЯНДЫ ЖЮЛИ”

La Rose
Alors que je me vois si belle et si brillante
Dans ce teint dont l’éclat fait naître tant de voeux,
L’ excès de ma beauté moi-même me tourmente ;
Je languis pour moi-même, et brûle de mes feux,
Et je crains qu’aujourd’hui la Rose ne finisse
Par ce qui fit jadis commencer le Narcisse.

Germain Habert ( 1610 – 1654 )

РОЗА
Я слишком хороша. Избыток красоты
Меня гнетет, увы! В тоске изнемогая,
Я стражду и томлюсь. Любимые черты, –
Свои, – боготворю, к себе самой пылая.
Быть может, этот жар остудят скоро слезы,
Пролитые уже Нарциссом, а не Розой.
(Пер. мой – А.П.)

Завсегдатаями салона Рамбуйе были писатель Таллеман де Рео и поэты Франсуа Малерб и Венсан Вуатюр. Одну из заметок к проблеме “Пушкин и французская культура”
Ю. М. Лотман называет “Пушкин и “Historiettes” Таллемана де Рео” и пишет в ней о возможном интересе Пушкина не столько к поэзии Вуатюра, сколько к его бытовому поведению: “Пушкин, видимо, не был поклонником поэзии Вуатюра. Однако в данном случае его интересовала не поэзия, а поэт. Еще из “Лицея” Лагарпа, штудировавшегося им в царскосельские годы, Пушкин знал о Вуатюре как предшественнике Вольтера по искусству, который, будучи плебеем, смог заставить вельмож уважать себя и, благодаря своему поэтическому таланту, поставить себя на равной ноге с первыми сановниками королевства” [5, с. 351].

II
ПУШКИНСКИЕ РОЗЫ
В 1815 году Пушкин-лицеист написал стихотворение “Роза”:

Где наша роза?
Друзья мои!
Увяла роза,
Дитя зари!..
Не говори:
Вот жизни младость,
Не повтори:
Так вянет радость,
В душе скажи:
Прости! жалею…
И на лилею
Нам укажи.

Первая редакция

Где наша роза,
Друзья мои?

Увяла роза
Дитя зари.
Не говори:
Так вянет младость!
Не говори:
Вот жизни радость!
Цветку скажи:
Прости, жалею!
И на лилею
Нам укажи.

Окончательная редакция [3, т.1, с.18]
Стихотворение, – казалось бы, простое и прозрачное, – является загадочным. “Маленькая “Роза” породила множество догадок. В поисках ключа, который бы открыл смысл этого суггестивно символического текста, исследователи занимались разысканием его литературного источника. Результаты разысканий оказались неоднозначными и спорными. “Розу” комментировали Л. Н. Майков, В. Я. Брюсов, Ю. Г. Оксман, М. А. Цявловский,
Б. П. Городецкий, У. Викери, М. П. Алексеев”,  – пишет С. Я. Сендерович (Сендерович С. Я.
“Роза” Пушкина в ее литературном окружении. – в кн.: [6, с. 105]). Объем литературоведческих исследований неизмеримо превышает объем произведения: одна только статья академика М.П. Алексеева “Споры о стихотворении “Роза” занимает пятьдесят страниц ! [7,
с. 337 – 387].
О чем это стихотворение? Как понимать этот, казалось бы, такой краткий и прозрачный текст? Каков его смысл? – Есть два варианта ответа.
Во-первых, можно сказать, что роза и лилия – это просто два цветка. Роза есть роза, лилия есть лилия. Роза увяла, а лилия – нет. Это совершенно правильный и однозначный ответ, разве что малоинтересный.
Во-вторых, можно предположить, что противопоставленные в тексте роза и лилия (в начале XIX в. произносили «лилЕя» (ударение на втором слоге)) – символы. Что обозначает роза? Девушку ? Или молодость? Или радость? Или любовь? – Все эти значения возможны, и возможны многие другие. Вот что находим в «Энциклопедии символов»: « Роза – символ завершенности, полноты, совершенства, вечно меняющегося и открывающегося новыми гранями мира, любви, весны, юности, победы… Лилия – символ Благой Вести, света, чистоты, невинности, девственности, милосердия, служения Богу» [8].
Может быть, роза обозначает молодость, а лилия – зрелый возраст, когда тело увядает, а ум созревает (так сказать, роза – девушка, а лилия – бабушка); может быть, роза – тело, а лилия – душа; если вспомнить о том, что лилия – символ Благой Вести, то можно интерпретировать это стихотворение как прекрасный образец христианской духовной поэзии (роза – любовь, лилия – святость); если указать на то, что лилия – это герб французских королей, то можно придать ему политическую окраску (роза – свобода, лилия – власть) (стихотворение написано в 1817 г.; бури Французской революции (1789 – 1794) отбушевали совсем недавно). Пушкин называет розу «дитя зари»; заря – алая; алый (красный) цвет связан со смехом: «красное – иноформа смеха» [9, с. 102]; возможно, роза символизирует смех (веселье), лилия – серьезность (слезы).
В Лицее учили латынь. Пушкин, наверное, знал слова римского поэта Марциала “vivere in aeterna rosa” и поговорку “ in rosa jacere” – что означает: “жить среди вечных наслаждений”. Марциал пишет “quum regnat rosa” (когда царит роза). Это значит – среди пиров. Таким образом уже в древности роза стала символом пиров и наслаждений.
Обратимся к произведениям о розе, которые могли быть известны юному поэту.

