МАСЛОВА В.А. «НЕВЫРАЗИМОЕ» В ПОЭЗИИ

<< Вернуться к содержанию

Особого разговора требует  поэзия, которая помогает нам в постижении мира во всей его тайне и сложности. Поскольку лингвистику можно считать методологической основой для исследования поэзии, обратимся к ее помощи.

Сейчас наблюдается, пожалуй, самая спорная и сложная тенденция в современной лингвистике – повышенный интерес к глубинным знаниям в языке. Эта тенденция характерна для всей современной гуманитарной науки, в которой происходит  переход от фактического знания к глубинному.

На рубеже тысячелетий  подступы к глубинному познанию реальности стали искать на путях синтеза научного, философского, художественного и религиозного подходов, имеющего своей установкой обретение целостного видения человека и cпособов его миросозерцания. См., например, работы академика Ю.С.Степанова («Концепты. Тонкая пленка цивилизации», «Мыслящий тростник», «Протей. Очерки хаотической эволюции» и др.).

Познавательные структуры личности  «уходят неопределенно глубоко в недра его психики, затрагивая  миф, религию, искусство и другие явления, но они могут быть реконструированы по данным образных систем (внешне проявляющихся в виде символов) человеческой психики с выходом на концептуальные построения языка» [Берестнев 2017,  с.38].

Выдающиеся мыслители прошлого века (например, Л. Витгенштейн в «Логико-философском трактате») выдвинули  идею о том, что существует особая содержательная область, которая не может быть постигнута  дискурсивно, она открывается человеку в образе. Он писал: «В самом деле, существует Невысказываемое. …Это мистическое» [Витгенштейн 1979, с.72].

Современный ученый Т.В.Черниговская также считает, что язык включает в себя алгоритмы научения и «невычисляемые пласты» [Черниговская 2017, с.64].  О «сфере смутных представлений» писал И.Кант. Областью исследования в современной лингвистике становятся пророчества, сновидения, предвидения, совпадения в жизни людей, народные приметы – всё, что хранит в себе «невыразимое» и загадочное.

Итак, язык – орудие создания смысла и одновременно инструмент  поиска смысла (Я понять тебя хочу, смысла я в тебе ищу – Ф.Тютчев).

Но особый интерес здесь должно быть отведено поэзии, поэтому что она оперирует множеством символов, имеющих диффузную и имплицитную семантику.

Действительно, мистическое  имеет немаловажное значение при рассмотрении поэтического текста, поэтому он может быть проанализирован с позиций трансцендентного, т.е. лежащего по ту сторону опыта, но при этом обусловливающего данный опыт. Часто поэзию вообще выносят за рамки законов рацио, и тогда она  понимается вне оценки с позиций разума и логики. А как иначе объяснить появление поэтов-пророков? Только ли интуиция здесь работает? Эти вопросы пока так и остаются открытыми.

Как известно, древнейший склад ума был ясновидческим, мифологическим, колдовским, только в греко-латинский период на первое место выходит логическое рассуждение. И в России есть поэты, которые изображают мир вполне реалистично. Это лирика А.Толстого, А.Майкова, Я.Полонского, В.Брюсова,  Н.Гумилева. Но есть поэты, способные увидеть непонятный и страшный мир. Эти поэты тяготеют к той или иной форме мистического поиска: А. Блока подпитывала мистика, М.Волошина интересовала теософия, Вяч. Иванова – эзотерические знания, в творчество Ф.Сологуба вошли навьи и т.д. Таким образом, в России всегда были поэты, которые осмеливаются войти в глубь души и увидеть там бездну. Это Ф.Тютчев, А.Фет, А.Блок, М.Цветаева и др.

Стремлением заглянуть в этот мир характеризуется  и Х1Х-й век. Например, в немецкой литературе Гофман и Гете возрождают мифологические представления своего народа. О гетевском «Лесном царе» М.Цветаева пишет: «Есть вещи страшнее, чем искусство».

Почти всегда ставка на все неясное и непонятное делает человека пленником «бездны», игрушкой  всего иррационального.  Но бывают исключения из этого. Так, М.Лермонтов, создавший поэму «Демон», сам в его существование не верил: демон был для него сказкой, символом, образом. Но не таков А.Блок, в поэзию которого сначала вторгаются чертенята, «болотные попики»,  колдуны, потом появляется некто «темноликий», который приходит к поэту в часы сумерек и томит его страхом предчувствий. Потом появляется загадочный Христос в образе «девушки с бородой». Он создает цикл стихотворений «Пузыри земли»,  поэму «Ночная фиалка» и др., в которых много необъяснимого с точки зрения логики здравого смысла.

