(размышления вокруг серии книг)

…..Замысел создания этой серии возник как бы задним числом. Сначала появилась книга: в 2016 году к 150-летию со дня рождения Льва Шестова вышел коллективный труд памяти его жизни и творчества:

…..Культурное пограничье Льва Шестова / Под ред. Г. Е. Аляева, М. Ю. Савельевой, Т. Д. Суходуб. – К.: Издательский дом Дмитрия Бураго, 2016. – 376 с.

…..И только потом стало ясно, что это не просто очередное совместное издание, приуроченное к соответствующему поводу, а часть чего-то большего. Книга вышла, но осталось ощущение длящегося начала. И действительно, исследование оснований мышления выдающегося, известного на весь мир соотечественника подводило к мысли о глубинной, бытийной взаимосвязи сознания и этоса – места, где оно впервые себя проявляет. Того самого этоса, который Гераклит называл «божеством человека», потому что усматривал в нём источник развёртывания судьбы. В результате появилась идея объединить известных философов, культурологов, историков, литераторов по общему для всех признаку – факту рождения в Киеве, независимо от того, как долго они здесь прожили. Объединить, чтобы понять, стал ли киевский этос топосом – общим основанием их творческих биографий.
…..После успешного выхода книги о жизни и деятельности Льва Шестова последовали другие:

…..Гражданин мира Максимилиан Волошин / Под ред. М. Ю. Савельевой, Г. Е. Аляева, Т. Д. Суходуб / Центр гуманитарного образования Национальной академии наук Украины, Общество русской философии при Украинском философском фонде /Серия «Киевомышление». – К.: Издательский дом Дмитрия Бураго, 2017. – 310 с.

…..Великий киевлянин Николай Бердяев / Под ред. М. Ю. Савельевой, Т. Д. Суходуб, Г. Е. Аляева [яз. русск, укр., фр.] / Центр гуманитарного образования Национальной академии наук Украины, Общество русской философии при Украинском философском фонде / Серия «Киевомышление». – К.: Издательский Дом Дмитрия Бураго, 2018. – 532 с.

…..Философское самоопределение Густава Шпета / Под ред. М. Ю. Савельевой,Г. Е. Аляева, Т. Д. Суходуб / Центр гуманитарного образования Национальной академии наук Украины, Общество русской философии при Украинском философском фонде / Серия «Киевомышление». – К.: Издательский Дом Дмитрия Бураго, 2019. – 424 с.

…..Степени жизни Якова Голосовкера / Под ред. М. Ю. Савельевой, Г. Е. Аляева, Т. Д. Суходуб / Центр гуманитарного образования Национальной академии наук Украины, Общество русской философии при Украинском философском фонде / Серия «Киевомышление». – К.: Издательский дом Дмитрия Бураго, 2018. – 520 с.

…..Идея обосновать связь мышления с конкретным географическим местом во многом авантюрна, а местами и откровенно мифологична, ибо мы же прекрасно понимаем, что пришли в этот мир в том или ином месте в общем-то случайно, и значит, должны принять это как данность. А своими индивидуально-личностными особенностями мы обязаны совершенно иным, – непредметным, метафизическим факторам. Но почему-то оказываемся не в состоянии избежать соблазна подменить смыслы и зачастую видим мистическую определённость духовного мира и всего образа жизни конкретными факторами мира внешнего, предметного. В какой-то момент сознание готово наделить отдельные обстоятельства исключительной значимостью: к примеру, вообразить себя захваченным в плен конкретным проявлением социально организованного пространства – городским интерьером. Не потому что не справляется с возможностью что-то понять, а напротив, – понимает внезапно, что этот мир живёт своей жизнью и способен открываться новыми, неведомыми ранее сторонами, и властно диктует своим обитателям, где бы те ни находились, нормы и правила жизни и мышления…
…..На первый взгляд, это слишком абстрактное и потому рационально необоснованное представление. Место рождения, конечно же, формирует некоторые индивидуальные ментальные свойства, проявляющиеся в особенностях отношения к окружающему миру. Но ни одно из этих свойств само по себе не является формообразующим для личностных качеств как факторов проявления осознанного отношения к себе в мире в зависимости от поставленной цели. Для личностного становления нужно, как говорил М. Мамардашвили, «второе рождение» – в акте сознания, где самостоятельное определение места пребывания в мире выступает лишь одним из факторов. Поэтому вполне резонно, а иногда и необходимо увязывать отдельные периоды творчества с местом пребывания, ведь последнее часто формирует содержание творческой проблематики. Это имеет особенный смысл для тех, кто сделал географическое самоопределение частью собственной истории, критерием личностного бытия, сформировав это как собственный духовно-чувственный опыт, – такие, как М. Булгаков или Н. Бердяев. Или не родившийся в Киеве, но прикипевший к нему Врубель. Но, наверняка, большое сомнение вызывает предположение о существовании «киевского стиля творчества», «киевского взгляда на мир», «киевского стиля мышления» как метафизических норм, как форм отношения к миру в целом или как измерения ценностного наполнения жизни. В лучшем случае это можно воспринимать как символ, метафору или же персональный миф. Неужели возможно, проведя на этой земле совсем немного, вправду унести с собой её дыхание? Не только осознанную и сдержанную благодарность и весьма смутные упоминания о Киеве, написанные в зрелые годы, а нечто безусловное, самозабвенное, свойственное только этому месту и наложившее неповторимый отпечаток на всю манеру жизне-творчества? Думаю, это вполне возможно, ведь любовь и духовная привязанность к месту обитания духа – будь то Киев, Петербург, Одесса, Кёнигсберг, Витебск, Коктебель или Рим, – не сводится к банальному присутствию семантики художественных и повседневных образов.

