ПУСТОВИТ А.В. ПУШКИН И ЛАРОШФУКО: ЕЩЕ ОБ ЭПИГРАФЕ К «ЕВГЕНИЮ ОНЕГИНУ»

<< Вернуться к содержанию

Светлой памяти Ларисы Ильиничны Вольперт

Пушкин – ранний читатель скептиков, насмешников и пессимистических моралистов вроде Ларошфуко.

О.А.Седакова. «Не смертные таинственные чувства». О христианстве Пушкина.

I

Хорошо известно, что французский был вторым родным языком Пушкина, французская литература сыграла определяющую роль в становлении его творческой индивидуальности, а его библиотека состояла преимущественно из французских книг1. «Классики XVII в. были той школой литературы, на которой вырос Пушкин, и это отражалось на его творчестве во все стадии его жизни», – утверждает Б.В. Томашевский2.

В материалах к «Пушкинской энциклопедии» имеются статьи о семнадцати французских писателях, родившихся в XVII веке: Буало, Данжо, Корнель, Кребийон-старший, Лабрюйер, Лафонтен, Лесаж, Мариво, Мольер, Паскаль, Прадон, Расин, Жан-Батист Руссо, мадам де Севинье, Фенелон, Фонтенель, Шаплен3. Имя Франсуа де Ларошфуко в этом перечне отсутствует. Между тем трудно себе представить, чтобы Пушкин, так хорошо знавший французскую литературу XVII столетия, мог не прочитать знаменитые «Максимы»! Цель настоящей работы состоит в том, чтобы привлечь внимание пушкинистов к «Максимам» Ларошфуко.

Поэт нигде не упоминает этого автора, но в библиотеке Пушкина имелись три издания произведений Ларошфуко: том сочинений Лабрюйера, Ларошфуко и Вовенарга (парижское издание 1826 г.), отдельное издание «Максим и моральных размышлений» (Париж, 1802 г.) и том мемуаров Ларошфуко (Париж, 1804 г.)4. Все три книги разрезаны.

Вероятно, впервые Пушкин прочитал Ларошфуко еще в ранней юности, поскольку библиотека его отца «наполнена была французскими классиками XVII века»5.

В Царскосельском лицее литературу учили по Лагарпу, и многое юный Пушкин черпал из его «Лицея…». В стихотворении «Городок» (1815 г.) поэт вспоминает об этом учебнике6.

В десятом томе шестнадцатитомника Лагарпа (Siecle de Louis XIV – Век Людовика XIV) двадцать (!) страниц посвящены максимам Ларошфуко7.

Пушкинскому роману в стихах «Евгений Онегин» предпослан французский эпиграф: Pétri de vanité il avait encore plus de cette espèce d’orgueil qui fait avouer avec la même indifférence les bonnes comme les mauvaises actions, suite d’un sentiment de supériorité, peut-être imaginaire.

Tiré d’une lettre particulière

Проникнутый тщеславием, он обладал сверх того еще особенной гордостью, которая побуждает признаваться с одинаковым равнодушием в своих как добрых, так и дурных поступках, – следствие чувства превосходства, быть может мнимого.

Из частного письма

Ключевые слова пушкинского эпиграфа – vanité (тщеславие) и orgueil (гордость). Четырнадцать максим Ларошфуко трактуют о тщеславии, двадцать – о гордости (см. Приложение). “Ларошфуко выводит поведение из единого, основного мотива, называя его гордыней (orgueil), – замечает Л.Я. Гинзбург8.

В максиме 33 присутствуют оба качества – совсем как в пушкинском эпиграфе!

33

L’orgueil se dédommage toujours et ne perd rien lors même qu’il renonce à la

vanité.

Гордость всегда возмещает свои убытки и ничего не теряет, даже когда

отказывается от тщеславия.

Перечитывая недавно «Характеры» Лабрюйера, я обратил внимание на следующую фразу: «Un homme vain trouve son compte à dire du bien ou du mal de soi : un homme modeste ne parle point de soi» (Человек тщеславный равно получает удовольствие, говоря о себе как хорошее, так и дурное; человек скромный просто не говорит о себе)9. Итак, у Лабрюйера речь идет об очень важном моменте пушкинского текста, – о равнодушии тщеславного к доброму и дурному.

Вышеприведенная фраза взята из Главы XI («О человеке»). Вот фрагмент Главы XI, представляющий собою как бы отграниченный от остального текста главы краткий трактат о тщеславии, проливающий новый свет на пушкинский эпиграф.

Les hommes, dans leur coeur, veulent être estimés, et ils cachent avec soin l’envie qu’ils ont d’être estimés ; parceque les hommes veulent passer pour vertueux, et que vouloir tirer de la vertu tout autre avantage que la vertu même, je veux dire l’estime et les louanges, ce ne serait plus être vertueux, mais aimer l’estime et les louanges, ou être vain : les hommes sont très vains, et ils ne haïssent rien tant que de passer pour tels.

Un homme vain trouve son compte à dire du bien ou du mal de soi : un homme modeste ne parle point de soi.

On ne voit point mieux le ridicule de la vanité, et combien elle est un vice honteux, qu’en ce qu’elle n’ose se montrer, et qu’elle se cache souvent sous les apparences de son contraire.