ХХ век в поэзии пронизан поисками таинственного. Пророческий дар отмечается у многих русских поэтов. Сивиллами и Кассандрами были великие поэты – А.Ахматова и М.Цветаева. О.Мандельштам так и говорил А.Ахматовой: «Кассандра!».  М.Цветаева и саму себя и ее называла чернокнижницами. Н.Гумилев писал: «Из логова Змиева, из города Киева я взял не жену, а колдунью».

Поэты понимают, что область, доступная сознанию, не велика: нашему разуму подвластна лишь маленькая часть мира, которую человек может понять и объяснить.

Считается, что лишь поэтам и мистикам открывается сокровенный смысл в обычных вещах. Такова Марина Цветаева, у которой мы видим  чудом сохраненные остатки древнего сумеречного ясновидения, явленные в ее творчестве. Не случайно она писала:  «Стихи сбываются. Поэтому не все пишу».

В ее творчестве особенно велика  роль ирреального, которое и страшно и притягательно одновременно. Великий сербский философ и богослов  Преподобный Иустин (Прокопович) писал: «Своими пугающими загадками потустороннее, как огненными стрелами, изрешетило и тело, и дух человека, которым обнесена наша чудная планета. Загадками человек изрешечен, и тело его стало решетом, и его дух. А решето может ли остановить ураган потусторонних тайн…?» [Преподобный Иустин (Попович) 2004, с.24]. Думается, что именно поэзия может в какой-то мере ответить на этот вопрос.

Как явлена нам цветаевская стихия? Анализ поэзии показывает, что можно выделить не менее трех ипостасей ее проявления: 1) в поэтическом творчестве вообще, в слове, где явлена  нам чара; 2) в представлении ею внешних стихий – огня, музыки, сна; 3) стихия как индивидуальный мистический опыт, как выход за пределы бытия, в Космос.

Поэт, по М.Цветаевой – «высшая степень подверженности наитию – раз, управа с этим наитием – два. Высшая степень душевной разъятости и высшая – собранности» (Цветаева V, 348). Наитие стихий она считала важнейшим моментом творчества: у Брюсова, по мнению Цветаевой было лишь волевое начало и отсутствовало «наитие стихий». Бальмонт же, напротив, подвержен музыкально-стихийному началу. «Бальмонт – пример непреодоленного дара. Брюсов демона не вызывал. Бальмонт с ним не совладал», – писала она (Цветаева IV, 58). «Воля… без наития – в творчестве – просто кол. Дубовый. Такой поэт лучше бы шел в солдаты» (Цветаева V, 348).

Ее собственная интуиция, «далеко превосходящая сознательный ум», открывается в трансовых поэтических состояниях. Многим ее стихам свойственен мистико-сомнамбулический ход:

Да вот и сейчас, словарю

Придавши бессмертную силу,

Да разве я то говорю,

Что знала, пока не раскрыла

Рта, знала еще на черте

        Губ, той – за которой осколки…

И снова, во всей полноте

Знать буду, как только умолкну?

                                              (II, 131)

Лишь поэтам и мистикам открывается сокровенный смысл в обычных вещах. Такова Марина Цветаева, у которой мы видим  чудом сохраненные остатки древнего суремечного ясновидения, явленные в ее творчестве.

М. Цветаева – поэт, который не просто имеет дело со стихиями, она находится внутри стихии и может перенести это ощущение в поэзию. Все ее творчество – это освобождение стихийного начала в себе, претворение его в поэзию. В ее стихах есть недоговоренность, возможность для сотворчества:

Тусклостями: ущербленных жил

Скупостями, молодых сивилл

Слепостями, головных истом

Седостями: свинцом.     (Цветаева II, с. 124).

Ее лирика зачастую – спонтанное течение сознания, восприятия жизни как непрестанно чередующихся образов и впечатлений, образующее некий «поток» на основе человеческих импульсов и инстинктов:

Вот: слышится – а слов не слышу,

Вот: близится – и тьмится вдруг…

На всем ее творчестве лежит печать неугасимой  тоски по иному миру. Ее поэзия поражает своей мистической устремленностью к высшим мирам. Кажется, что ее откровения рождаются помимо ее воли, что они даются ей свыше. Таковы ее стихотворения и циклы «Ночь», «Час души», «Зочность, «Так вслушиваются…» и др. Но наибольшей высоты она достигла в «Поэме Воздуха».

Ярко линия чародейства и приворота прослеживается в поэмах-сказках «Молодец», «Царь-Девица» и, наконец, в «Переулочках» [Маслова 2007], которая как для читателей, так и  исследователей остается довольно неясной, туманной «вещью» из всей лирики М.Цветаевой, хотя сама она писала Б.Пастернаку: «Для меня вещь ясна, как день, все сказано». В «Молодце» М.Цветаевой – подчинение души соблазну стихии. Принцип стихийного воздействия стал основой цветаевской концепции творчества.  Разгул стихии у нее – пляска.