…..Есть такой феномен – «градомышление», обозначающий архитектонический принцип функционирования сознания и, безусловно, проявляющийся в любом творческом процессе, когда человек стремится упорядочить этот мир, полноценно воспринимая себя лишь в соотношении с окружающим, стараясь наиболее гармонично вписаться в этот мир. И хоть для подавляющего большинства «великих киевлян» рубежа XIX–XX столетий Город не стал тотальным мерилом творческой судьбы, – кроме Михаила Булгакова, – целью творчества всех их без исключения стало ревностное пестование в себе всего лучшего, что явилось им с детскими годами. Изгнанный на периферию мысли, в глубины детских воспоминаний, Киев-город напоминал о себе в парижских кофейнях и египетских портах, в московских коммуналках и владикавказских эшелонах, на улицах Праги и Берлина – постоянной лёгкой отстранённостью, дистанцированностью и почти ласковой снисходительностью восприятия окружающих событий. Это особенное само-чувствование, не похожее ни на что мировосприятие имеет право быть названо «киевомышлением», – пожизненным душевным самосохранением, самоустоянием перед соблазном ложной свободы или угрозой одиночества лишённого корней путешественника-скитальца. Поэтому коренные киевляне с большим трудом и крайне редко становились «своими» среди «чужих» собратьев новой советской интеллигенции и российской и украинской эмиграции. Покинув родной Город, они всю жизнь пытались встроиться в новые для себя общественные условия, но у них это плохо получалось, потому что были они самодостаточны, и не беспокоила их проблема самообретения. Их натура обрела завершённость задолго до того, как революция и гражданская война опрокинули их в водоворот блужданий по миру. Опыт сознания незаметно преобразовывал географию жизненного пути в его психологическую топологию. И потому биографические факты неизбежно перемежаются с художественным вымыслом и научными изысканиями на страницах философских трактатов, искусствоведческих очерков и рецензий, поэм, романов и повестей.
…..Все, кому посчастливилось родиться на этой земле, получили в наследство удивительное чувство «дремотного неразличения нации» (А. Солженицын). Город – хрустальный и недоступный, источающий острую неприкаянность, по-настоящему не принадлежащий никому многие столетия, говорящий на различных языках, не будучи ни столицей, ни провинцией, – сразу и неминуемо порождал людей особого склада мышления, выделяющего их среди других сограждан. С первых дней жизнь на этом пересечении границ и культур, в гуще вавилонского смешения языков, была особым состоянием свободы быть щедрым – ничего не выбирать, всё принимать как есть. Город воспитывал особенное спокойствие в отношении всего происходящего вокруг, и этим, как ни странно, укрощал судьбу. Не случайно ведь сохранилось за ним прозвание «матери городов русских». Мне видится здесь вовсе не отсыл к незапамятной исторической древности или мифическому праначалу, а признание терпимого, всепонимающего и всепрощающего отношения. Такая уж у него миссия – порождать и взращивать великих, чтобы потом отпускать их восвояси. И покидали, покидали его навсегда, переселяясь во все стороны света в безвременном ожидании чего-то. А о тех, кто не пожелал покинуть родные места, напоминают ныне разорённые могилы заброшенного кладбища Замковой Горы…
…..Вглядываясь в облик прежнего Киева, проступающий затёртыми силуэтами на старых фотографиях, легко заметить навсегда ушедшую соразмерность его человеку. Оттого так гармонично смотрятся фасады зданий, линии улиц и острова парков, – здесь всё создано по необходимости, в ответ насущному. Ничего здесь нет «на всякий случай», всё согласованно и потому умно. В прошлом города не строились «на вырост» или «про запас», где ожидание будущего заставляло пренебрегать настоящим и стремительно вытесняло реального человека на периферию. Доходные дома не скучали в ожидании ещё не родившихся жильцов, и Город пребывал в естественном становлении вместе со своими обитателями. Но минуло столетие, и как-то незаметно вместе с обитателями куда-то в сумрак скрылась наиближайшая и кому-то до сих пор родная история. Конечно, стоит на Андреевском спуске милый сердцам киевлян Дом, и памятные доски во множестве висят на разноцветных университетских фасадах, и ведутся мемориальные исследования… Но почему-то всё это перестало быть живой повседневностью, скрылось в анфиладах музеев, куда тянет всё реже и реже. И временная дистанция здесь не причём, – просто всё чаще встают на пути у памяти громадные зеркальные стены, отливающие нестерпимым блеском на киевском солнце, и не пускают старину в сердца новых поколений.
