Верлока В. • Похвала жлобству

Философическая сатира

Я знаю, кто утонул. Мы!
Марк Твен.
Приключения Тома Сойера

Глава 1

В которой автор описывает некоторые обстоятельства своей жизни, вследствие которых ему пришло в голову написать эту книгу

Уж если возьмешься рассказывать историю – даже о том, что видел сам – не пытайся рассказывать правду, всё равно не получится. Лучше рассказывай так, чтоб было интересно. А кроме того, понимаешь – у вещей и событий свой порядок, а у слов – свой и совпасть они, скорее всего, не могут, не обязаны. Слово «яблоко», написанное на бумаге, на само яблоко, которое может лежать рядом, совсем не похоже. Да и потом, когда пройдёт время, кому будет дело до того, как оно было «на самом деле»? Выходит, что слова прочнее вещей, хотя на первый взгляд и не скажешь. Именно поэтому нам, скорее всего, придётся скромно смириться с тем, что правда это не то, что было, а то, что запомнилось.
Например, думая о «славном прошлом», скорее сказать – тоскуя по нему, не то, чтоб особо в него веря, но пытаясь хоть так отгородиться от слишком уж неприглядного настоящего, вдруг начинаешь исподволь и на себя примерять костюм некоего исторического персонажа. В шутку, однако, не без умысла спрашиваешь себя – а что напишет об этом самом настоящем историк будущего лет этак через пятьсот? Что выхватит его внимательный взгляд издалека? Что в этой нынешней круговерти окажется важным, а что попросту забудется? Слава Богу – думаешь с надеждой – оттуда, из будущего, значимым окажется совсем не то, что таковым считаем мы, о чем каждый день так бодро трещат телевизионные кумушки обоего пола на всемирной телевизионной завалинке. И может быть, за неимением другого оправдания человеческих злодеяний века сего, им, как и всегда, станет человеческая глупость.
Иногда слова теряют свой вес и выходят из обращения даже быстрее, чем деньги. Так, например, слово «социализм», которое было очень важным во времена моего детства, сейчас, когда я пишу эти строки, не помнит и не понимает почти никто. Оказывается, что имена и вправду можно обменивать почти как валюту, но поскольку чёткий курс обмена никто не устанавливал, то и возможности для мошенничества тут гораздо больше. Социализмом называется такое положение дел в государстве, когда оно (государство, или то, что таковым считается) будто бы лучше каждого из людей, да и лучше всех людей вместе знает, что для этих же людей полезней. И на этом основании, наподобие не в меру заботливой мамаши, вмешивается в жизнь каждого человека, чётко определяя, как и когда этому человеку надлежит трудиться, есть, спать, развлекаться и прочее. Сегодня всякий, конечно, скажет, что такое положение дел ведёт к узурпации власти. Однако, в описываемые времена среди моих соотечественников было полно желающих добровольно подчиняться такой узурпированной власти. Всяк втайне надеялся, что в благодарность за верную службу рано или поздно и ему что-то да перепадет.
Но даже роскошь бывает второсортной. Это теперь, вспоминая своё детство, я понимаю, что мне случилось родиться в стране тотального секонд-хенда. Тогда этого опять-таки никто не понимал, поскольку сравнивать-то было не с чем. Даже немногочисленные новинки в момент своего появления по сути были уже устаревшими. Это касалось не только вещей, но в ещё большей мере – мыслей и даже чувств. Бодро выглядело только государство, а всё остальное было каким-то довольно вялым, а особенно сами люди. Тому даже находилось оправдание – правда, тоже довольно вялое, что, мол, жить уж очень хорошо – тоже нехорошо, поскольку это вызывает зависть у других. Тогда как терпимо относиться к бездарности – и есть гуманизм. Собственно, это и называется «обычной жизнью», пусть плохонькой, зато вполне доступной и привычной. Как там бишь было про синицу и журавля… Синица, правда, дохлая, но все равно лучше, чем ничего.
Неслучившиеся мечты как раз и порождают раздвоенность ума. Ровно сто лет тому назад мой народ возжелал разом перепрыгнуть из относительной неустроенности в мир абсолютного благополучия и необременительного труда, называемый «коммунизмом». О нем читали в туманно написанных и плохо переведенных иностранных книжках. Что, собственно, для этого необходимо сделать, из книжек было понять невозможно, вследствие чего многие поверили, что коммунизм наступит сам собой, как наступает очередное время года, надо лишь его дождаться. В ходе ожидания, правда, возможны всякие неурядицы, или как тогда говорили – «временные трудности». Но конечная цель, бесспорно, стоит того, чтоб немного потерпеть. Этим бесконечным терпением моего народа и оправдывались те хаос и насилие, которые свалились на его голову и против которых он, веря в обещанное благополучие, надо признать, не особо то и сопротивлялся. Время шло, а трудности всё не кончались. Да и стоит ли ожидать иного – ведь всем известно, что время длится долго. А, может, оно, наоборот, остановилось?