La fausse modestie est le dernier raffinement de la vanité ; elle fait que l’homme vain ne paraît point tel, et se fait valoir au contraire par la vertu opposée au vice qui fait son caractère : c’est un mensonge.La fausse gloire est l’écueil de la vanité ; elle nous conduit à vouloir être estimés par des choses qui, à la vérité, se trouvent en nous, mais qui sont frivoles et indignes qu’on les relève : c’est une erreur.10

В глубине души люди желают, чтобы их уважали, но тщательно скрывают это свое желание, ибо хотят слыть добродетельными, а добиваться за добродетель иной награды (я имею в виду уважение и похвалу), чем сама добродетель, – значит признать, что вы не добродетельны, а тщеславны, ибо стремитесь снискать уважение и похвалы. Люди весьма тщеславны, но очень не любят, когда их считают тщеславными.

Человек тщеславный равно получает удовольствие, говоря о себе как хорошее, так и дурное; человек скромный просто не говорит о себе.

Смешная сторона тщеславия и вся постыдность этого порока полнее всего проявляются в том, что его боятся обнаружить и обычно прячут под личиной противоположных достоинств.

Ложная скромность – самая утонченная уловка тщеславия. С ее помощью человек тщеславный кажется нетщеславным и завоевывает себе всеобщее уважение, хотя его мнимая добродетель составляет противоположность главному пороку, свойственному его характеру; следовательно, это ложь. Ложное чувство собственного достоинства – вот камень преткновения для тщеславия. Оно побуждает нас добиваться уважения за свойства, действительно присущие нам, но неблаговидные и недостойные того, чтобы выставлять их напоказ; следовательно, это ошибка.

Пушкин познакомился с книгой Лабрюйера еще в Лицее. Имя Лабрюйера упомянуто в незаконченном произведении 1829 г. «Роман в письмах», книга его была в пушкинской библиотеке. «Пушкин хорошо знал «Характеры», – отмечает Л.И.Вольперт11.

«Максимы» Ларошфуко были впервые изданы в 1665 г.. Первое издание «Характеров» Лабрюйера вышло в 1688 г. Лабрюйеру была известна книга Ларошфуко.

Лабрюйер продолжает традиции французской моралистики, опираясь на опыт Паскаля и Ларошфуко. В речи о Теофрасте Лабрюйер сам говорил об этом, отмечая, что ему «не хватает возвышенности первого и тонкости второго»12 и указывая на своеобычность своих «Характеров», которые совсем не похожи ни на «Мысли» Паскаля, ни на «Максимы» Ларошфуко. Лабрюйер противопоставляет Паскаля, стремящегося указать путь к истинной вере и добродетели, и воздающего должное человеку-христианину, – Ларошфуко, изображающему человека мира сего и пишущему о человеческой слабости и порочности, обусловленной себялюбием (своекорыстием, amour-propre) и гордостью. Это противопоставление христианской морали нравам реального мира воплотится у Пушкина в «Евгении Онегине»: христианка Татьяна, которая «молитвой услаждала тоску волнуемой души» и гордый, тщеславный, себялюбивый Онегин, скептик и едва ли не атеист.

Ларошфуко пишет о том, что истинным признаком христианских добродетелей является смирение (humilité):

358

L’humilité est la véritable preuve des vertus chrétiennes : sans elle nous conservons tous nos défauts, et ils sont seulement couverts par l’orgueil qui les cache aux autres, et souvent à nous-mêmes.

Истинный признак христианских добродетелей – это смирение; если его нет, все наши недостатки остаются при нас, а гордость только скрывает их от окружающих и нередко от нас самих.

Смирение присуще пушкинской Татьяне. Вот несколько фрагментов восьмой главы “Евгения Онегина”:

…Та девочка, которой он

Пренебрегал в смиренной доле

( XX)

…Мечтая с ним когда-нибудь

Свершить смиренный жизни путь!

( XXVIII)

Онегин, помните ль тот час,

Когда в саду, в аллее нас

Судьба свела, и так смиренно

Урок ваш выслушала я?

Сегодня очередь моя.

(XLII)

Не правда ль? Вам была не новость

Смиренной девочки любовь?

(XLIII)

Даже гордый Онегин, полюбив Татьяну, становится не чуждым смирению:

Боюсь, в мольбе моей смиренной

Увидит ваш суровый взор

Затеи хитрости презренной,

 – пишет он возлюбленной, но это потому, что любовь изменяет человека в ту вещь, которую он любит (говорит о природе любви Мейстер Экхарт, следуя слову Дионисия Ареопагита). Нельзя не заметить, что и Татьяна-княгиня приобретает (по крайней мере внешне) нечто от онегинского светского лоска:

Кто б смел искать девчонки нежной

В сей величавой, в сей небрежной

Законодательнице зал?

(XXVIII)

Уже было сказано о том, что ключевые слова пушкинского эпиграфа – vanité (тщеславие) и orgueil (гордость). Вспомним о том, что книга Лабрюйера была написана как дополнение к сочинению ученика Аристотеля, греческого писателя IV в. до н.э. Феофраста “Характеры”. Первоначально Лабрюйер предполагал ограничиться переводом греческого автора, присоединив лишь несколько характеристик своих современников. Текст Феофраста состоит из тридцати небольших разделов, из которых XXI озаглавлен в переводе Лабрюйера “De la sotte vanite”, а XXIV – “De l`orgueil” : “ Il faut definir l`orgueil: une passion qui fait que de tout ce qui est au monde l`on n`estime que soi”13.

