х х х

Моя атмосфера – ничтожный слой жизни до смерти,
его полусфера – из пота и крови ядро,
его биосфера влечет к приближенью нейроны,
теряя лицо от стыда в литосфере.

Мне не в чем признаться в кромешном смущении хаоса,
меня отвращают прикрасы любого насилья –
во имя добра унижение жизни друг друга.

Прости меня, Мильтон, но править в аду нетерпимо,
пусть буду я самым последним рабом на окраине рая.

Автопортрет

Марло даровал мне Фауста. Я плачу за награду
страстью духа, ненасытностью знаний,
зорким контуром линии горизонта,
за которой судьба кентавра

в страданиях мыслящего человека,
в тайном полураспаде культуры,

когда заветное вещество грезит пепельным грибом,
а стратегическая обида на дар –
единственное убежище от детонации.

х х х

Утомленный пристальным наблюдением за бумагой
я лишился оков собственного тела
в очереди за святой водой из рук Филиппа Сиднея,
потому что у меня еще легкая рана

меж ирисов, написанных белым по белому…
Я предаюсь насилью логики и страсти антиподов,
балансирующих над бездной любви и боли,

поднимаясь и опрокидываясь с планетой Киселёва
так, чтоб не задеть лунные следы астронавтов.

В твоих очках

Когда в твоих очках я смотрю на мир,
сейсмическая активность
меняет свой эпицентр,

жёсткие струпья далёкой смерти
покрывают коррозией память о живых существах.
Реакция Радиоуглерода-14 протекает с немыслимой скоростью.

Останки исчезновения задерживаются
на поверхности запеченной коркой,
под которой уже исчезла человеческая плоть
в ледяной реальности атмосферы,

из которой помогают скрыться лживые коридоры
и скользкие от вражды ступени подземной правды.
Но утренняя суета скользит, преломляясь на острие коньков
при встрече возможного и невидимого,
предаваясь расцветкам непонимания
ловких стекол уже чужих глаз.
Не будет борьбы и победы
в краю красоты, где вечность покорна своим горизонтам,
как слово голосу Руми.

И вот они, те, кто существуют до смысла и после жизни
мелькают на склоне бумажной воронки,
готовые к исчезновению, как видения
и пентаграммы с немыслимыми краями.

Всё это попытка уйти от ответственности
за этической шкалой стального пюпитра
в горизонтальных пальцах нотного стана,
готовых к рукопожатию на прощание.

На пароме через Ахерон

В царстве подземного мира
затихают голоса нелюдимых рек
в бормотанье несчастных слов,
образовывая новые каналы –
артерии на обнаженном теле сумерек.

Послания

в пределах мембран пузырьков
открываются грешникам
словами под изображением ада:
Если вы были рождены –
вы виновны,
если вы читаете эти слова –
вы уже здесь.

Кто поймёт, что устье возможностей
только игра, танец боли:
как жизнь подчинена ритму –
сперва вдох, потом выдох,

а в пустоте паузы
простор
для греха.

Но как осознать, принять
что заповеди на скрижалях,

если верить написанному, расплавлены
в жаровнях безумия,
превратились в оставшийся позади, уменьшающийся
пенящийся мангал – паром во тьме Ахерона,

таявший в том же горниле,
что серебряные оболы,
извлечённые из ртов древних душ
чтоб забросить их во врата Гадеса,

в зловонную темень,
где дует пепел
на задыхающихся мертвецов преисподней
в модерном тренде
древнего сумасшествия.

Там в миграциях смерти
инстинктивный молот невежества
оббивает края в отвращении
от человечности

Демоны вычерчивают будущее
земной цивилизации.

Должно быть изыщется книга,
древнее Библии,
что раскроет проект новой цивилизации,
как раскроется великая печь в шёлке серого пепла.

Так преисподняя,
только неотъемлемая часть нашей географии.
В стенах родного гетто
забвения мёртвых душ
предаёт течение реке.

О чём думал Вергилий,
когда называл адом град Божий?

Надписи на вратах ужасают,
открывая картины
признания в собственных прегрешениях
и твоём неуёмном раскаянии.

Здесь,
в суете собственного времени,
адский гротеск повседневен, как потерянный Рай
в безысходности.