Такая раздвоенность ума в каждом отдельном случае принимает свои, иногда весьма причудливые формы. Конечно, склонность к самообману – одно из немногих действительно общечеловеческих свойств, но как именно обмануть себя, человек каждый раз придумывает заново. Тут много вариантов! Один из самых заметных разломов прошёл именно между реальностью и языком, между вещами и словами. Дело в том, что ещё раньше, столетие назад, в ходе того, что потом станут называть «революцией», взбунтовались не только люди, но и слова. Как слуги вдруг возомнили, что станут счастливее, если убьют своих господ и сядут на их место, так и слова решили, что, мол, хватит просто описывать реальность – пора начать ею командовать. Известно, что рабы, которым вдруг на голову свалилась власть, то есть возможность карать и миловать бывших господ, как правило, отличаются особой жестокостью. Это оказалось правдой как относительно людей, так и относительно слов. Месть и насилие ослепляют, становясь привычкой. Начальная цель теряется из виду. Дело уже не в том, что кто-то виноват, а в том, чтоб палачи не сидели без работы, а их семьи не остались без куска хлеба. Что касается диктатуры слов, тут точно такая же ситуация, только специалистов в области словесных экзекуций численно гораздо больше, да и работа у них посложнее. Править умами – это вам не на курок нажимать, тут нужна квалификация. Убедить полуголодного и плохо одетого человека, что он счастлив, а те временные трудности, которые он переживает, приближают счастье всего человечества – согласитесь, это трудная задача, и для этого надобно быть специалистом. И взбунтовавшиеся слова в этом случае могут оказаться очень кстати – нужно только переманить их на свою сторону. Как тогда говорили, самый лучший способ подавить бунт – это его возглавить, тем более, что в бунтовщиках обычно недостатка нет, а вот с вождями всегда проблема. Моё детство пришлось уже на времена относительно мирные, «вегетарианские», но и тогда бравые лозунги продолжали прикрывать изрядно облупленные стены.
Перенести страдание бывает гораздо легче, чем рассказать о нем, даже самому себе. Страдание не оставляет выбора, и это очень нравится тем, кого необходимость выбирать и принимать решения пугает больше, чем любые несчастья. Казалось бы, рассказав о том, что он чувствует, человек станет лучше понимать ситуацию, в которую он попал, а там, гляди, и найдёт выход, сможет изменить дела к лучшему. Но все эти перемены уж очень относительны. Мы же верим, что из абсолютного несчастья должно существовать абсолютное спасение – прямой и короткий путь с самого низа на самый верх. Да и что за радость спасаться самому? То ли дело, когда тебя спасут, надёжно и авторитетно, так сказать – с гарантией! Пока же этого не случилось – терпи, ведь тот, кому плохо, обычно выглядит достойно, и всем известно, что страдальцы ни жуликами, ни тупицами не бывают.
Но речь – не речка, у нее всегда двойное дно. За тем, что сказано всегда прячется тот, кто это сказал. У него есть все резоны скрываться, ведь слова, отделившиеся от своего автора, только приобретают в весе и убедительности, так им легче прикидываться не приватной точкой зрения, которую всякий может оспорить, а объективной (то есть общедоступной, а стало быть ничейной) истиной. Когда неизвестно, кто это сказал, то легко можно подумать, что говорит сама жизнь. Выходит, что ничьим словам легче поверить, точно так же, как каждый имеет право присвоить себе ничейное имущество. И это опять-таки нравится тем, кто считает, что «надо же во что-то верить», тем самым открыто признавая, что для них важен сам акт веры, а, собственно, во что­ – это уже дело десятое. Автору уже случалось высказываться в том смысле, что тот, кто имеет привычку не раздумывая хватать первое попавшееся под руку, потом должен будет потратить много усилий на то, чтоб убедить себя в правильности сделанного выбора. Хотя, в сущности, это совсем несложно – нужно просто научиться не видеть других вариантов.
В обычном случае для обмана, как и для любви, нужны двое – обманщик и обманутый. Именно поэтому в любви так много обмана, а в обмане часто присутствует любовь, хотя это и менее заметно. Почему-то считается, что обманщик – это обязательно злодей, а тот, кого обманывают – жертва. Ах, как было бы хорошо и просто, если бы именно так да только наши наблюдения говорят об обратном. Тех, кто желает быть обманутым, обычно бывает даже больше, чем обманщиков. Это видно хотя бы из того, что обманываться уж точно проще, чем обманывать, то есть требует гораздо меньше усилий, да и оправдываться потом не нужно. Скорее, наоборот – можно надеяться на сочувствие. Под маской обманутой жертвы, как правило, скрывается тот, кому в определенный момент было просто лень шевельнуть мозгой. Но взятки гладки. Поскольку мы и сами не без греха, то, чтоб иметь право думать о себе хоть чуть-чуть лучше, пожалеем несчастного, и уж конечно, не станем говорить, мол, сам дурак.