В русском переводе книги Феофраста этот раздел назван “Высокомерие” : “Высокомерие – это какое-то презрение ко всем остальным людям кроме себя”14. Лабрюйер переводит несколько иначе. В его тексте фигурирует не высокомерие, но гордость: “Надо определить гордость: это страсть, которая заставляет ценить ниже себя все что ни есть на свете”, – т.е. возвышает гордеца (по крайней мере в его собственном мнении) над всеми остальными людьми. Это и в самом деле черта характера Евгения Онегина; о присущем ему “чувстве превосходства” ( sentiment de supériorité) сказано в эпиграфе. Высокомерие и гордость сближены у Ларошфуко в максиме 568:

L’orgueil, comme lassé de ses artifices et de ses différentes métamorphoses, après avoir joué tout seul tous les personnages de la comédie humaine, se montre avec un visage naturel, et se découvre par la fierté ; de sorte qu’à proprement parler la fierté est l’éclat et la déclaration de l’orgueil.

Гордость, сыграв в человеческой комедии подряд все роли и словно бы устав от своих уловок и превращений, вдруг является с открытым лицом, высокомерно сорвав с себя маску: таким образом, высокомерие – это в сущности та же гордость, во всеуслышанье заявляющая о своем присутствии.

Vanité (тщеславие, суетность) и orgueil (гордость) Онегина упомянуты и в последней, восьмой, главе романа в стихах:

Что с ним? в каком он странном сне!

Что шевельнулось в глубине

Души холодной и ленивой?

Досада? суетность? иль вновь

Забота юности – любовь?(XXI)

Я знаю: в вашем сердце есть

И гордость и прямая честь.

(XLVII)

Ключевые слова пушкинского эпиграфа – vanité (тщеславие) и orgueil (гордость) звучат также и в заключительной главе, свидетельствуя о стройности пушкинской композиции.

Следует, наверное, согласиться с мнением С.Г. Бочарова об эпиграфе к “Онегину”. Исследователь сближает Онегина с главным героем романа Б.Констана “Адольф” и предполагает, что «прямые источники пушкинской мнимой французской цитаты …вероятно, не будут найдены», а «французский эпиграф… ко всему роману был для Пушкина опытом в духе «метафизического языка», опытом отточенного психологического афоризма… Ближайшим и особенно вдохновлявшим образцом такого аналитического языка был «Адольф», но та культура выражения, pastiche которой создан в этом пушкинском тексте, конечно, шире «Адольфа»15. Быть может, даже шире вообще французских XVIII-XIX веков, а восходит к семнадцатому столетию!

«Литературные пристрастия Пушкина… целиком принадлежат французскому XVII, а не XVIII столетию», – пишет Л.И.Вольперт16.

Итак, Пушкин создает эпиграф к «Онегину», используя опыт двух выдающихся французских писателей XVII столетия – Ларошфуко и Лабрюйера. Первый создает афоризмы, но не характеры. Второй создает характеры, но воплощает их в более или менее пространных текстах. Пушкин синтезирует достижения обоих, воплощая характер главного героя своего романа в блистательном афоризме.

С.Г. Бочаров утверждает: «Евгений Онегин» был не только энциклопедией русской жизни, но и энциклопедией европейской культуры…Пушкин имел дело …с суммарным опытом европейского романа как исходным пунктом романа собственного»).17

Действительно, культура выражения, pastiche которой создан в пушкинском эпиграфе, предельно широка: она восходит и к семнадцатому (Ларошфуко, Лабрюйер), и к восемнадцатому (Лакло18) и к девятнадцатому (Шатобриан,Констан, Байрон, Метьюрин) векам. «…все эти пласты европейской литературы в структуре пушкинского романа присутствуют, выражаясь гегелевским языком, в снятом виде», – пишет С.Г.Бочаров19.

Впрочем, если вспомнить о том, что в «Опытах» Монтеня (1533 – 1592), хорошо известных Пушкину и любимых им, имеется обширная глава «Sur la vanité» (книга третья, глава IX)20, то к этим трем векам французской литературы придется добавить еще и шестнадцатый. Эпиграф синтезирует (снимает, нем. Aufheben) высказывания французских скептиков XVI – XIX вв.

Перед нами конкретный пример того всеобъемлющего пушкинского синтеза, о котором пишут многие исследователи21.

Отметим, что в первом издании первой главы «Онегина» (1825 г.) русский перевод французского эпиграфа отсутствует. «…французский язык эпиграфа …является знаком связи с европейской традицией, культурным ориентиром», – отмечает С.Г.Бочаров.

И Лабрюйер, и Монтень опираются на античных авторов (первый, как уже было сказано – на ученика Аристотеля Феофраста (IV в. до н.э.), второй – на римлян). Следовательно, необходимо согласиться с М.М. Бахтиным:

«Евгений Онегин» создавался в течение семи лет. Это так. Но его подготовили и сделали возможным столетия (а может быть, и тысячелетия)22 Скорее тысячелетия, чем столетия: от Феофраста до Констана – двадцать два века.

II

Гений, парадоксов друг.

А.С.Пушкин

Одним из законов классической, аристотелевой, логики является закон тождества. Он требует постоянства, неизменности предмета рассмотрения.

Почему классическая логика так безжизненна, а жизнь так нелогична? Не потому ли, что жизнь всегда представляет собой движение, развитие, становление, а классическая логика рассматривает только неподвижные объекты, которые, подобно натуральному числу, не принадлежат реальности, а придуманы людьми?

 “Сущность человека – движение”, – пишет современник Ларошфуко Паскаль. Что делать писателю, который хочет неподвижными словами рассказать не о числах, а о живых людях? Ему необходимо воплотить в тексте ДВИЖЕНИЕ, ИЗМЕНЕНИЕ, РАЗВИТИЕ, СТАНОВЛЕНИЕ, – ведь все это присуще живым людям. У него есть, вероятно, только одна возможность – сделать свой текст ПРОТИВОРЕЧИВЫМ, ПАРАДОКСАЛЬНЫМ (ведь еще Гегель сказал о том, что движение есть само существующее противоречие).

