Жеребчук Б. • Вокруг да около: в поисках места эмигрантской литературы

Свято место
пусто не бывает.
Это меня и пугает!

Перечитывая «Четьи-Минеи»

Прежде, чем двигаться по озаглавленному маршруту, попробую выяснить: «А есть ли оно?» Но только не успею ответить на один вопрос, как тут же не успеваю ответить на другой: «А есть ли она?» А за ними,

взамен турусов и колес,

громоздятся следующие, готовые обрушиться: «Где наилучшие условия для творчества: в столице? в глухой провинции у моря? за рубежом?» – как говорится, нужное – зачеркнуть, ненужное – подчеркнуть… далее по тексту. Не буду отвлекаться. Времена железного занавеса канули в прошлое (или маячат в будущем?) Как бы то ни было (или будет – в конце туннеля), нынешний мир –

не такой, что был вчера;
его засосала опасная трясина…

Виртуалитет в нем уже занял – законное или нет, пространство, и поздно дуть на молоко, когда почка отвалилась. Отмахнуться от этого факта, как сказал Остап Бендер Зосе Синицкой, невозможно! В нашу жизнь нежданно-непрошенно вторглась грозная сила, более того, опутала сетями (они так и называются InterNET), взяв нас в полон, зато одновременно и одарив фантастическими возможностями. В чем-чем, а в создании условий для творчества с ним не в состоянии соперничать ни союзы писателей, ни администрации президентов, ни одна библиотека в мире, ни тридцать пять тысяч курьеров, посланных в поисках нужной цитаты, книги, идеи, вещдоков! Если бы только для творчества! – для получения любой информации, всего, что ни на есть на свете! В миг един вскроется плагиат, распространится открытие, станут всеобщим достоянием грязная сплетня и государственная тайна…
Мир ли сократился, границы ли исчезли? Информационный взрыв, сродни Большому! Впрочем, для нас он таковым и явился. Интернет – будущий могильщик печати (справочные издания, ежегодники и энциклопедии он уже похоронил), в ближайшей перспективе – словари и периодика, далее – о ужас! – книги… Разве мы не были свидетелями, как фотография погубила живопись, кинематограф – театр, голубой экран (мы же с вами телевизованные люди!) – кинематограф, телефон – эпистолярию, а интернет – все остальное. «Еще нет!» – слышится робкий протест. Уговорили. Протест принят. Но проблема осталась, ведь виртуальная пандора существует и с ней приходится считаться, её – опасаться, ею – пользоваться.
Соблазняющая и соблазнительная сила! Two in one! Сакраментальный вопрос: кто – кого? Уже в процессе работы над настоящим текстом самый автор неоднократно отвлекался и останавливался, потрясенный открывшимся ему внебрежным океаном информации, а, вдосталь поблуждав по волнам «без руля и без ветрил», усилием воли заставлял себя вернуться к поставленной перед собою задаче, поминутно оглядываясь и рискуя превратиться в соляной столб! Но – не обо мне только речь…
Творцу наилучшие условия создаются там, где он и пребывает и, само собою, при известной дисциплине умственного тупика, интернет в этом деле ему не помеха! Он, как Чингачгук, берет свое добро там, где его находит! В этом смысле возможности интернета нивелируют разницу в курсе мест пребывания, что столичных, что не столь отдаленных, метрополитанских или колониальных. Пищущего (пишущего+ищущего) человека ныне особенно не запугать ни медвежьим углом, ни саванной, ни неосвещенной стороной Луны. «Всюду жизнь!» Опять же – виртуальная…
Данное утверждение, впрочем, относится исключительно к самому акту творчества. Что же собственно до автора, то приходится считаться со спецификой его предпочтений – экстравертен он или интровертен, насколько нуждается в тусовочных мероприятиях и публике, тяготит его одиночество или с домкратной мощью стремит к себе. Правда, и здесь возможности интернета расширяют круг общения, хотя бы и в суррогатной реальности, тоже способной ввести автора в сообщество ему подобных. Стоит ли рекламировать лишний раз популярные сайты (желающие могут самочинно прогуглить и пробежаться по сайтам интернет-порталов, выбрав для себя любой, где можно и опубликоваться, и пообщаться, и набрать очкастого рейтинга, и даже стать лауреатом какого-либо конкурса, и все такое прочее… Интернет, стало быть, не только орудие – письма и познания, но также развлечения, общения и… надо ли перечислять? – если впору задуматься, а к чему он не имеет отношения. Даже странно, что при подобной универсальности интернет не самодостаточен и покамест не может обойтись без человека. Вот и перефразирую библейское: «не человек для интернета, а интернет для человека». В контексте настоящей статьи – пишущего. Назову его для разнообразия творческим. Homo populus creatrix – звучит гордо! Ну и буду исходить из приведенного постулата.
Итак. Налицо: технические возможности? – есть, как не быть! Остановка за реализацией. Каково приходится автору? насколько он вынужден или волен творить? и – где: в столице, в провинции, за границей?.. Сходство и различия: разделены или едины? Оставляя в стороне метрополию (Россию; я ведь имею в виду русскоязычную литературу) с ее окраинами, обращусь к языковым зарубежным колониям. Тоже от провинции недалеко уходили. Но – that is the question: в какую сторону?
Стоит ли особенно вдумываться в разделенность или слитность литературного процесса? разве не предельно ясно, что русская литература творится там, эмигрантская – здесь, первая описывает тамошнюю жизнь, вторая, соответственно, тутошнюю, и незачем ни копья, ни стулья ломать. Эмигранты пишут об эмигрантах и для эмигрантов? Нет, очень уж похоже на «искусство ради искусства», творимое в «башне из-под слоновой кости». Белинскому с Чернышевским не понравится. Да и новоявленным глобалистам эмигрантского пошиба тоже. Выходит ведь, произнести даже страшно, – «сектантство». Можно ли в таком случае претендовать на конкурентоспособное пребывание в едином с Россией литературном пространстве, если на другом, эмигрантском берегу – уютное гетто при американском плавильном котле и/или общеевропейском доме, а что на поверку – варка в собственном соку? Здесь – языковая колония; а там, в России – метрополия! Смирись, гордый человек!
Обращусь по аналогии с литературой к старшеродственному по отношению к ней понятию культуры. И заполучу забавное разделение культуры на общечеловеческую, национальную и – внимание(!) – эмигрантскую(?) – молчите? то-то! Этого уже достаточно, чтобы не принимать термина «эмигрантская литература» всерьез (подчеркну, речь именно о термине). Для тех, кому приведенные доводы кажутся недостаточными, помолясь, продолжу. Соотнося литературу, книги, тексты и их авторов… Куда же без них. В самом общем виде текст и его материальные носители (рукописи, книги, любовные записки, письма, афиши, знаки уличного движения, эпитафии, наскальные и заборные письмена… закончу далеко неполный перечень тем, что по свидетельству очевидца –