Но в том сюжете, о котором мы собираемся рассказать, дело обстоит ещё смешнее и запутанней, поскольку раздвоенное сознание запросто может объединить обманщика и обманутого в одном персонаже. Этот случай несколько сложнее, чем обычный самообман, когда некто просто врет самому себе, выдавая желаемое за действительное. И хотя обманщик и обманутый, палач и жертва, господин и раб умещаются в одном и том же теле, всё-таки нельзя сказать, что это один и тот же человек. Чиновник, который обязан бороться с коррупцией, честно выполняет свои обязанности в рабочее время. Но, едучи домой с работы, он, слегка превысив скорость, уж точно не станет огорчать инспектора, который уж слишком долго и внимательно изучает его документы. Чиновник вполне может оказаться многогранной личностью и найти такое решение, чтоб все остались довольны. Причём два эти персонажа не просто уживаются в одном теле, но даже неким парадоксальным образом ухитряются даже не замечать друг друга. Это такой современный Янус, морда одного – это темечко другого. Захочешь почесать в затылке, а получается, что затыкаешь рот своему alter ego.
Упрощая – то есть сделав, чтоб было понятно, хотя и не очень правда, – можно было бы сказать, что дело сводится к разделению публичной (в тогдашних, тоже очень условных терминах, – «общественной») и частной, приватной («личной») жизни. На первый взгляд могло показаться, что эти сферы действительно чётко разграничены. Хотя нетрудно было догадаться, что обе сферы не только зорко следят друг за другом, но и тырят друг у друга кое-что по мелочи.
На самом же деле между ними шла непрерывная война, и это была война как раз за слова. Как мы уже сказали, важно не только что сказано, но и то, кто, а ещё важнее – от чьего имени говорит. Поскольку проверять истинность каждого высказывания нет ни времени, ни сил, в каждом обществе есть тот, кто обладает «лицензией» на истину, тот, кому верят больше остальных. Это может быть Бог, президент, общественное мнение или просто телевизор. Правда, два последних часто в последнее время сливаются в одно, но многие считают, что так даже удобнее. Ведь говорить – это тоже работа, непростая, а временами даже опасная – поскольку никто не может в полной мере заранее предвидеть последствия сказанных слов. И вот государство, которое мало того что прикидывается обществом, хотя по сути подменяет его, нагло присвоило себе опять-таки малопонятную, но грозную кликуху «социалистического». Оно бедного и глупенького обычного человека «берет на понт» и говорит: «Слушай, братан, давай я за тебя буду думать и говорить, а ты просто в нужный момент крикни, что, мол, согласный (ая). И ничего больше делать не надо. Та я ж за тебя всем другим государствам все их гадкие хлебала, то есть средства массовой информации, порву и позатыкаю. А ты просто поверь и поддержи в нужный момент». Испытывая странное смешанное чувство ужаса и восторга, маленький человек соглашается, поскольку всё выглядит вполне логично и никаких возражений ему в голову не приходит. Это потом он будет вопить, что у него отняли право голоса. Но на самом деле он его продал, причём так задёшево, что и сам этого не заметил.
Для власти, кажется, лучшего положения и придумать нельзя. Граждане наслаждаются полной свободой, при этом самодовольно посмеиваясь над другими народами. Каждый действительно делает то, что он хочет, но хочет он как раз то, что полезно и необходимо всем. Свобода – это не какое-то глупое и спонтанное своеволие, а «осознанная необходимость». А если кто-то не успел чего-то осознать, то товарищи, которые всегда рядом, – помогут и поддержат, или в крайнем случае, если ты уж совсем тупой, как дрова, всё что нужно осознают за тебя, а тебе останется только поддержать мнение большинства. Ведь у одного не может быть больше ума, чем у всех остальных. Познание бесконечно и к тому же бесплатно, то есть его хватит на всех. Вот, сиди себе и познавай, сколько душе угодно, но только и другим не мешай, не лезь против коллектива, не воображай себя самым умным, это как-то нескромно и не по-товарищески.
Ещё древние греки, да и не только они, знали, что боги не только могущественны, но и злокозненны. Грубо говоря, у богов вместо совести – чувство юмора. Поэтому они любят одаривать человека дарами, с которыми тот не знает, что делать, и вечно попадает впросак, получая непонятную выгоду, и новые немыслимые дары на свою голову. Когда же человек решает что-нибудь сделать самостоятельно – башню до неба построить или крылья к спине приделать – боги с ехидной ухмылкой (ее особенно хорошо видно на некоторых ранних греческих статуях и фресках кносского дворца) говорят: «Ну, давай, попробуй. А ты предусмотрел все возможные последствия?» И, понятное дело, что замысел, который поначалу выглядел очень неплохо, заканчивается чем-то совершенно ужасным, чего бедный человек и вообразить себе не мог.
Нечто похожее и случилось с героем нашего рассказа, то есть с народом. Бодро разделавшись со всеми, кто был хоть немного похож на врага (под горячую руку попало и много друзей, да и просто людей случайных, но это, понятное дело, мелочи) народ возмечтал о счастье, которое наступит не когда-то в будущем, а прям-таки завтра. Поначалу даже всемогущие боги настолько обалдели от такой дерзости, что ненадолго попрятались кто куда. Заметив, что богов нигде поблизости не видно, народ ещё более воодушевился, решив, что ему теперь принадлежит вся власть. Но боги быстро сообразили, что народному разуму, даже очень коллективному и общественному, всё-таки не под силу выдумать что-нибудь такое, над чем они, всемогущие боги, не могли бы славно поиздеваться. Тогда они по своим каналам вышли на контакт с вождями народа и попросили передать, что будет ему вечное счастливое завтра. Когда? Ну сказано же – завтра, причем навечно. То есть никакого «послезавтра» уж точно никогда не будет. Вожди, хотя и выдали идеи богов за свои, но, по сути, изложили всё точно.