 Л.Я. Гинзбург пишет: “ У Ларошфуко терминология моралиста, но хватка психолога. В духе XVII века он оперирует неподвижными категориями добродетелей и пороков, но его динамическое понимание человека и страстей человека в сущности стирает эти рубрики. Ларошфуко отрицает и разлагает моральные понятия, которыми пользуется”23.

У Пушкина тоже есть это динамическое понимание человека и страстей человека. Главный герой его романа в стихах отнюдь не является тождественным себе! Ведь что такое “Евгений Онегин”? – Это история о том, как равнодушный влюбился, а ведь любовь и равнодушие суть противоположности!

Не случайно Ю.М.Лотман озаглавил первый раздел своей книги о “Евгении Онегине” – “Принцип противоречий” :

“…Я кончил первую главу:

Пересмотрел всё это строго;

Противоречий очень много,

Но их исправить не хочу… (VI, 30)

Заключительный стих способен вызвать истинное недоумение: почему же все-таки автор, видя противоречия, не только не хочет исправить их, но даже специально обращает на них внимание читателей? Это можно объяснить только одним: каково бы ни было происхождение тех или иных противоречий в тексте, они уже перестали рассматриваться Пушкиным как оплошности и недостатки, а сделались конструктивным элементом, структурным показателем художественного мира романа в стихах.

Принцип противоречий проявляется на протяжении всего романа и на самых различных структурных уровнях. Это столкновение различных характеристик персонажей в разных главах и строфах, резкая смена тона повествования (в результате чего одна и та же мысль может быть в смежных отрывках текста высказана серьезно и иронически), столкновение текста и авторского к нему комментария или же ироническая омонимия типа эпиграфа ко второй главе: «O rus! Hor.; О Русь». То, что Пушкин на протяжении романа дважды – в первой и последней главах – прямо обратил внимание читателя на наличие в тексте противоречий, конечно, не случайно. Это указывает на сознательный художественный расчет.

Основной сферой «противоречий» является характеристика героев… в ходе работы над «Евгением Онегиным» у автора сложилась творческая концепция, с точки зрения которой противоречие в тексте представляло ценность как таковое. Только внутренне противоречивый текст воспринимался как адекватный действительности.

На основе такого переживания возникла особая поэтика. Основной ее чертой было стремление преодолеть не какие-либо конкретные формы литературности («классицизм», «романтизм»), а литературность как таковую. Следование любым канонам и любой форме условности мыслилось как дань литературному ритуалу, в принципе противоположному жизненной правде. «Истинный романтизм», «поэзия действительности» рисовались Пушкину как выход за пределы любых застывших форм литературы в область непосредственной жизненной реальности. Ставилась, таким образом, практически неосуществимая, но очень характерная как установка задача создать текст, который бы не воспринимался как текст, а был бы адекватен его противоположности – внетекстовой действительности”24 (Лотман Ю.М. , с.409 – 410).

Итак, застывшие (т.е. неподвижные, статичные) формы литературы противопоставлены динамичной, подвижной, парадоксальной жизненной реальности, внетекстовой действительности.

Сопоставим с этим известную максиму И.В. Гете (два противоположных мнения, о которых он пишет –составляют, конечно, противоречие):

“Говорят, что между двумя противоположными мнениями лежит истина. Никоим образом! Между ними лежит проблема, то, что недоступно взору, – вечно деятельная жизнь, мыслимая в покое”.

Эта ВНЕТЕКСТОВАЯ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ (по Лотману) – и есть проблематическая, парадоксальная, ВЕЧНО ДЕЯТЕЛЬНАЯ ЖИЗНЬ(по Гете)!

Итак, в вышеприведенном тексте Ю.М. Лотман пишет: одна и та же мысль может быть в смежных отрывках текста высказана серьезно и иронически. Действительно, ИРОНИЧЕСКОЕ СНИЖЕНИЕ, сопоставление, условно говоря, ОДА-ПАРОДИЯ – это один из вариантов ВОПЛОЩЕНИЯ ПРОТИВОРЕЧИЯ. Пушкин постоянно сопоставляет ОДУ и ПАРОДИЮ. Один из таких случаев анализирует Н.Я.Берковский в статье “О “Повестях Белкина”, рассуждая об эпиграфе к “Гробовщику”:

“К повести своей Пушкин проставил эпиграф из «Водопада» Державина: «Не зрим ли каждый день гробов, седин дряхлеющей вселенной?» Риторическому вопрошению Державина в тексте повести соответствует нечто «снижающее»: зрим ли гробы? – да, зрим, и зрим их каждый день, в мастерской Адриана Прохорова, в Москве, на Никитской, окно в окно с Готлибом Шульцем, сапожником. По Державину, всюду царство смерти, которое становится все шире; каждая новая смерть – убавление жизни «вселенной», которая с каждой смертью «дряхлеет». У Пушкина не было вкуса к грандиозным траурным обобщениям, к величанию смерти по-державински. Но и прозаизм Адриана Прохорова, ремесленника смерти, не был для Пушкина приемлем. Пушкинский эпиграф указывает на одно нарушение меры, сама повесть – на другое нарушение, противоположное. Ода Державина высокопарно взвинчивает значение смерти, в заведении Адриана Прохорова смерть трактуют равнодушно. Истины нет ни там, ни здесь. Меру нужно искать между одним нарушением и другим, между «низкой истиной» вульгарного, натуралистического понимания вопросов жизни и смерти, и понимания их в ложно-возвышенном, барочном духе. Как всегда, истины в ее догматическом виде Пушкин не дает, он огораживает пространство, где мы могли бы встретиться с нею сами”.25(Берковский Н.Я. О русской литературе. – С.69)

Как же поэт ОГОРАЖИВАЕТ это пространство обитания истины? – ОДОЙ, с одной стороны, и ПАРОДИЕЙ – с другой. ВНУТРИ этой ограды – динамичная ВНЕТЕКСТОВАЯ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ, ВЕЧНО ДЕЯТЕЛЬНАЯ ЖИЗНЬ, которую писателю приходится воссоздавать неподвижными словами, поневоле прибегая к парадоксам.