Этот мотив проходит через все ее творчество: впервые он появляется в ее ранних стихах об Эллисе, который назван святым танцором (III, 15). С приходом его сразу хочется кружиться, Кричать и петь (III, 6). В других своих ранних стихах Цветаева писала о себе: Я – мятежница с вихрем в крови.

В произведениях М.Цветаевой концепт кружения сложен и многогранен.

Кружение, метель – это предчувствие беды, трагедии:

Февраль. Кривые дороги.

В полях – метель.

Метет большие дороги

Ветров артель.

То вскачь по хребтам наклонным,

То снова – круть… (III, 20).

В Лебедином стане» идея кружения связывается с национальной трагедией, в которую  люди  втянуты  не по свое воле:

Царь и Бог! Простите малым –

Слабым – глупым – грешным – шалым,

В страшную воронку втянутым,

Обольщенным и обманутым (I, 125).

Кружение у М.Цветаевой – это и ощущение греха:

Грех над церковкой златоглавою

Кружить – и не молиться в ней (I, 213).

Отсюда вывод: большая часть культуры рациональна, но инстинкт толкает человека к мистике. В результате возникает двоемирие с его относительностью границ между реальным и ирреальным. С чем это связано: с потерей  гармонии или, напротив, таким способом она обретается? Даже при полной рассудочности написанного мы встречаем у поэтов  отголоски души иррациональной.  Например, в стихотворении Дм.С. Бураго  «Околица бессловицы – бессонница…» уже в первой строке можно увидеть тягостное состояние лирического героя. Бессонница, а вместе с ней и бессловица, указывают на трудность и даже невозможность  выразить свои чувства, переживания, т.к. не хватает слов, чтобы высказаться.

Околица бессловицы – бессоница,

Ночная явь, доутренний оброк.

Клокочут полумысли,полузвонницы,

часы обозначают полусрок –

почти предел,

почти переступленье ,

но в этом « полу» – больше, чем знаменье

и меньше, чем какой-либо итог.

Здесь выражено особое  психологическое состояние лирического героя, его самоуглубленность. То, что не очевидно, не видно днем, когда человек большую часть времени обращен вовне, ночью становится явным, понятным, обыденным. В этот же момент обнаруживается парадокс – в «полу» неясности происходит прорыв к глубинному пониманию мира, хотя это еще  не итог, не завершенность, хотя и находится уже за пределом обыденного восприятия, сознательного мироосприятия.

Тончайшие смыслы стиха зачастую не поддаются вербализации, превращают их в сгусти невыразимого, сродни колдовскими заклинаниям.

Как объяснить это поэтическое колдовство? Думается, что это можно сделать, применив концепцию К.Г.Юнга об архетипах. Архетипы, по Юнгу, – это «психические первообразы, скрытые в глубине фундамента сознательной души». Это система установок, являющихся одновременнно и образами, и эмоциями. Они передаются по наследству вместе со структурой мозга. Это как бы хтоническая часть души, т.е. та часть, через которую душа связана с природой, землей. «Влияние земли и ее законов на душу проявляется в этих первообразах, пожалуй, особенно отчетливо» (Юнг).  Именно архетипы обусловливают появление коллективных идей, образов, являющих себя в мифах, сказках, искусстве. Индивидуальное сознание поэта часто трансформирует архетипы.

Что дадут подобные исследования лингвопоэтике? С их помощью  могут быть получены новые данные  о содержательном устройстве человеческой ментальности, имеющей отношение к бессознательному. Поэтому необходима дальнейшая разработка данного вопроса, объективный лингвистический анализ данных феноменов.

Эти знания вскрывают для нас некаузальные отношения в мире как мало исследованные, обнаруживая  более глубокий  закон бытия.

Литература

  1. Берестнев Г.И. Синхронистичность как объект когнитивной лингвистики // Духовность и ментальность: экология языка и культуры на ребеже ХХ-ХХ1 веков. Липецк, 2017.
  2. Витгенштейн Л. Логико-философский трактат. М., 1979.
  3. Маслова В.А. Homo lingualis в культуре. – М.: Гнозис, 2007. – 319 С.
  4. Преподобный Иустин Попович.  Философские проповеди. М., 2004.
  5. Цветаева М. Ссылки на произведения М.Цветаевой даются по семитомному изданию: М.Цветаева. Собрание сочинений в 7 т. М.: Эллис Лак, 1994-1997. Далее в скобках указывается номер тома и страница.
  6. Черниговская Т.В. Чеширская улыбка кота Шрёдингера: язык и сознание. М.: Языки славянской культуры, 2017, – 448 с.
2018-04-04T15:21:28+00:00