в общественном парижском туалете
есть надписи на русском языке!) –

логически разнесены между собою, являясь отражениями разных уровней реальности: идеальной и материальной, знаковой и вещественной. Первый из них характеризует коловращение знаков, образов и смыслов, их пребывание и функционирование в едином языковом пространстве литературы, а второй – прежде всего книги и все то, что им материально, физически сопутствует. Для творца – это способ самовыражения личности, игра его свободных сущностных сил, освященных живым чувством. Хотя иной автор может воспринимать себя и в свете рампы. Через тираж публикаций и лауреатских реляций. С этой высоты смотреть не только на эмигрантскую, но и на всякую иную возню лучше сквозь пальцы, никак не чрез магический кристалл: опись, протокол, сдал, принял, предваряющие их забеги и разборки, пересчет рейтингов, раздачу призовых мест… Все как-то не к лицу и не по эполетам. Собственно литературе, имею я в виду! Насколько продуктивен такой подход? Ну, ежели эвристически, то ни насколько. Вот для рекламы – да. Но сразу но-2: с каких пор она числится в строю литературных жанров? Работает на рейтинг? Возможно… Впрочем, и популярность приедается, как и всякие сласти и их заменители. К сожалению, вовсе без них не обойтись. Ни в метрополии, ни в колонии, ни где бы то ни было…
Разберемся.
Сначала с термином «эмигрантская литература». Полноте, господа-адепты! Что сказать, если ваша протеже сама жмется у обочины, когда по всем полосам магистрали движет литература мировая! Как это у классиков сатирического жанра? «Настоящая жизнь пролетела мимо, радостно трубя и сверкая лаковыми крыльями. Искателям приключений остался только бензиновый хвост. И долго еще сидели они в траве, чихая и отряхиваясь». Или – гоголевская птица-тройка, пред которою не зазорно и посторониться, ну, хотя бы из чувства самосохранения. Не так уж часто к именам Шекспира и Сервантеса приторочивают эпитеты «аглицкий» и/или «гишпанский», соответственно. Незачем! Разве что добавят перед ними дежурное «гениальный». Конечно, не из желания проигнорировать национальное своеобразие. И вполне объяснимо: потягайся какой «национальный» автор (пока эмигрантский околпачивается в сторонке) с гениями по гамбургскому –