Об антиномизме пушкинского художественного мышления написал С.Л.Франк еще в 1937 г. (Пушкин в русской философской критике, с. 446). Одно из проявлений этого антиномизма – пушкинское тяготение к пародии.

Например, истина о будущем Ленского ОГОРОЖЕНА двумя знаменитыми строфами, одна из которых является пародией другой.

XXXVII

Быть может, он для блага мира

Иль хоть для славы был рожден;

Его умолкнувшая лира

Гремучий, непрерывный звон

В веках поднять могла. Поэта, ОДА

Быть может, на ступенях света

Ждала высокая ступень.

Его страдальческая тень,

Быть может, унесла с собою

Святую тайну, и для нас

Погиб животворящий глас,

И за могильною чертою

К ней не домчится гимн времен,

Благословение племен.

XXXVIII. XXXIX

А может быть и то: поэта

Обыкновенный ждал удел.

Прошли бы юношества лета:

В нем пыл души бы охладел.

Во многом он бы изменился,

Расстался б с музами, женился ПАРОДИЯ

В деревне счастлив и рогат

Носил бы стеганый халат;

Узнал бы жизнь на самом деле,

Подагру б в сорок лет имел,

Пил, ел, скучал, толстел, хирел,

И наконец в своей постеле

Скончался б посреди детей,

Плаксивых баб и лекарей.

Истина о переводе “Илиады”, предпринятом Гнедичем, тоже ОГОРОЖЕНА двумя двустишиями :

Слышу умолкнувший звук божественной эллинской речи;

Старца великого тень чую смущенной душой. ОДА

Крив был Гнедич поэт, преложитель слепого Гомера.

Боком одним с образцом схож и его перевод. ПАРОДИЯ

ПАРОДИРОВАНИЕ для Пушкина есть СПОСОБ ПОСТАВИТЬ ПРОБЛЕМУ (если понимать термин “проблема” так, как понимал его Гете – см. выше), или, другими словами, СПОСОБ ОГОРОДИТЬ ПРОСТРАНСТВО, ГДЕ МЫ МОЖЕМ ВСТРЕТИТЬСЯ С ИСТИНОЙ.

Нетрудно заметить, что в обоих вышеприведенных примерах ОДА и ПАРОДИЯ – ИЗОМОРФНЫ. Изоморфизм (изос – равный, морфэ – форма) – греческое слово, означающее РАВЕНСТВО ФОРМЫ. Действительно, и обе онегинские строфы, и оба двустишия тождественны по форме (и противоположны по содержанию).

Современный американский исследователь, автор знаменитого бестселлера “Гедель, Эшер, Бах” Д. Хофштадтер пишет о том, что ПОНИМАНИЕ есть не что иное, как ВОСПРИЯТИЕ ИЗОМОРФИЗМА:

The perception of an isomorphism between two known structures is a significant advance in knowledge – and I claim, that it is such perceptions of isomorphism wich create meanings in the minds of people. (Восприятие (осознание) изоморфизма между двумя известными структурами есть значительный успех в познании, – и я утверждаю, что именно такого рода восприятие изоморфизма порождает понимание (смысл) в сознании людей)26. Следовательно, создание пародии есть успех в познании пародируемого текста и родственно порождению смысла, а радость от пародии – это радость познания, радость обретения смысла.

Пародия и пародируемый образец противостоят друг другу как некие противоположности: Илиада – и Батрахомиомахия (Война мышей и лягушек), трагическая “Энеида” Вергилия и комические “Энеиды” Скаррона и Котляревского. “Если пародией трагедии будет комедия, то пародией комедии может быть трагедия”, – пишет Ю.Н.Тынянов (Тынянов Ю.Н. Поэтика. История литературы. Кино. – М., 1977, с.226).

Впрочем, эти противоположности, – пародируемый образец и пародия, трагедия и комедия, слезы и смех, – могут быть не только разделены и противопоставлены, но и сближены: «Заметим, что высокая комедия не основана единственно на смехе, но на развитии характеров, и что нередко близко подходит к трагедии» (Пушкин, СС, т. 6, с. 318), – пишет Пушкин в ноябре 1830 г., а в сентябре этого же года завершает вчерне последнюю, самую совершенную главу романа в стихах, в которой действительно имеет место подобное сближение, взаимопроникновение, парадоксальный синтез трагического и комического. «Евгений Онегин», – произведение, пародирующее само себя.

«Пушкин никогда не поддавался пародированию. Самая остроумная пародия из всех немногих – это перевернутое задом наперед Посвящение к «Онегину»….Здесь необыкновенно тонко почувствована какая-то глубочайшая основа его художественного созерцания. Его и в самом деле нередко можно читать задом наперед», – замечает пушкинист В.С.Непомнящий (Непомнящий В. С. Поэзия и судьба. Над страницами духовной биографии Пушкина. – М., 1987, с. 399 – 400). Конечно не поддавался! Как можно пародировать произведение, которое уже является пародией на себя! Парадокс ведь пародировать невозможно.