Из одной старой и, как некоторые говорят, священной книги – а обычно такие книги почитают, но не читают – я узнал, что настанет такое время, когда «времени больше не будет». Книга эта и вправду старая, а значит, к тому моменту, когда я это читал, пророчество вполне могло исполниться, тем более, что время, вопреки известной пословице, – не деньги, и обращаться с ним по принципу «вынь да положь», скорее всего, невозможно. Так что время могло исчезнуть вполне незаметно. Но, кажется, это случилось на моих глазах, и дальше я волей-неволей буду вынужден сказать несколько слов о тех обстоятельствах, благодаря которым мне случилось это заметить.
Дело в том, что я родился в большой неинтересной стране, что сразу бросилось мне в глаза, но я решил до поры смолчать и разобраться, что к чему. Другие дети, приходя в мир, обычно оглашают его громким криком – правда, непонятно восторга или ужаса – ведь их обычно никто не спрашивает. Пьяный или просто криворукий акушер сделал что-то неправильно, вследствие чего я получил кровоизлияние в мозжечок и неизлечимое заболевание – церебральный паралич. Я, собственно, ничуть не жалуюсь, но обязан упомянуть об этом обстоятельстве, поскольку оно сыграет существенную роль в дальнейшем повествовании. Ведь, помимо всех трудностей, вследствие такого положения я получил и некоторую выгоду, а точнее – совершенно особую, недоступную для других позицию для наблюдений. Да и рассказ этот затеян в значительной мере ради того, чтоб этими наблюдениями поделиться.
Как и было сказано в упомянутой старой книге, если ты оказался, а уж тем более – родился вне времени, то есть в момент, когда прошлое уже закончилось, а будущее ещё не наступило – ты неизбежно столкнешься с определенными неудобствами. Теоретически, должно существовать какое-то «настоящее», но тут-то и становится понятно, что оно сплошь состоит из прошлого, из будущего, из наших воспоминаний и ожиданий. Можно бы припомнить ещё одного книжного персонажа, который недовольно брюзжал по поводу того, что время, мол, стало бессвязным. Ему такое положение не нравилось, но, в конце концов, это дело личного вкуса. Мой же персонаж, то есть народ, был вполне рад случившемуся. Ему почудилось, что удалось провернуть выгодную сделку, и, если не надуть, то уж точно обскакать богов и даже перехватить у них право управлять законами природы. О, неосторожные мечты – очередные крылья из воска. «Счастливое завтра» хотя и обещано как бы в дар, но на самом-то деле – в обмен на отказ от прошлого, от памяти и языка, а также обязательство потерпеть, пока не наступит завтра. Правда, каждое утро наступает не «завтра», а всего-навсего какое-то невзрачное «сегодня», но это пустяки, которых можно не замечать.
Сделать так, чтоб признанные полезными для общества идеи казались каждому человеку его же собственными мыслями – задача весьма непростая. Теория того, как этого добиться, во времена моего детства называлась «идеологией». Впрочем, на этом поприще трудились весьма талантливые и профессиональные люди. Надо отдать им должное – они добились немалых успехов, и придуманное ими враньё, при всей своей очевидной лживости, на фоне пришедшей ему на смену теперешней «функциональной» правды до сих пор поражает своим величием. Основными инструментами, при помощи которых общественные идеи удавалось более-менее успешно вживить в индивидуальные головы были страх и надежда. Страх и ненависть были направлены на прошлое, которое необходимо было уничтожить, тем самым расчистив место для наступления будущего. Правда, перед уничтожением все прошлое следовало тщательно пересмотреть и сохранить все самое ценное. Но что именно ценно, и кто должен это оценивать, тоже никто не знал, поэтому сохранилось то, что удалось или выгодно продать в другие страны, или хоть как-то приспособить в хозяйстве, или на худой конец – просто спрятать подальше. Главное, чтоб оно не мозолило глаз и не навевало сумбурных мыслей о том, что любое будущее рано или поздно станет прошлым.
Другое дело – надежда на будущее и все, что с ним связано. Только она и является источником силы, даже когда все прочие ресурсы на нуле. Только она освещает путь, хотя может кое-кого и ослепить своим блеском. Правда, тот, кто дает надежду, сам решает, какой именно путь осветить, а какой оставить в темноте. Но тем, кто идет за ним, выбирать не приходится – и они охотно верят в то, что именно этот путь и ведёт к счастью. Некоторые говорят, что глупо искать потерянное именно под фонарём. Но и искать в темноте тоже проку мало, а к тому же можно потерять что-нибудь ещё.