потом поди,
ищи человечка,
поди,
вспоминай его фамилию!..

Да и самый гамбургский счет находится не на балансе одноименного банка Единой Европы, и не в Германии, но в конвенционально организованном виртуалитете писательского сообщества! Пространство искусства неделимо по национальной, тем более – территориальной прописке, хотя оно и неоднородно, ибо и самые авторы разнятся по дарованию своему и степени его реализации, известности (добавлю, скрипя сердцем), что уже несет отпечаток информированности, суетности, «просто случая и просто произвола»… Когда же речь заходит об источниках финансирования культуры, то без денег – кто бы мог подумать?! – не обойтись, и они справно выполняют свою роль, порою – грязную, по определению. Но к собственно литературе как процессу творчества все это имеет куда меньшее отношение (разве через мотивацию), чем к результату – произведениям, в которых опредмечиваются сущностные силы человека, художника, творца. А книжный рынок – что ж? Его вторичность, если не сказать необязательность, к собственно литературному творчеству в упомянутом смысле, достаточно очевидна, чтобы доказывать еще и этот тезис.
В маленьком эмигрантском мире бушуют те же страсти и в тех же пропорциях, что в метрополии, но масштабы их несопоставимы. И графоманов при всей интернационализации этого понятия раз в двадцать больше, чем нужно для дела. Беда-то небольшая, если бы не их неутолимое стремление всепременно опубликоваться. Тех же щей да пожиже влей! Постольку поскольку ко всем скомпилированным проблемам большого мира в малом невольно присовокупляются завышенные самооценки и ущемленное самолюбие, возможно, заимствованные из чуждого искусству политического лексикона бывшей супердержавы. То – политика; но когда речь идет о литературном процессе в целом, вне физических границ и во вселенской безрубежности, разве можно горбатиться на индивидуальном участке, в личном пишущем хозяйстве, когда степень конкурентоспособности продукции, что называется, заставляет желать не столько априорно лучшего, сколько апостериорно прозрачного именно для объективного сравнения. Ведь поле, по большому счету, космично – тут и там, везде и нигде – общее, единое, по гамбургским лекалам выверенное… А меряться достоинствами и недостатками своей продукции? Так ведь они соизмеримы пропорциями, не масштабами. Тем забавнее выглядят прежние попытки великоросского отторжения строптивых детей своих со стороны родины, и нынешние, по-лиллипутски высокомерные взгляды на литературную Россию – из прекрасного далека. Забавно – не в смысле клоунского зубоскальства, хотя и его хватает, но в трагикомическом духе гегелевской иронии истории. Несовпадения великих ожиданий и сбывшихся реалий. Как целенаправленно скорректировать положение? А надо ли? Жизнь выправляет и горбатых, и глухих, и охотников заезжих. Их и по сегодня много ходит… Кстати, по Канту, стоящему на позициях принципиального невмешательства в конкретные, эмпирические несправедливости разного рода, выход и состоит в совершенствовании формы, в который бы не было оснований для подобных прецедентов. Применительно к сложившейся ситуации данный методологический подход означает усиленное внимание прежде всего к глубинным литературным процессам в мире и объективной их оценке, а не к акцидентным их проявлениям.
При этом еще и еще раз необходимо жестко разграничивать собственно идеальные литературные процессы и материальное книгопроизводство. Замечание это привожу исключительно для самоотвода обвинений в нарочитом смешении двух взаимосвязанных, но тем не менее разных уровней реальности: книжных развалов и функционирования текстов и смыслов, разводя их по разные стороны друг от друга. И если я со свойственной мне ажитацией легко переключаюсь с одного на другой, то это никак не может служить доказательством ни их тождества, ни даже рядоположенности. Что называется – о погоде говорить, но в климат не вмешиваться!
Если метафорически сгустить краски, выяснится, что в идеале текстам материальная фиксация через книжную нотацию потребна не более, чем шахматная доска и комплект фигур квалифицированному игроку. Он и в уме произведет пересчет вариантов, выберет оптимальный, сделает ход. Одноглазый васюкинский любитель и блондинчик в третьем ряду – дело другое, и им туповатое оружие нужно не меньше, чем дубина питекантропу. Вот эти игроки