АТМОСФЕРА И ПОЧВА ПУШКИНСКОЙ “РОЗЫ”.
Вот что пишет И. Пущин в воспоминаниях о Пушкине:
“При самом начале – он наш поэт. Как теперь вижу тот послеобеденный класс Кошанского, когда, окончив лекцию несколько раньше урочного часа, профессор сказал: “Теперь, господа, будем пробовать перья: опишите мне, пожалуйста, розу стихами”. Наши стихи вообще не клеились, а Пушкин мигом прочел два четверостишия, которые всех нас восхитили. Жаль, что не могу припомнить этого первого поэтического его лепета. Кошанский взял рукопись к себе. Это было чуть ли не в 1811 году, и никак не позже первых месяцев 12-го. Упоминаю об этом потому, что ни Бартенев, ни Анненков ничего об этом не упоминают” [10, с.42-43].
Николай Федорович Кошанский (1782 – 1831) “являлся выдающимся специалистом-знатоком в области изучения древнего мира, автором нескольких изданий классических писателей, составителем латинской грамматики, переводчиком древних поэтов и их толкователем. Несмотря на то, что Кошанский в Лицее преподавал латинскую словесность, нет никакого сомнения, что лицеисты знали и его выдающуюся хрестоматию из греческих поэтов, – “Цветы греческой поэзии, изданные Николаем Кошанским, доктором философии, надворным советником и профессором Российской и латинской словесности при императорском Царско-Сельском Лицее. – М., 1811”.
“Цветы…” состояли из стихотворений Биона и Мосха – подлинный греческий текст и перевод Кошанского; в книгу вошли также фрагмент трагедии Софокла “Клитемнестра” и шестая песнь “ Одиссеи”…Здесь же упоминались имена Анакреона, Фесписа, Феокрита, Аристарха, Эсхила, Эврипида, Софокла. Ряд тем, характерных для анакреонтики… был также здесь назван… не называя поэта, Кошанский здесь же ставил ту тему, которую, по рассказу И.И. Пущина, предложил в 1811 г. в Лицее и на которую отозвался Пушкин: “Так некто из наших авторов говорит:

Роза дважды не алеет,
Рви ее, пока цветет;
Все в подлунной сей истлеет,
Брось, мой друг! труды сует! (с. 64)”.

Так пишет о Н. Ф. Кошанском и его книге пушкинист Д. П. Якубович в исследовании “Античность в творчестве Пушкина” [11, с. 92 – 159].
Мне не удалось найти в киевских библиотеках “Цветы греческой поэзии…”, однако Д. П. Якубович в своей статье перечисляет стихотворения Биона и Мосха, переведенные
Н. Ф. Кошанским: в частности, из Биона – “Смерть Адониса”, из Мосха – “На смерть Биона”. И в первом, и во втором произведении упоминаются розы. В стихотворении Биона излагается античный миф о гибели возлюбленного Афродиты, прекрасного юноши Адониса: из капель его крови возникли розы, а из слез Афродиты – анемоны.

Бион. Плач об Адонисе

Столько же слез проливает она, сколько крови Адонис,
Но, достигая земли, расцветает и то и другое:
Розы родятся из крови, из слез анемон вырастает…

[12, с. 173].

Биона Пушкин вспомнит несколько лет спустя, создавая первую главу романа в стихах. VII строфа первой главы “Евгения Онегина” начинается так:

Высокой страсти не имея
Для звуков жизни не щадить,
Не мог он ямба от хорея,
Как мы ни бились, отличить.
Бранил Гомера,Феокрита;
Зато читал Адама Смита…

Среди черновых вариантов пятой строки – “Бранил Биона, Феокрита”.

Мосх. Плач о Бионе

Грустно стенайте долины в лесах и дорийские воды,
Плачьте, потоки речные, о милом, желанном Бионе!
Ныне рыдайте вы, травы, и, рощи, предайтесь печали,
Ныне, повесив головки, цветы, испускайте дыханье,
Ныне алейте от горя вы, розы, и вы, анемоны…

[12, с.157].

