…..В конце 1996-го или в начале 1997-го года я получил от Сережи Черняева, которого уже знал как незаурядного поэта, пишущего одинаково сильно и интересно и по-русски, и по-украински, первую тоненькую (64 страницы) книгу его стихов, изданную на желтоватой бумаге, в мягком переплете, без портрета автора и чьей-либо вступительной статьи, с обложкой синего цвета без всяких изысков. Называлась она метафорично – «Терези тиші», а раскрыв книгу, читатель погружался в совершенно особенный мир взаимоотношений Поэта и Вселенной, да-да, никак не меньше.
…..Вот одно из первых стихотворений, с совершенно земным названием – «Айстри»:

пером журавлиним лягає жура
на струджені ниви й лани
не вірші виходять з-під того пера
а вруна озимини.

і нидіє через тяжіння земне
тіло важке мов докір
та осінь знадвору кличе мене
айстрами зрошених зір.

…..В первом четверостишии автор говорит о победе материального над духовным, земного, меркантильного над возвышенным, поэтичным, что явно не по нутру поэту, который и свою телесную оболочку, и само земное притяжение ощущает чуть ли не как позор для чистой духовной субстанции, во всяком случае – как «докір». Но «терези тиші» (= Вечности) уравновешиваются: осень, как мавка, выкликает его во двор, маня земными образами в запредельном – «айстрами зрошених зір». И эти вечные качели, этот будничный космизм будет ощущаться впоследствии во всех стихах Сергея.
…..Ближе к концу книги автор поместил краткостишия, назвав их «хокку» и «танка», а за ними – еще и переводы хокку Ёсы Бусона и Кобаяси Иссы. Разумеется, ему не просто импонировали, но были абсолютно созвучны лирико-философские сентенции далеких Alter Ego XVIII – начала ХІХ века, например, эта:

соловʼя не почує
загрузлий у ріллі
плугатар
           (Ёса Бусон).

…..Или эта:

місяць визирнув з-за хмари,
і кущик найхиренніший
на свято поспіша
           (Кобаяси Исса).

…..Обманчивая простота этих мимолетных рефлексий – золото Поэзии, которое ценнее вычурных позолоченных побрякушек.
…..Блистательный знаток японской культуры, защитивший кандидатскую диссертацию «Идеи дзэн-буддизма в творчестве Дж. Д. Сэлинджера (философский аспект анализа)», Сергей Черняев написал свои миниатюры так тонко, что при желании их можно было бы выдать за новонайденные шедевры Мацуо Басё или названных выше поэтов. И вот тут он уже, оставаясь все тем же космистом, «переворачивает картинку»:

отака дивовижа –
селяни висаджують рис,
а сходять не вруна, а зорі.

…..На самом деле его мироощущение было достаточно гармоничным, уравновешенным: просто он во всем земном видел отблеск небесного, а во всем небесном – земного (как, впрочем, и его любимые японские поэты):

у приску знаходжу зорі
у споночілому небі –
золи візерунки.

…..Сергею была свойственна высокая культура стиха, в своем творчестве он обращался к разным стихотворным размерам, разным стихотворным формам (есть у него и сонеты, и рубаи), но на определенном этапе именно хокку и танка в силу своей краткости и принципиальной недосказанности помогали ему выразить невыразимое, но жаждущее выражения.
…..При этом он не был рабом формы: прекрасно зная, что стихотворная формула классического хокку 17 слогов (5-7-5), он пренебрегает этим правилом, как и тем, что обязательно должна быть пауза (кирэдзи) между двумя частями строфы, непременно должно содержаться сезонное слово (киго), он даже допускает (о ужас!) в своих «хокку» и «танка» такие слова, которые в ней вообще невозможны: «мов» («мов крук зголоднілий», «мов глиця займиста», «мов гірське джерело»), «ніби» («ніби плоди помаранчів»), хотя я прекрасно помню его блистательную лекцию о японской поэзии и дзэн-буддизме, где он акцентировал внимание на том, что в классических японских хокку невозможны слова «словно», «будто», «как». И в «танка» он не делит текст на две части (как положено), давая в первой природный образ, а во второй соотнося с ним определенное чувство. Пуристы в этом случае сказали бы, что автору вообще не стоило давать те жанровые определения, которые он дал. Назвал бы просто «миниатюры» или «краткостишия», а еще лучше – «медитативная лирика». Считая это резонным, я и остановился на последнем определении в качестве подзаголовка книги переводов минималистических произведений Сергея, однако, уважая право автора, оставил его жанровые подзаголовки к поэтическим циклам. Поэт, в первой же строчке своей первой книги заявивший «я завше все робив на свій манір», наверняка разделял мысль: «Правила существуют для того, чтобы их нарушать!» Ему неинтересно было создавать стилизации «под японцев», да и под кого бы то ни было (как шутил Маяковский, обращаясь к своим эпигонам: «Товарищи, не делайте под Маяковского, делайте под себя!»). Сергею был свойственен совершенно пушкинский протеизм (редкое нынче, как, впрочем, и всегда, явление), способность перенестись душой в иную культурную среду, в далекую эпоху, однако рассказать ему хотелось о том, что пережила эта душа, обогащенная всеми своими странствиями, ЗДЕСЬ, в этом мире, в непростых реальных взаимоотношениях с любимой, друзьями, миром Природы. В его книгах жизнь, а не литературщина, но жизнь, насыщенная богатым читательским (и шире – культурным) опытом автора, подлинные чувства, а не их имитация. Близость по духу великим японцам для поэта была важнее изощренного буквализма.
…..Язык украинских стихотворений Черняева необычайно богат и естественен, немало в нем и слов, которые не употребляются (или почти вышли из употребления) в сегодняшних слобожанских селах, не говоря уж о городах, и переводить такие стихи на другие языки без ощутимых потерь весьма проблематично. Но я предпринял попытку перевода некоторых произведений Сергея на русский язык в надежде дать им новую жизнь, новое инобытие, чтобы их автор, убитый 1 мая 2002 года под Харьковом в возрасте неполных 32 лет, со своих космических высот в год своего так и не случившегося 50-летия окликнул нас и сказал что-то очень важное о Жизни, Смерти, Бессмертии, о том, зачем мы здесь.

ПАМЯТИ ПОЭТА СЕРГЕЯ ЧЕРНЯЕВА

Пока Будда громоподобно молчал,
выросло поколение,
разучившееся говорить.