из третьего ряда
и разряда

(нечаянная рифма, как сказано у Блока), достойно репрезентируют собою эмигрантских писателей, и никакие лекции и статьи не изменят соотношения сил, пока они не осознают себя «просто литераторами», не претендуя на титул «эмигрантских», требуя, если не налоговых послаблений, то рабфаковского аffirmative action. Стоит ли такою ценой

быть притчей на устах у всех!

Так недолго возвыситься и до вожделенных званий «чемпион» улицы, «рекордсмен» квартала или «президент» литературного кружка, разыгрывая мировое первенство промеж своих. «Что ж такого?» – удивится мальчик Вова. Разве сам он в детстве не вырезал из газет ордена, пришпандоривая себе на грудь? Маленький мир – тоже мир! И цеховые страсти не дремлют. Их объединяет опасение перед шпигулинским призраком «человека с улицы» – срывающего «благотворительный бал в пользу гувернанток и литературную кадриль»: а что, если он, о ужас – графоман (себя-то почитают они за… не буду наговаривать)! Или – того пуще, окажется конкурентоспособен? Держать и не пущать! Хотя даже прославленному шукшинским циклом изобретателю и правдоискателю Н. Н. Князеву было бы ясно, что именно ему принадлежит и помещение, где они выступают, и воздух, которым они дышат!
Обернусь к литературе. И до поры, ни слова об эмигрантской ее составляющей. К авторам. Чем богаты… ну не цитатами же! Прежними публикациями (в шахматах им соответствует рейтинг или – коэффициент Эло). Далее, связями, как же без них (здесь аналогией может служить «договорняк» в любом виде спорта). Наконец, именем (что называется бренд, а цена ему – не к ночи упомянутый тот же рейтинг; кстати, слово это и в аглицкий язык перекочевало с чье-то легкой руки), которое само по себе может создать новые связи. Как золото может купить четыре жены. Однако при всех условиях и всех поворотах событий нужен текст (вот, привязался!) – который ни именем, ни связями, ни случаем, ни произволом из ничего не может объявиться. Это и король Лир знал: из ничего и выйдет ничего! Все же автор, за которым стоит текст, только текст и ничего, кроме текста, находится как бы в не совсем равном отношении с имеющими в арсенале рейтинговое имя (оставляю в стороне его генезис, связи и прочие моменты неравноправия) – и, ко всему вдобавок, – тот же, но другой, в смысле – свой текст. Поймите меня превратно! Ниже голову!
Итак, если с публикацией возникают известные сложности, связанные с неравноправием авторов, то собственно саморазвитию авторов в процессе творчества никаких внешних препонов не ставится и все в их руках. Ну, а безлошадному автору в случае отказа ничто не мешает утешиться казарменной мудростью: «Если тебя наказали ни за что, радуйся, что ты ни в чем не виноват!» Перефразировав с красноармейского на общечеловеческий, получим: отказав в публикации действительно стоящему произведению, редакция лишает читателей потенциальной возможности знакомства с произведением, а издательство – определенного профита. В идеале нужен не парад авторов, но парад текстов. Кто, спрашиваете, будет командовать парадом? Ни слова! пусть ответят незадачники: ребята, а какой вопрос вас больше устраивает: почему вы до сих пор не опубликованы или незамысловатая его инверсия: а за какие-такие заслуги вас опубликовали? Выбирайте по себе: с кем вы, мастера макулатуры? Заодно сошлюсь на лапидарные строки Станислава Леца: «Думаете, этот автор немногого достиг? Он снизил общий уровень!»
Теперь о творчестве. Опять же, никакой эмигрантщины! Парадигмой возьму религиозный догмат спасения души и разложу небольшой пасьянс. Только без богохульства. Подобная методология не только не отменяет значимости практической деятельности, но синкретически слита с нею. Душа и спасается трудом,