В стихотворении Мосха речь идет об УВЯДШЕЙ (повесившей головку) розе, АЛЕЮЩЕЙ ОТ ГОРЯ. В стихотворении Пушкина роза тоже алая (“дитя зари”) и увядшая.
Два пушкинских четверостишия о розе, сочиненные по просьбе Н.Ф. Кошанского, не сохранились, но известны другие лицейские его стихотворения, в которых упоминается роза.
В том же 1815 г., когда была написана “Роза”, Пушкин пишет еще три стихотворения, в которых упоминает об этом цветке:

“Измены”

…Прелесть Елены
Розой цветет…

“Батюшкову”

…Под кровом вешних роз
Поэтом я возрос…

и “Гроб Анакреона”

…Вижу: горлица на лире,
В розах кубок и венец…
…………………………
Вот и музы и хариты
В гроб любимца увели;
Плющем, розами увиты
Игры вслед за ним пошли…

Годом раньше, в 1814, Пушкин пишет французские стансы

STANCES
Avez-vous vu la tendre rose,
L’aimable fille d’un beau jour,
Quand au printemps à peine
eclose,
Elle est l’image de l’amour?

Telle à nos yeux, plus belle encore,
Parut Eudoxie aujourd’hui;
Plus d’un printemps la vit éclore,
Charmante et jeune comme lui…
………………………………………………

Здесь роза – образ любви ,l’image de l’amour.
В 1814 же написана “Леда” (кантата), в которой есть строка: “Розы, девы красоты”.
Роза – цветок, воспетый Анакреоном и Батюшковым, одним из кумиров пушкинской юности. К наследию Анакреона Пушкин обращается как в ранней юности (“Гроб Анакреона”, 1815; “Фиал Анакреона”, 1816; в стихотворении 1815 г. “Мое завещание. Друзьям” называет Анакреона своим учителем), так и в зрелости (перевод двух од и “Отрывок” – 1835 г.).
“Батюшков – поэт розы”, – утверждает современный исследователь (Сендерович). У Батюшкова встречаем выражение розы сладострастья [13, с. 426].

Тот вечно молод, кто поет
Любовь, вино, Эрота,
И розы сладострастья жнет
В веселых цветниках Буфлера и Марота.

(Из письма к В.Л. Пушкину, 1817)

Батюшков. К Жуковскому (1812)

О! пой, любимец счастья,
Пока веселы дни
И розы сладострастья
Кипридою даны…

[13, с. 90, 426].

В некоторых лицейских стихотворениях Пушкина 1816 – 1817 гг. тоже упоминаются розы:
1816
Фиал Анакреона
………………………
Кругом висели розы,
Зеленый плющ и мирты,

Сплетенные рукою
Царицы наслаждений.

1816 г. Фавн и пастушка.
V
………………..
Спокойно дремлет Лила

На розах нег и сна,
………………………………….
О Лила! Вянут розы
Минутныя любви:
Познай же грусть и слезы
И ныне терны рви

1817

Стансы из Вольтера – два заключительных четверостишия:

Du ciel alors daignant descendre,
L’Amitié vint à mon secours ;
Elle était peut-être aussi tendre,
Mais moins vive que les Amours.

Touché de sa beauté nouvelle,
Et de sa lumière éclairé,
Je la suivis; mais je pleurai
De ne pouvoir plus suivre qu’elle.

Тогда на голос мой унылый
Мне дружба руку подала,
Она любви подобна милой
В одной лишь нежности была.

Я ей принес увядши розы
Веселых юношества дней
И вслед пошел, но лил я слезы,
Что мог идти вослед лишь ей!

[3, т. 1, с. 481]

В тексте Вольтера розы не упоминаются. “Увядши розы веселых юношества дней” в пушкинском переводе, – не что иное как общее место анакреонтической лирики.
Итак, смысл пушкинского суггестивно символического текста многообразен. Литературных источников у него множество: это античные поэты, французские классицисты XVII-XVIII вв. и старший современник Пушкина Батюшков. Трудно сказать, какой именно из этих трех источников наиболее важен. Они ВЗАИМОДЕЙСТВУЮТ – французы опираются на античность. Батюшков – на французов и античных поэтов. Он переводит из Парни и Мильвуа, но также из Тибулла.
“Скоротечность земных радостей, сопоставленных с быстротой увядания розы, – одна из древнейших лирических тем, популярная еще у александрийцев и римских элегиков. Пушкин с юных лет был хорошо знаком с этими образами и ходом мыслей по десяткам, если не сотням поэтических образцов, как французских, так и античных…” – пишет М.П. Алексеев в статье “Споры о стихотворении “Роза”.
Пушкинисты много писали о множественности интерпретаций произведений поэта (маленькие трагедии, “Евгений Онегин”, “Медный всадник”). “Роза” – может быть, первый шедевр в ряду его “многосмысленных” и неисчерпаемых шедевров. К нему приложимы слова О.А. Седаковой о темноте и глубине произведения искусства, воплощенных в строгой и стройной форме: “…искусство… бежит как огня любых наперед заданных форм знания, любых окончательно выясненных доктрин. Что ему было бы с этим делать? Подбирать примеры к высказанным утверждениям? подрисовывать вензеля и завитушки к уже написанным буквам? Оно предало бы тогда собственную природу, собственный уникальный дар – понимать не понимая. Дар из непроясненного, глубокого и смутного – и потому волнующего – выводить смысл как воплощенную форму: выводить не понятие, а образ, смысл, который не отменяет родной темноты и глубины (как цветок не отменяет своих корней) – но делает их прикасаемыми для нас, обозримыми, общими” [14, с. 260].
Если ставить вопрос о смысле этого текста, то нельзя не согласиться с тем, что смысл этот – множественный:

Роза – девушка (дева-роза)
младость
наслаждение
радость
любовь (l’image de l’amour, образ любви)
сладострастие (нега, розы сладострастья)
сон

Лилея тоже допускает множество интерпретаций.

Е.Н. Егорова, автор книги о пушкинских усадьбах и парках [15] пишет о том, что поэт упоминает розу 89 раз. Среди этих роз есть розы “языческие” (например, “роза пафосская”) и “христианские” (“sancta rosa” – Богоматерь из баллады о бедном рыцаре), есть “фигурные” и “буквальные” (если воспользоваться терминологией самого Пушкина из “Домика в Коломне”1).

__________

1 Фигурно иль буквально: всей семьей, от ямщика до первого поэта, мы все поем уныло.

Впрочем, пушкинское “фигурно иль буквально” – мнимое противопоставление.
На вершинах искусства они сливаются, – вместо или приходится поставить и : “Медный всадник” может быть прочитан и как реалистический “печальный рассказ” о мелком чиновнике, у которого погибла невеста, и как высокая символическая трагедия богоборчества [16, с.110 – 137, 264 – 266].
Почти век тому назад Виктор Шкловский писал: “ В самом деле, это интересный вопрос, всерьез ли написан “Евгений Онегин”. Грубо говоря, плакал ли над Татьяной Пушкин, или он шутил? Русская литература с Достоевским во главе уверяет, что плакал. Между тем “Евгений Онегин” полон пародийными приемами” [17, с. 214]. И в этом случае возможно вместо или поставить и. Автору уже доводилось писать о том, что “Евгений Онегин” – пародия, неотличимая от оды [18].
Гегель пишет о том, что начало есть неразвитый результат. Так многосмысленная (термин Е.Г. Эткинда) ранняя “Роза” объединяет в себе все последующие многочисленные пушкинские розы.

ЛИТЕРАТУРА
А. Боннар. Греческая цивилизация. От Илиады до Парфенона. – М., 1992.
Апулей. Золотой осел: Метаморфозы в одиннадцати книгах. – М., 1990.
Пушкин А.С. Собр. соч. в 10 т. – М., 1974 – 1978.
Луис де Гонгора-и-Арготе. Лирика. – М., 1977.
Лотман Ю.М. Пушкин.Биография писателя. Статьи и заметки. «Евгений Онегин». Комментарий. – Спб., 2005.
Сендерович С.Я. Фигура сокрытия. Избр. работы. Том I. – М.: Языки славянских культур. – 2012. – 600 с.
Алексеев М.П. Пушкин. Сравнительно-исторические исследования. – Л., 1984.
Энциклопедия символов, знаков, эмблем. – М., 2000.
Карасев Л. В. Философия смеха. – М., 1996.
Пущин И. Записки о Пушкине. – Спб., 2010.
Временник пушкинской комиссии. 6. – М.-Л., 1941.
Феокрит. Мосх. Бион. Идиллии и эпиграммы. Пер. и ком. М.Е.Грабарь-Пассек. – М., 1958.
Батюшков К.Н. Избранные сочинения. – М., 1986.
Седакова О.А. Музыка: стихи и проза. – М., 2006.
Егорова Е.Н. «Приют задумчивых дриад». Пушкинские усадьбы и парки. – М., 2006.
Пустовит А.В. Пушкин и западноевропейская философская традиция. – К., 2015.
Шкловский В. “Евгений Онегин” (Пушкин и Стерн). – Очерки по поэтике Пушкина. – Берлин, 1923.
Пустовит А.В. Пушкин и Ларошфуко: еще об эпиграфе к “Евгению Онегину”. – Collegium, 28. – 2017. – C. 105 – 123.

2019-01-03T21:10:57+00:00