Картинка, в которую без труда и особых противоречий можно вписать страх и надежду, называется война. На войне эти чувства в высшей степени обостряются. К тому же на войне гораздо понятнее, кто друг, а кто враг. На войне от друга нет секретов, а врагам – пощады. На войне выжить сложнее, зато понимать войну гораздо проще. Но если случайно произошло так, что войны пока нет, ее можно представить и начать репетировать. Если же война закончилась, то ее можно вспоминать и чествовать героев. К тому же, и то, и другое можно делать одновременно. Жить от войны до войны – вот вам и история, если уж так хотите. Отличный сюжет, и книжки есть про что писать, и читают их с удовольствием. Конечно, не про ужасы, раны и смерть, а про героев и их победы. Вот и получается, что искусство, особенно кино (балеты на военную тематику ставить пробовали, но получается слабо, неубедительно), интереснее, а значит, и важнее самой жизни. Собственно, важна ведь не сама война, а боевой дух, поскольку пока «счастливое завтра» не настало, расслабляться нельзя.
Лучше всего это понимают дети. И здесь нет ничего удивительного – ведь их воображение уж точно мощнее их памяти и опыта. Дети любят играть, и во всех странах во все времена мальчишки играют в войну. Взрослым это очень даже на руку. Ведь они не могут пресечь детские шалости, но зато объяснив ребенку, что в войне, даже игрушечной, для победы важны правила и главное – дисциплина, взрослые могут эти шалости направлять и даже руководить ими. Кто же станет спорить и откажется выполнять приказы, если того требует сама игра?
Мальчики играют в войну, мечтая стать солдатами, героями и, может быть, даже генералами. Они не думают, что с такой же вероятностью могут стать трупами на поле боя или калеками в больничных палатах и инвалидных колясках. Но как в такой ситуации найти место человеку, который в силу болезни таков изначально и по природе своей, как сказано в его личных документах «не годен»? Тут стройная до этого времени теория общественного развития дает неожиданный сбой, два ее основные постулата – гуманизм и практическая целесообразность – вступают между собой в противоречие. Вообще-то практичнее было бы от больных людей как-то избавляться (пример Спарты так или иначе всплывает в памяти), но это негуманно. Гуманнее было бы позаботиться об этих людях, создать соответствующие условия для жизни, но это дорого, а стало быть, непрактично.
Но кроме этого существует и ещё более сложное несоответствие. Дело в том, что здоровье, хотя оно у каждого свое, но в определенном смысле у всех одинаковое, благодаря чему его вполне логично объявить не только и даже не столько личным, сколько общественным достоянием. Болезнь же именно тем и отличается от здоровья, что она у каждого своя, двух одинаковых болезней не бывает. В отличие от здоровья, болезнь невозможно сделать общественным достоянием, поэтому больной как бы выпадает из коллектива (раньше ещё говорили «из массы», что однозначно указывает на количественный и интегральный подход). В определенном смысле больной – «собственник» своей болезни, и совершенно непонятно, как эту собственность реквизировать и национализировать.
Непонятно, но попробовать можно. Ведь общественное сознание в лице лучших его представителей не лыком шито! Если уж болезнь, так уж и быть – вещь приватная, то лечение и забота о больном – что уж может быть общественнее?! Это дело государственной важности, а стало быть никто, кроме государства, этим не имеет права заниматься. Не будем забывать, что государство в описываемом нами случае есть воплощённое общественное сознание, а оно, по определению, мощнее и умнее любого частного сознания. Соответственно, лечить и заботиться оно умеет лучше остальных.
Что же касается коллективности, то и тут можно найти свое решение. Если имеется некоторое количество больных, то вполне логично собрать их в одном месте и создать из них особый коллектив. И заботиться, да и присматривать за такой «общественной единицей» гораздо проще. Исходя из этого, для больных ДЦП детей было решено организовать такое заведение, которое назвали малопонятным словом «интернат» – нечто среднее между школой и больницей-санаторием с некоторыми ненавязчивыми элементами тюрьмы, или как говорили в те времена – «режимного объекта». Вот в такое заведение в возрасте семи лет и случилось попасть автору.
До сих пор непонятно, что же было главной целью этой затеи – лечить или контролировать, помогать беспомощным или каждодневно напоминать им об их беспомощности, давая «для тренировки» трудные и при этом довольно бестолковые задания. Хотя, как было показано в некоторых довольно известных работах, часто лечить и контролировать это, собственно, одно и то же. И цель не в том или другом, а как раз в практическом достижении их единства. Как мы уже говорили, покорность должна казаться высшим проявлением свободы, и схема болезни – вполне пригодное средство для достижения.
Но мне все это опять-таки сразу не понравилось. Мало того, что я был в один день оторван от дома, родных и всех дорогих сердцу привычек, так ещё и малознакомые люди в приказной, то есть довольно хамской форме рассказывали мне, что делать и как себя вести (смысл этого выражения тогда был для меня непонятен). Это потом, много позже я сообразил, как они сами несчастны, ведь другого тона и языка они и сами никогда не слышали. Что такое «объяснять» им не объяснили. Видимо, уже в те совсем молодые годы во мне жил тот снобизм, который и сейчас двигает мои пальцы по клавиатуре. Мои возражения были не правового и даже не этического, но преимущественно эстетического свойства. Но спорить о вкусах с пролетарским (читай – холопским и втайне ненавидящим всякую «образованщину») сознанием – дело в лучшем случае бесполезное, а то и небезопасное. Даже семилетний ребенок способен понять, что сотня портретов одного и того же человека в одном и том же школьном коридоре – это явный перебор. Дело даже не в том, насколько хорош этот человек. Просто в глазах начинает рябить, и портрет превращается в орнамент. Теперь это же место занимает не меньшая масса портретов другого деятеля. И хотя поэт и художник – это лучше, чем политический проходимец, но количество изображений не уменьшилось, а значит и суммарный эффект остается по сути прежним.