и день и ночь и день и ночь! –

в том числе (а для художника в первую очередь!) – творческим (не молитвами едиными. Насколько сказанное применимо к творчеству?
– Ровно настолько и в той мере, в которой самый автор меняется в процессе креатива, опредмечиваясь в бумажных текстах-рукописях.
– Далее – публикация. Та же бумага, но испачканная типографскими литерами и красками, к тому же многократно растиражированная экземплярами..
– И – последний (last and list) этап – воздаяние (блаженным – рай, в прочих… кто без греха, пусть бросит камень, упрек, цитату): слава, гонорары, премии, призы, звания, лауреатства – все от лукавого; для самого творчества этот пункт проваливается «в атласные диравые карманы», будучи вне конкурса.
Не с оборотистой ли точностью происходит реализация предложенной схемы? Именно это слово (схема) я и употребляю, сам одним из первых окажусь удивлен, если бы дело на практике обстояло не так. И все же, хлеб делают из муки, не автор ли опредмечивает свои способности в тексте, а последний результируется в книге, то есть вовне; внутренний аспект – изменение самого творца остается для других (и себя самого!) за кадром? Во всяком случае, едва ли саморазвитие входит в мотивацию писательства, а тем паче – в личные притязания. Пусть автор тоже меняется в (скрепя силы, пишу): «творческом процессе» и с легким сердцем запираю кавычки, а скобки – я замкнул еще раньше! Двуединый акт этот (процесс письма и саморазвитие автора) – первичен для творчества и на нем вырастает все остальное – идеальный текст обращается в рукопись, книгу, гонорар, общественное признание, читательскую любовь. К тому же, если с публикацией возникают известные сложности, связанные с неравноправием авторов, то саморазвитию авторов в процессе творчества никаких внешних препонов не ставится, и все в их руках. Но – никак: в публикациях и гонорарах и кроется своеобразная услада, отрада, утешение, призвание, удовлетворение тщеславия etc. Это в известном неполиткорректном анекдоте читатели и писатели не пересекались. Сейчас большинство предпочитает скорее творить. С некоторою, впрочем, оговоркой, связанной с отсутствием берлинской стены между графоманами и заслуженно состоявшимися авторами. Да и заслуженность имеет свои градации, как деревня – пригорки и ручейки, ничто человеческое им не чуждо! Опасность не только для уязвимых читательских душ; этим-то, пропускающим сквозь глаза и уши –