Уже в посвящении автор называет «пестрые главы» романа «полусмешными, полупечальными». Финал, в котором «как будто громом пораженный» Евгений утрачивает возлюбленную навсегда, – можно рассматривать как трагический, но в этом трагизме есть комический аспект; отвергнутый любовник, застигнутый супругом, – традиционно комическая фигура.

Эта же ситуация – отповедь незадачливому влюбленному и уход возлюбленной, – воссоздана в стихотворении «От меня вечор Леила..» (1836 г.) в игривом и комическом ключе:

От меня вечор Леила

Равнодушно уходила,

Я сказал: «Постой, куда?»

А она мне возразила:

«Голова твоя седа».

Я насмешнице нескромной

Отвечал: «Всему пора!

То, что было мускус темный,

Стало нынче камфора».

Но Леила неудачным

Посмеялася речам

И сказала: «Знаешь сам:

Сладок мускус новобрачным,

Камфора годна гробам».

Впрочем, для каждого из участников диалога ситуация выглядит различно: для Леилы происходящее, конечно, комедия, для седого – пожалуй, что и трагедия; во всяком случае, в этом комизме есть трагический аспект.

“Уж не пародия ли он?” – пишет Пушкин об Онегине в 7 главе. – Пародия, но только тождественная оде. В самом деле, не состоит ли отличительная особенность центрального, вершинного произведения Пушкина в том, что ОДА и ПАРОДИЯ слиты в нем воедино и тем самым уже не ОГОРАЖИВАЮТ, а ВОПЛОЩАЮТ истину? Правда, эта истина оказывается парадоксальной, амбивалентной.

Итак, сопоставление ОДА – ПАРОДИЯ – не единственный способ воплощения противоречия в тексте: противоположности можно не только ПРОТИВОПОСТАВИТЬ, но и парадоксально ОТОЖДЕСТВИТЬ. Парадоксалистом был ценимый Пушкиным Блез Паскаль. Его старший современник Ларошфуко тоже мыслит парадоксально, отождествляя противоположности (vertu, добродетель – vice, порок) уже в эпиграфе к “Максимам”: «Nos vertus ne sont, le plus souvent, que des vices déguisés» ( Наши добродетели – это чаще всего искусно переряженные пороки).

Образ мыслей Пушкина подобен образу мыслей Ларошфуко. Враг и друг – противоположности. Вспомним два эпизода из «Онегина». XVIII строфа 4-ой главы:

Вы согласитесь, мой читатель,

Что очень мило поступил

С печальной Таней наш риятель;

Не в первый раз он тут явил

Души прямое благородство,

Хотя людей недоброхотство

В нем не щадило ничего:

Враги его, друзья его

(Что, может быть, одно и то же)

Его честили так и сяк.

Врагов имеет в мире всяк,

Но от друзей спаси нас, боже!

Уж эти мне друзья, друзья!

Об них недаром вспомнил я.

Глава 6, строфа XXIX:

Вот пистолеты уж блеснули,

Гремит о шомпол молоток.

В граненый ствол уходят пули,

И щелкнул в первый раз курок.

Вот порох струйкой сероватой

На полку сыплется. Зубчатый,

Надежно ввинченный кремень

Взведен еще. За ближний пень

Становится Гильо смущенный.

Плащи бросают два врага.

Зарецкий тридцать два шага

Отмерил с точностью отменной,

Друзей развел по крайний след,

И каждый взял свой пистолет.

Скупость считается пороком, а храбрость – добродетелью. Вспомним начало «Скупого рыцаря».

СЦЕНА I

В башне.

 Альбер и Иван

Альбер

Во что бы то ни стало на турнире

Явлюсь я. Покажи мне шлем, Иван.

Иван подает ему шлем.

Пробит насквозь, испорчен. Невозможно

Его надеть. Достать мне надо новый.

Какой удар! проклятый граф Делорж!

Иван

И вы ему порядком отплатили:

Как из стремян вы вышибли его,

Он сутки замертво лежал – и вряд ли

Оправился.

Альбер

А все ж он не в убытке;

Его нагрудник цел венецианский,

А грудь своя: гроша ему не стоит;

Другой себе не станет покупать.

Зачем с него не снял я шлема тут же!

А снял бы я, когда б не было стыдно

Мне дам и герцога. Проклятый граф!

Он лучше бы мне голову пробил.

И платье нужно мне. В последний раз

Все рыцари сидели тут в атласе

Да бархате; я в латах был один

За герцогским столом. Отговорился

Я тем, что на турнир попал случайно.

А нынче что скажу? О бедность, бедность!

Как унижает сердце нам она!

Когда Делорж копьем своим тяжелым

Пробил мне шлем и мимо проскакал,

А я с открытой головой пришпорил

Эмира моего, помчался вихрем

И бросил графа на двадцать шагов,

Как маленького пажа; как все дамы

Привстали с мест, когда сама Клотильда,

Закрыв лицо, невольно закричала,

И славили герольды мой удар, –

Тогда никто не думал о причине

И храбрости моей и силы дивной!

Взбесился я за поврежденный шлем,

Геройству что виною было? – скупость.

Эта сцена заставляет вспомнить не только эпиграф к «Максимам», но и максиму 409:

Nous aurions souvent honte de nos plus belles actions si le monde voyait tous les motifs qui les produisent.

Нередко нам пришлось бы стыдиться своих самых благородных поступков,

если бы окружающим были известны наши побуждения.

Имеется еще несколько парадоксальных, т.е. воплощающих противоречие максим (в частности, в максиме 305 указано на то, что добрые и дурные дела, – bonneset mauvaisesactions, – имеют общий источник, – своекорыстие):

11

Les passions en engendrent souvent qui leur sont contraires. L’avarice produit quelquefois la prodigalité, et la prodigalité l’avarice ; on est souvent ferme par faiblesse, et audacieux par timidité.