Естественный, но все-таки довольно показушный ужас, который теперь принято напускать на себя, когда речь заходит о детях с ДЦП и об их жизни в интернатах, бьет мимо цели. В этой жизни действительно много ужасов, но только ужасы эти совсем не такие, какие может вообразить себе человек, никогда в этой шкуре не бывший. Всегда приятно бояться чего-нибудь такого, что лично тебя не касается. Потом, убедившись, что опасности никакой нет, можно отправиться пить чай с печеньем и сознанием выполненного долга. То, что действительно ужасно, остается неразгаданной (даже впоследствии) тайной не только для наблюдателей, но и для самих участников обучения. И дело здесь вовсе не в условиях проживания, которые можно так или иначе улучшить, а если это не удается сделать, то объявить плохие условия «необходимой подготовкой к трудностям будущей жизни». Безотказная пословица гласит, что «то что нас не убивает, делает нас сильнее». Правда, где именно следует применять эту силу – понять это нам все равно слабó.
Человек, таким, как он приходит в этот мир, для жизни в обществе не годится. Творение божье надо ещё изрядно подправить и доработать. Это и называется «воспитанием», а набор практических приемов этой доработки – дисциплиной. Приемы эти в разные времена и в разных странах бывали довольно различны, но в нашем случае дело сводилось к тому, чтоб усердно делать что-то одно и не делать чего-то другого. Никаких объяснений относительно того, почему что-то относится к первому, а что-то – ко второму, не предусмотрено. «Дисциплина» – это игра-лабиринт, где есть правильные и неправильные ходы, вследствие которых ты приобретаешь или теряешь очки. Это странные шахматы, при игре в которые ты не видишь ходов соперника и должен верить на слово, что всё это «для твоей же пользы», даже если тебе при этом ужасно скучно или неприятно.
Думать и чувствовать что-нибудь самому – «не положено», это отвлекает от игры. Собственно, получить право на это, «стать самим собой» – это и есть главный приз, но добиться этого можно только пройдя всю игру до конца и получив соответствующий сертификат – «аттестат зрелости». То Я, которым располагает пока-не-совсем-человек до этого времени, это не более чем игровая фишка, она дается как бы взаймы и вне игрового поля, на котором действуют правила «дисциплины», никаких прав и никакого значения не имеет.
Конечно, для больных детей следует придумать особые правила, но это не должно касаться сути дела. И почему больная рука, которая не умеет держать ложку и авторучку, не может отдавать пионерский салют? Кто сказал, что человек с пограничной умственной отсталостью, или даже с болезнью Дауна не может быть верным ленинцем? В том-то и дело, что может, что и свидетельствует о блестящих достижениях отечественной педагогики. Конечно, когда инвалиды (или как они сами себя иронически называют – «кáлечи») маршируют на пионерской линейке, как и положено, вынося знамя и произнося речёвки, это очень похоже на Босха. Но, к счастью, ни среди них, ни среди педагогического коллектива любителей разглядывать Босха или просто знающих, кто это такой, попросту нет. Поэтому никто не скажет, что мы, мол, украли гениальный сценографический замысел.
В другом своём тексте автор этих строк утверждает, что есть два довольно эффективных способа привести сознание собеседника из обычного, то есть полусонного состояния в более-менее нормальное. Для этого человека надо или рассмешить, или напугать. Те, кто желает, чтоб их слушали, придумывают для этого бесчисленные приемы. Но в нашем случае и придумывать ничего не надо – любая деталь, которую автор выудит из памяти, будет иметь желаемый трагикомический эффект. Можно припомнить полуказарменные упражнения по утреннему приведению в надлежащий порядок спального места, уборку территории от снега, дивные упражнения, когда сами ученики должны были как бы выполнять функции официантов в столовой или уж совсем комичные уроки «трудового воспитания», когда мне и моим сотоварищам на полном серьёзе предлагали «хоть что-то научиться делать своими руками», то есть освоить ремесло сапожника или переплётчика. Конечно, есть на свете и безрукие художники и безногие бегуны, но никто, кажется, ещё не додумался поставить подготовку таких «специалистов» на поток. Мне случалось видеть работы таких художников и, при всем уважении к их «героизму», в чисто эстетическом плане они мне казались довольно слабыми. Это скорее просто «диковинка», чем настоящее искусство.
Выходит, что больному человеку быть слегка туповатым даже выгодно. Так легче смириться с тем, что все, что ты делаешь, всегда будет очень средненького качества. Правда, окружающие тебя вполне здоровые люди тоже особо не блещут, но не слишком внимательный человек этого тоже имеет право не замечать. Хвалёное бытие-в-мире превращается в бытие-по-мелочи. Но так человек может стать счастливым, и я даже знаю таких людей.