тысячи тонн
словесной ерунды! –

как-нибудь переможется, но более для самих авторов. Привыкших почивать на лаврах, одновременно не зарываясь талантом в землю, причем, не по причинам богобоязненности, как не преминут добавить злые языки. Надобно, господа, дело делать, – как учил, а больше поучал, чеховский профессор, который двадцать пять лет читал и писал об искусстве, ничего не понимая в искусстве… а ведь дело говорил! Авторы – пишут. Как могут. Читатели, соответственно, читают. Что хотят, выбор за ними. А все остальное – агенты, редакторы, продакторы, переводчики, переплетчики. Публикуют текст и публикуют. Исходя из своих, возможно, подковерных представлений. Куда как просто и без авторской суетности. Peace world rebellious spirit!
Обращусь к некоторым современным реалиям. Я вам не скажу за всю планету, географически находясь в Новом Свете, но догадываюсь, что и в Европе происходит самое то же, технология ведь одна, и организация эмигрантской литературной жизни разнится с американской не намного больше, чем стандарты ширины железнодорожной колеи здесь и там. Не сменить ли апологетам эмигрантщины иллюзии вектора равноценного участия в окололитературном процессе, сделав предметом исследовательской гордости местные проблемы: издательскую политику, книготорговлю, рекламу, библиотечную каталогизацию, читательский спрос, организацию литературных утренников и вечерников, поэтических клубов, литературных гостиных, на худой конец – магазинные встречи с авторами… ниже некуда падать? – разве под памятник Маяковскому? – слабо?! Тогда – в кусты! Почему не слышно начальника транспортного цеха? Я за него. И за то, чтобы пролить пару-тройку квантов света на сложившийся эмигрантский взгляд, на перечисленные меропрятия.
Здесь иные горе-руководители устраивают творческие вечера под надуманными предлогами. Спасибо, конечно, за организацию, без которой почти не обойтись! Но разве поэзия нуждается в подобных подпорках вообще? а самые поэты? Они чем провинились перед манхэттенскими магазинщиками («21», на Пятой авеню, бывали ль вы? /пишется раздельно, речь не о фауне/), кстати, благополучно вылетевшими из бизнеса, что под шумок сверстали приглашенных авторов по «профессиональному признаку»? я скавычил, потому как это сдеялось едва ли не в святой простоте, что сродни известно чему! Если что решили – выпьют обязательно! Вот и явились неизбалованной публике новоявленные клоны острова доктора Моро: «поэты-библиотекари, – медработники», – педагоги», – компьютерщики»(!) Как же иначе: сон разума рождает мутантов! – Кто ниже? Going, going, gone! Все на продажу! Помилуйте! стихи (и необязательно хорошие) пишут поэты (необязательно хорошие). Надо ли принижать звание поэта, любого пошиба, присобачивая к ним профессию, в которой они, возможно, звезд тоже не хватают? а хоть бы и хватали, что это меняет? Есть такой писатель – Куприн. Который «Поединок» написал. «А это у нас такая закуска. Под стук телеги. Ну, теперь подо что выпьем? Хочешь, под свет луны?» Непонятно? Тогда не буду объяснять. Это кто ясно мыслит, идентично изолгает!
Организаторы назойливо демонстрируют причастность, нет, не надо преувеличений, пусть будет приверженность, к линии Бродского и Довлатова, едва ли заочно не вовлеклая их в свой круг. Их не смущает, что ни Бродский, ни Довлатов, будучи эмигрантами поневоле, вовсе не суживали свое творчество эмигрантской тематикой, и тем более не создавали исключительно для эмигрантов! Сбоку к литераторам по остаточному признаку припеклись так называемые барды. Да, барды! Слово-то какое! Впрочем, доморощенные. Диск-джигиты наоборот! Хорошо не менестрели! Эдакая крупная разменная монета (1 бард – неужели не встречали на ярмарках?) Говоря об одном из них, не написавшем, впрочем, ни единой собственной строки, замечу:

Он с голоса чужого
поет, чем Бог послал;
доколе слушать снова? –
пока оригинал
ему не вручит ноту
по гамбургскому счету!

Нисколько при этом не касаюсь, собственно, правомерности существования этого направления. И не надо всуе об Окуджаве, Высоцком, Галиче (и иже, но ниже), каждый из которых перевесит даже шепотом всю их горланящую братию. Конечно, все, что проходит апробацию практикой, имеет право на мало-мальски благополучное существование. Почти по Гегелю: «Все действительное разумно, все разумное действительно»… только наоборот! их вклад? Повяжут слова потуже и:

простор для мысли? – льщусь надеждой:
хотя бы смысл остался прежний!