…..И всё же мы помним, как в начале века, ещё недавно звавшегося «своим», Город был точкой мощного интеллектуального притяжения, равно объединявший обывателей, богему и представителей «строгой науки». Кафе на Фундуклеевской пели голосом Вертинского, а в оперу частенько наезжала Крушельницкая. Печерск зарастал сказочными фасадами Владислава Городецкого. А в научной среде складывалась удивительная атмосфера богословско-метафизических исканий. В Университете Св. Владимира преподавал историю Византии профессор классической филологии Юлиан Кулаковский. В Киевской духовной академии основательно разрабатывалась линия неокантианства; это было золотое время педагогической деятельности Глаголева, Экземплярского, Ленецкого. В Политехническом институте преподавал Сергий Булгаков, и там же в составе Государственной экзаменационной комиссии – Д. И. Менделеев. Стоит раскрыть многочисленные тома Собрания творений Блаженного Августина, и одним из первых в списке переводчиков бросается в глаза имя приват-доцента Афанасия Ивановича Булгакова, – а это что-нибудь да значит!.. И совсем, совсем уж немного времени оставалось до начала деятельности Льва Шестова, Николая Бердяева, Владимира Вернадского…
…..Но правы, правы те, кто считает, что «це місто переплетених доль практично ніколи не відігравало роль Мекки – місця, куди прагнули дістатися, щоб утвердитись на мистецькому Олімпі»1. Сюда стремились, иногда слишком сильно, но не затем, чтоб обрести признание; ехали получить ответы на вопросы, а находили или теряли свои судьбы, – взыскивали Града. Холодный Петербург и вальяжная, ленивая Москва призывали своих обитателей к «служению», обязывая их творить. Киев же был уютным и домашним; здесь хотелось жить достойно, свободно и в своё удовольствие, никому ничего не доказывая. И творчества желалось – такого же. Здесь была благодарная публика и не менее благодарная, хотя и взыскательная научная аудитория. Но не чувствовалось здесь разъедающего злого духа творческой конкуренции, потому и уезжали отсюда на поиски приключений, чтобы потом вспоминать с лёгкой грустью или тоской те безмятежные и невозвратные времена: «Киев один из самых красивых городов не только России, но и Европы. Он весь на горах, на берегу Днепра, с необыкновенно широким видом, с чудесным Царским садом, с Софиевским собором, одной из лучших церквей России. К Печерску примыкали Липки, тоже в верхней части Киева. Это дворянско-аристократическая и чиновничья часть города, состоящая из особняков с садами. Там всегда жили мои родители, там был у них дом, проданный, когда я был еще мальчиком. Наш сад примыкал к огромному саду доктора Меринга, занимавшему сердцевину Киева. У меня на всю жизнь сохранилась особенная любовь к садам. Но я чувствовал себя родившимся в лесу и более всего любил лес. Все мое детство и отрочество связано с Липками. Это уже был мир несколько иной, чем Печерск, мир дворянский и чиновничий, более тронутый современной цивилизацией, мир, склонный к веселью, которого Печерск не допускал. По другую сторону Крещатика, главной улицы с магазинами между двумя горами, жила буржуазия. Совсем внизу, около Днепра был Подол, где жили главным образом евреи, но была и Киевская духовная академия»2.
…..И так далее, так далее…
…..Киев всегда был во всех смыслах «колыбелью», метафизической точкой культурного отсчёта, откуда далеко разбегались волны человеческого духа. И потому не случайность, а судьба многих родившихся здесь великих – уезжать отсюда. И время от времени мечтать о возвращении, но если и бывать здесь, то лишь наездами. Киев – для многих «потерянный рай», тёплое, уютное, счастливое начало. И если сюда всё же возвращались или приезжали впервые, то в большинстве случаев потому, что больше идти было некуда…

___________________

Веселовська Г. І. Театральні перехрестя Києва 1900–1910-х: Київський театральний модернізм. — 2-е вид., випр. і доп. — К.: Центр ім. Леся Курбаса, 2007. — С. 162.

Бердяев Н. А. Самопознание (Опыт философской автобиографии). — М.: Книга, 1991. — С. 16–17.