Наши страсти часто являются порождением других страстей, прямо им противо­положных: скупость порой ведет к расточительности, а расточительность – к скупости; люди нередко стойки по слабости характера и отважны из трусости.

305

L’intérêt que l’on accuse de tous nos crimes mérite souvent d’être loué de nos bonnes actions.

Своекорыстие винят во всех наших преступлениях, забывая при этом, что

оно нередко заслуживает похвалы за наши добрые дела.

470

Toutes nos qualités sont incertaines et douteuses en bien comme en mal, et elles sont presque toutes à la merci des occasions.

Все наши качества, дурные, равно как и хорошие, неопределенны и

сомнительны, и почти всегда они зависят от милости случая.

478

L’imagination ne saurait inventer tant de diverses contrariétés qu’il y en a naturellement dans le cœur de chaque personne.

Никакому воображению не придумать такого множества противоречивых

чувств, какие обычно уживаются в одном человеческом сердце.

485

Ceux qui ont eu de grandes passions se trouvent toute leur vie heureux, et malheureux, d’en être guéris.

Те, кому довелось пережить большие страсти, потом всю жизнь и радуются

своему исцелению и горюют о нем.

592

La plus subtile folie se fait de la plus subtile sagesse.

Самое причудливое безрассудство бывает обычно порождением самого

утонченного разума.

Очень может быть, что именно раннее знакомство с “Максимами” было первым импульсом к формированию пушкинского антиномизма (вернее сказать, его парадоксализма). “Гений, парадоксов друг”, – эта формула прекрасно характеризует зрелого Пушкина.

Эпиграф к «Евгению Онегину» не менее парадоксален, чем эпиграф к “Максимам”. «Проникнутый тщеславием…» Что есть тщеславие? – Стремление к славе, почестям, почитанию. – Кто может наградить человека славой и почестями? – Общество. Но в обществе существует иерархия ценностей, представление о добром и дурном (bonneset mauvaisesactions) . За доброе – хвалят и превозносят, за дурное – наказывают. Эпиграф говорит о человеке тщеславном, который тем не менее чувствует себя настолько выше окружающих, что одинаково равнодушно признается как в добром (за которое награждают), так и в дурном (за которое наказывают и порицают). Следовательно: стремясь к славе и почестям (даруемым обществом), гордец тем не менее и в грош не ставит это общество, одинаково равнодушно признаваясь как в тех поступках, которые могли похвалить (добрых), так и в тех, которые могли порицать (дурных). Разве это не парадокс?

ПРИЛОЖЕНИЕ

ЛАРОШФУКО

МАКСИМЫ

vanité (тщеславие)

16

Cette clémence dont on fait une vertu se pratique tantôt par vanité, quelquefois par paresse, souvent par crainte, et presque toujours par tous les trois ensemble.

Хотя все считают милосердие добродетелью, оно порождено иногда тщеславием, нередко ленью, часто страхом, а почти всегда – и тем, и другим, и третьим.

24

Lorsque les grands hommes se laissent abattre par la longueur de leurs infortunes, ils font voir qu’ils ne les soutenaient que par la force de leur ambition, et non par celle de leur âme, et qu’à une grande vanité près les héros sont faits comme les autres hommes.

Когда великие люди наконец сгибаются под тяжестью длительных невзгод, они этим показывают, что прежде их поддерживала не столько сила духа, сколько сила честолюбия, и что герои отличаются от обыкновенных людей только большим тщеславием.

137

On parle peu quand la vanité ne fait pas parler.

Люди охотно молчат, если тщеславие не побуждает их говорить.

200

La vertu n’irait pas si loin si la vanité ne lui tenait compagnie.

Добродетель не достигала бы таких высот, если бы ей в пути не помогало тщеславие.

232

Quelque prétexte que nous donnions à nos afflictions, ce n’est souvent que l’intérêt et la vanité qui les causent.

Чем бы мы ни объясняли наши огорчения, чаще всего в их основе лежит обманутое своекорыстие или уязвленное тщеславие.

263

Ce qu’on nomme libéralité n’est le plus souvent que la vanité de donner, que nous aimons mieux que ce que nous donnons.

В основе так называемой щедрости обычно лежит тщеславие, которое нам дороже всего, что мы дарим.

388

Si la vanité ne renverse pas entièrement les vertus, du moins elle les ébranle toutes.

Если тщеславие и не повергает в прах все наши добродетели, то, во всяком случае, оно их колеблет.

389

Ce qui nous rend la vanité des autres insupportable, c’est qu’elle blesse la nôtre.

Мы потому так нетерпимы к чужому тщеславию, что оно уязвляет наше собственное.

425

La pénétration a un air de deviner qui flatte plus notre vanité que toutes les autres qualités de l’esprit.

Проницательность придает нам такой всезнающий вид, что она льстит нашему тщеславию больше, чем все прочие качества ума.

443

Les passions les plus violentes nous laissent quelquefois du relâche, mais la vanité nous agite toujours.

Даже самые бурные страсти порою дают нам передышку, и только тщеславие терзает нас неотступно.

446

Ce qui rend les douleurs de la honte et de la jalousie si aiguës, c’est que la vanité ne peut servir à les supporter.

Стыд и ревность потому причиняют нам такие муки, что тут бессильно помочь даже тщеславие.

467

La vanité nous fait faire plus de choses contre notre goût que la raison.

Тщеславие чаще заставляет нас идти против наших склонностей, чем разум.

483

On est d’ordinaire plus médisant par vanité que par malice.