А вот организаторов эмигрантской братии отличает благожелательно-снисходительное отношение к певунам, хотя бы для пропаганды собственных текстов, что, кажись, способно удвоить их значимость, равно разжижить удручающее однообразие поэтических сборищ, и вовлечь досужую публику (популярность – слабое их место) в действо. А чем ее можно еще подманить? Да внешними эффектами. Срабатывает! Как и все веселое и необычное. Кроме шуток: отдельное спасибо!
Что же остальные? Есть ведь и у них какие достоинства помимо? Безусловно! Двух мнений быть не может – их много больше! Не буду голословно утверждать никчемность их творений. Благо и в морской воде можно сыскать золото, там растворено его немеряно. Не счесть алмазов в каменных пещерах, не счесть жемчужин в море полудённом. Тут самое время упомянуть, что они никак не самоуспокаиваются на пьедесталах или без. «Y-e-e-e-s!» – сигнализирует персонаж филатовской поэмы. Энтузиасты. Пишут. Тоннокилометрами. Гектарами мягкой пахоты. Издаются. Выступают. Все бескорыстно. Напротив, зачастую даже финансовые тяготы несут прямо на себе. Пропагандируют литературные ценности, пусть почти исключительно в собственном лице. Предвижу их риторически-возмущенный глас: «Если бы не мы!?..» Впрочем, это они в пароксизме реакции на несправедливость. Лозунга: «Побеждает организационно сильнейший!» – никто не отменял. Конечно, слегка подумав, они предпочли бы более декларативное: «Если не мы, то кто!?» Так куда лучше, да и звучит победнее (проставьте правильно ударение – повиктористее, не пауперистичнее!) И вообще – свято место может и пустым оказаться, так ли много на него других охотников? Место и время? Честь и хвала!
Проблема в другом – в неадекватном представлении их о себе и своей компании. Вот выписка из Хроники некоего Общества: 21 мая в Бруклине прошел юбилейный творческий вечер <…>, президента <…> общества Америки, в честь ее <…>-летия. Свои поздравления прислали: комитет по культуре мэрии Нью-Йорка, офис Общественного адвоката <…>, Национальный союз писателей США, Американский форум русскоязычного еврейства, клубы поэтов и писателей Нью-Йорка. В первой части программы <…> познакомила присутствующих с вехами своей биографии, выделила наиболее значимые для нее темы, которые нашли отражение в философской лирике ее поэзии и прозы. Открытием для многих стали песни из творческой копилки <…>, прозвучавшие в исполнении <…>. Желающие могли приобрести сборники стихов, эссе <…> отмеченное специальным дипломом Союза журналистов <…>, и пьесу <…> о драматических событиях в <…>, за которую автор получила приз <…> на международном литературном конкурсе имени <…> в <…> году. Умышленно опускаю конкретику, чтобы не задеть ранимого президентского самолюбия (полный список причин моей позиции в этом вопросе приведу ниже). Еще был случай, когда заказчица хотела особенно отметить своего любимца-аккомпаниатора в афише иначе, нежели всех остальных, которым не позавидуешь. Но как? Народных и заслуженных в списке не значилось. А если выдающимся? Тут воспротивились уже организаторы, к месту вспомнив классическую реплику:

Сальери.

Какая глубина!
Какая смелость и какая стройность!
Ты, Моцарт, Бог, и сам того не знаешь;
Я знаю, я.

Моцарт.

Ба! право? может быть….
Но божество мое проголодалось.