Сент-Экзюпери в начале своей великолепной «Цитадели» говорит о том, что в некий момент жизни утратил чувство сострадания к больным, нищим и даже мёртвым. Страдание – это товар, который больной или нищий стремится продать подороже. Вылечите больного или дайте нищему возможность жить получше, и вы отнимете у них не только заработок, но привычный образ собственного Я, как теперь иногда говорят, – их самоидентичность. Если так, то и сочувствие – монета, за которую здоровый выкупает страдание у больного, приобретая заодно и право гордиться собой – тоже монета фальшивая, плохой театр, показуха. Страдание обменивается на сочувствие по стабильному курсу «баш на баш», каждый остается при своих и вполне доволен. Важен не результат, а процесс, который завтра можно начинать сначала. Главное, что обе стороны чувствуют, что они при деле. Гуманизм – хорошее лекарство от скуки, а большего от него никто не ожидает и не требует. Им можно удачно заполнить паузу между уничтоженным «вчера» и никак не наступающим «светлым завтра».
Но вся эта система кажется идиотской только при взгляде извне, когда есть возможность сравнить ее с чем-то ещё. Для тех же, кто находится внутри неё и другого бытия не мыслит, все кажется вполне толковым, и, что ещё важнее – стабильным, надёжным и предсказуемым. Главное – не высовываться наружу. Один поэт как-то очень точно заметил, что «глупо ждать конца глупости». Правда, из этого он делает довольно спорный вывод, что глупость не может быть последовательна, что у неё нет своей логики. В том-то и дело, что логика у неё есть, весьма прочная и последовательная. Это и позволяет глупости, как замкнутой системе, воспроизводить саму себя. Самое важное – чтоб в принципах и структуре системы ничего не менялось, чтоб червячок времени не прогрыз дыру в этом вечнозеленом яблоке.
Но этого ох как трудно добиться! Подобно тому, как Алиса должна была бежать со всех ног, чтобы только остаться на месте (и это при том, что Чеширскому Коту она честно призналась, что ей, мол, «все равно куда идти»), так и обитатели социалистического мирка должны были с утра до ночи трудиться, только чтобы в этом мире ничего не менялось! В теории имеется весьма существенный пробел: хотя трудящиеся своим ударным (мощность важнее направления!) трудом и приближают «светлое завтра», самих этих усилий для его наступления ещё недостаточно. Для этого необходимы также некие дополнительные обстоятельства, природа которых остается туманной. Но самое важное – что в «светлое завтра» попадут только те, кто его достойны, то есть самые сплоченные и преданные. Смысл труда не в его результатах, а в том, что в его ходе трудящийся становится новым человеком. Именно поэтому труд может быть совершенно бесполезным и на это вполне допустимо не обращать внимания, главное, что трудиться должны все, даже те, кто к этому совершенно неспособен и от кого нет решительно никакой пользы. Негодную продукцию можно выбросить – останутся преданные труженики.
К этой-то системе мои педагоги и пытались пристроить меня и моих однокашников. Получалось в общем-то слабо. То есть, чем слабее были реальные результаты, тем больше требовалось всяческой показухи, чтоб сделать эти результаты незаметными, как для окружающих, например, родителей, так и для самих педагогов. Несчастные педагоги были обязаны писать так много отчётов, что даже имея вполне искреннее желание уделять нам больше времени, они не могли этого делать. Как нетрудно догадаться из сказанного выше, гуманизм совсем не исключает насилия и даже предписывает жертвовать сиюминутным комфортом ради высокой цели. Если у вас есть великая идея, то вы не обязаны рассуждать о том, чем вы (или не только вы) будете должны пожертвовать ради ее достижения, и уж тем более слушать «доводы» тех, кто болтает о том, что указанная цель принципиально недостижима. Будьте выше этого!
Теперь, вспоминая тогдашних деятелей, от глав страны до школьного учителя, ничего не стоит обозвать их обманщиками и шарлатанами, «мелкими жуликами в особо крупных размерах». Известно, что, когда великие идеи поселяются в умах мелких людишек – жди беды. И думаешь – это же надо так совсем не иметь ни вкуса, ни слуха, не чувствовать, как это все дурно и фальшиво звучит, как омерзителен этот пафос! Ведь могли же те же люди на кухнях под водочку рассуждать иначе! Но вдруг понимаешь – нет, не могли они иначе. Потому что на кухне одно, а на плацу, даже школьном – другое. Сами того не ведая, они сказали о себе правду, что, мол, у них такой-то «ум, честь и совесть». То есть вот такая универсальная хреновина, одна на всех и на все случаи жизни. Это значит, что у каждого в отдельности – ни ума, ни чести, ни совести. Так чего ж тут удивляться?! А тот разум, который на кухне, – он ворованный, или как сказали бы теперь «пиратская копия».