И фуражка с головы не слетела, здравый смысл победил! Остальные выступавшие оказались не в накладе. Но осадок остался… Один шаг до литературного анекдота, будто Федор Достоевский соглашался отдать свое произведение в коллективный сборник, если его текст каким-нибудь бордюрчиком обведут, чтобы отличить от остальных. Смешно, хоть и неправда!
Ведут просветительскую работу. Уже неплохо. Воздают должное классикам. В популярной брайтонской русскоязычной газете <…> под рубрикой «Событие» опубликована статья: «190-летие Льва Толстого отмечало Пушкинское общество Америки». Звучит? еще как! Нет, как отмечает? А вот сначала перечислили регалии от и до. В том числе, к гипотетическому неудовольствию юбиляра, который сам кулуарно просил не выдвигать его, чтобы не ставить в неудобное положение Нобелевский комитет своим отказом, его четырехкратную номинацию на означенную награду! Так, дескать, эффектнее! И, повторяя известную балагановскую канву, рассказавшего содержание массовой брошюры «Мятеж на «Очакове», выдали краткую биографию Толстого, оживляя ее своими успехами в организационной сфере. Я цитирую: «После перерыва друзья и коллеги представили поздравительный концерт, в котором участвовали известные авторы и музыканты: <следует список из 19-ти имен> и многие другие». Остается гадать сколько времени заняло мероприятие в целом и какой зал вместит всех желающих. Правда, и повод для мероприятия очень достойный. К такому паровозу не грех и свой состав прицепить.
Зато во взаимных комплиментах наши авторы не лимитируются. «Эта штука сильнее, чем «Фауст» Гете». Их отзывы! Беру почти наугад: «Сколько глубины, фантазии, изобретательности, образности и даже иронии!» Вызвало в памяти хрестоматийное: «Потрясающе! – затрещал Коровьев, – все очарованы, влюблены, раздавлены, сколько такта, сколько умения, обаяния и шарма»! От переконцентрированности иных похвал хочется поскорее отмыться! А взаимообмен симметричными интервьюшками? Портрет Корина работы Нестерова и портрет Нестерова работы Корина! Перетасовать имена, заголовки опусов, перечень выступлений, творческие планы… Кто заметит? Только сами! Никто не забыт, ничто не забыто!
А выступления? Отбубнят поочередно свои тексты. Никаких обсуждений, тем паче – критики. Но, как правило, недолюбливающее исключения, и самоирония исчезает вмиг, как только

стребует поэта
к священной жертве Аполлон…

Не надо «хи-хи!» Кроме комплиментарных пародий друг на друга, причем, заранее промеж согласованных. В суммарном духе незабвенного Беликова и кукушки с петухом! Об какой заклад они бьются?! Иногда, правда, во взаимных отзывах может проскочить, нет, не критика, comment pouvez-vous! – легкая тень недостаточного восхищения промелькнет, отношения ненадолго охладеют.
Мне уж эта неутомимость в организации бубенчиков личной славы и нескончаемом перечне своих званий и достижений! Впору приводимый список публикаций добавить к списку собственных публикаций! Откуда что берется?! –

Так посмертная слава
И при жизни манит!

И по поводу собственных успехов (сравнить что ли с метафорическим рядом: победой упоен, повсеградно оэкранен, повсесердно утвержден!? нет, увы, не дотягивают до северянинской планки…) ими, тем не менее, сказано столь много комплиментарного, причем имена, адреса и явки, хорошо известны (шутка!) Сразу замечу, что не номинирую их по целому ряду причин:
– Сами углядят себя в кривом зеркале эссеистики, если, конечно, удосужатся прочесть, хотя и не признаются, никто ведь не обязан свидетельствовать против себя;
– К тому же их реальные имена в ареале распространения «COLLEGIUM’a» как бы не особенно известны читателям журнала ни с какого бока;
– Да и вообще, вскрывать предпочтительнее тенденции и позиции, нежели обличать их физических носителей;
– Я излагаю пусть и сумбурные, но взгляды, но отнюдь не выверенные доносы, ничего личного, ничего лишнего;
– Наконец, даже уважаемый автор «Капитала» рисовал фигуры капиталиста и земельного собственника далеко не в розовом свете, покусывая их одними губами за олицетворение каких-то категорий, отношений и интересов, не инкриминируя им ответственности за условия, продуктом которых они являются! – вот сразу и стиль мой на глазах потяжелел и капитализировался. – «Что ж вы думаете, со мной это легче, чем с флейтой?» – спросил бы Гамлет.
Все вышеизложенное избавляет меня от непостижной задачи бороться с ветряными пиарницами; диспропорция эта многократно перевешивает мой скромный, необъективный, критический взгляд и в общем балансе позитив в любом случае перевесит! Куда ложке дегтя мериться с бочками сороковыми елея? На этом можно было бы и закончить, но я, выйдя из образа, резюмирую: быть по сему! Да здравствует Ее Величество Эмигрантская Литература! Виват!

2019-01-03T21:18:14+00:00