Фантазии, даже самые бредовые, опасны тем, что могут исполниться. Слушая, как бравый полуграмотный народ хором распевает про «разрушим – построим», вожди народа, ни в какую мистику не веря, точно знали, что без их руководства точно никто ничего не построит. Но это только кажется, что болтать можно сколько угодно, а на самом деле никто не знает, какое именно слово окажется «не воробей» и клюнет тебя в темечко. Вышло так, что эти ребята – ну то есть вожди – случайно влезли в такую метафизику, которая их коллективному (одному на всех) разуму оказалось точно не по зубам. Им так и не удалось понять, где же кончается «я» и начинается «мы». И уж тем более осталось непонятным, как может существовать это «мы», если каждым «я», из которых оно состоит, можно в любую минуту пожертвовать. Это сейчас известно – существует машина, телевизор, компьютер или что-то ещё, которая умеет выпускать и тиражировать «я», «мы», «они», «кое-кто» – то есть любые сущности с любыми заранее заданными свойствами. Но они-то этого не знали!
Их, вождей грозного, но все-же наивного прошлого, в каком-то смысле даже жалко. Каждый имеет право быстренько сбегать в паспортный стол и поменять себе имя на «Давид», но это ещё не значит, что вместе с новым паспортом он получит силы, чтоб победить Голиафа. Боги никуда не исчезли, они просто спрятались, поступив абсолютно честно, то есть дав человеку полную свободу действовать в предлагаемых, притом, далеко не самых худших обстоятельствах. Но даже они, видимо, не могли предположить, что, не умея превратить действительность в мечту, человек попробует вместо этого ее, то есть действительность, просто уничтожить – чтоб не мешала мечтать. Дурацкая песенка сбылась самым злобно-неожиданным образом.
Когда-то один старший коллега поделился со мной мыслью, что чудо и катастрофа в логическом смысле ничем не отличаются друг от друга. И то и другое радикально нарушает, а, точнее сказать, – разрушает рамки привычной обыденности. Просто то нарушение, которое нам нравится, мы называем чудом, а то, что вызывает негативные чувства, – катастрофой. Но это уже дело вкуса, а они, как известно, бывают разные, и к тому же могут существенно меняться со временем. Хотя, когда случается что-то уж очень неожиданное, мы часто не можем определить – к добру это или к худу. Обычно людям свойственно бояться заранее «на всякий случай», ибо страх, он всегда под рукой, а фантазия, чтоб действовать в новых обстоятельствах, – как хватишься, так ее вдруг и нет.
Система воспитания, да и всего уклада жизни, дала трещину как раз там, где меньше всего ждали. Время всё-таки просочилось сквозь плотно задёрнутые шторы бесконечного ожидания того, что никогда не случится. Неожиданно наступило завтра, но только не то – обещанное и счастливое, для всех достойных – а какое-то другое, совсем странное. Чудо это или катастрофа – каждый мог решить для себя сам, никакого совета ни у кого не спрашивая. Кто б мог подумать, что сущие мелочи – чуть более высокий дамский каблучок, чуть более свободный воротничок, удобная авторучка и совершенно невинный итальянский мотивчик про вкусную булочку с шоколадом – могут разрушить целый мир эффективнее, чем атомные бомбы, которые в итоге так и не пригодились. И дело, как оказалось, не в том, какой именно воротничок, а в привычке выбирать самому, не позволяя, чтоб кто-то делал это за тебя. Сейчас это кажется обычным, а тогда давалось с трудом. Любая самостоятельность попахивает эгоизмом и многим казалось, что уж лучше совсем ничего не делать, в том числе для самих себя, помереть скучным, но «честным человеком», зная, что-ты-то уж точно ничего не нарушил.
Правда, атом все-таки пригодился, но опять-таки совершенно неожиданным образом. Выяснилось, что радиация, она как Святой Дух – не имеет ни вкуса, ни цвета, ни запаха, но действует мощно и неотвратимо, причём на разных людей совершенно по-разному. Не она сама, а вызываемый ею страх – кого-то парализует и почти убивает заживо, а кого-то, наоборот, заставляет шевелить всеми частями тела и даже мозгами с небывалой энергией. Не пряником благополучной жизни, так кнутом страшной невидимой смерти бытие таки заставляет человека подумать хотя бы о себе, минимально оправдывая самовольно присвоенный титул sapiens’а. Богам, собственно, наплевать, посредством чего действовать – если человек божественных глаголов не понимает, то они могут и эволюцией прикинуться.
Но свободы этой никто особо не ждал и что с ней делать – понятия не имел. Народ не завоевал, а «попал» в свободу, как слепой ишак попадает в колодец. Странное положение: свобода будто бы и есть, а возможностей никаких не видно. И даже всегдашние скептики, которые вечно были недовольны, оказались в дурацком положении, потому что не знали, чем им теперь быть недовольными.
И хотелось бы сказать, что все это дело прошлое, копаться в нем не стоит. Но обломки прошлого торчат не только из земли, но и из голов, и что самое странное – даже из голов тех, во время которых оно ещё не существовало. Бывшее общественное сознание ушло на пенсию, устроившись, поскольку пенсия маленькая, коллективным бессознательным, этаким ночным сторожем при временах нынешних. Оно помалкивает, но его присутствие все равно ощущается. Иногда даже кажется, что это оно движет многими теперешними фигурами, дёргая из темноты за ниточки старых привычек и страхов. И со всем этим мы попробуем разобраться в следующей главе.

2019-01-14T23:23:22+00:00