Люди злословят обычно не столько из желания навредить, сколько из тщеславия.

609

Nous n’avouons jamais nos défauts que par vanité.

Мы сознаемся в своих недостатках только под давлением тщеславия.

orgueil (гордость) 

33

L’orgueil se dédommage toujours et ne perd rien lors même qu’il renonce à la

vanité.

Гордость всегда возмещает свои убытки и ничего не теряет, даже когда отказывается от тщеславия.

34

Si nous n’avions point d’orgueil, nous ne nous plaindrions pas de celui des autres.

Если бы нас не одолевала гордость, мы не жаловались бы на гордость других.

35

L’orgueil est égal dans tous les hommes, et il n’y a de différence qu’aux moyens et à la manière de le mettre au jour.

Гордость свойственна всем людям; разница лишь в том, как и когда они ее проявляют.

36

Il semble que la nature, qui a si sagement disposé les organes de notre corps pour nous rendre heureux; nous ait aussi donné l’orgueil pour nous épargner la douleur de connaître nos imperfections.

Природа, в заботе о нашем счастии, не только разумно устроила opганы нашего тела, но еще подарила нам гордость, – видимо, для того, чтобы избавить нас от печального сознания нашего несовершенства.

37

L’orgueil a plus de part que la bonté aux remontrances que nous faisons à ceux qui commettent des fautes; et nous ne les reprenons pas tant pour les en corriger que pour leur persuader que nous en sommes exempts.

Не доброта, а гордость обычно побуждает нас читать наставления людям, совершившим проступки; мы укоряем их не столько для того, чтобы исправить, сколько для того, чтобы убедить в нашей собственной непогрешимости.

225

Ce qui fait le mécompte dans la reconnaissance qu’on attend des grâces que l’on a faites, c’est que l’orgueil de celui qui donne, et l’orgueil de celui qui reçoit, ne peuvent convenir du prix du bienfait.

Ошибки людей в их расчетах на благодарность за оказанные ими услуги происходят оттого, что гордость дающего и гордость принимающего не могут сговориться о цене благодеяния.

228

L’orgueil ne veut pas devoir, et l’amour-propre ne veut pas payer.

Гордость не хочет быть в долгу, а самолюбие не желает расплачиваться.

234

C’est plus souvent par orgueil que par défaut de lumières qu’on s’oppose avec tant d’opiniâtreté aux opinions les plus suivies: on trouve les premières places prises dans le bon parti, et on ne veut point des dernières.

Люди упрямо не соглашаются с самыми здравыми суждениями не по недостатку проницательности, а из-за избытка гордости: они видят, что первые ряды в правом деле разобраны, а последние им не хочется занимать.

281

L’orgueil qui nous inspire tant d’envie nous sert souvent aussi à la modérer.

Гордость часто разжигает в нас зависть, и та же самая гордость нередко помогает нам с ней справиться.

450

Notre orgueil s’augmente souvent de ce que nous retranchons de nos autres défauts.

Наша гордость часто возрастает за счет недостатков, которые нам удалось преодолеть.

462

Le même orgueil qui nous fait blâmer les défauts dont nous nous croyons exempts, nous porte à mépriser les bonnes qualités que nous n’avons pas.

Гордость, заставляющая нас порицать недостатки, которых, как нам кажется, у нас нет, велит нам также презирать и отсутствующие у нас достоинства.

463

Il y a souvent plus d’orgueil que de bonté à plaindre les malheurs de nos ennemis; c’est pour leur faire sentir que nous sommes au-dessus d’eux que nous leur donnons des marques de compassion.

Сочувствие врагам, попавшим в беду, чаще всего бывает вызвано не столько добротой, сколько гордостью: мы соболезнуем им для того, чтобы они поняли наше превосходство над ними.

472

L’orgueil a ses bizarreries, comme les autres passions; on a honte d’avouer que l’on ait de la jalousie, et on se fait honneur d’en avoir eu, et d’être capable d’en avoir.

У гордости, как и у других страстей, есть свои причуды: люди стараются скрыть, что они ревнуют сейчас, но хвалятся тем, что ревновали когда-то и способны ревновать и впредь.

585

L’aveuglement des hommes est le plus dangereux effet de leur orgueil: il sert à le nourrir et à l’augmenter, et nous ôte la connaissance des remèdes qui pourraient soulager nos misères et nous guérir de nos défauts.

Самое опасное следствие гордыни – это ослепление: оно поддерживает и укрепляет ее, мешая нам найти средства, которые облегчили бы наши горести и помогли бы исцелиться от пороков.

589

Les philosophes, et Sénèque surtout, n’ont point ôté les crimes par leurs préceptes: ils n’ont fait que les employer au bâtiment de l’orgueil.

Философы и в первую очередь Сенека своими наставлениями отнюдь не уничтожили преступных людских помыслов, а лишь пустили их на постройку здания гордыни.

601

On ne fait point de distinction dans les espèces de colères, bien qu’il y en ait une légère et quasi innocente, qui vient de l’ardeur de la complexion, et une autre très criminelle, qui est à proprement parler la fureur de l’orgueil.

Люди не задумываются над тем, что запальчивость запальчивости рознь, хотя в одном случае она, можно сказать, невинна и вполне заслуживает снисхождения, ибо рождена пылкостью характера, а в другом – весьма греховна, потому что проистекает из неистовой гордыни.

628

La magnanimité est un noble effort de l’orgueil par lequel il rend l’homme maître de lui-même pour le rendre maître de toutes choses.

Великодушие – это благородное усилие гордости, с помощью которого человек овладевает собой, тем самым овладевая и окружающим.

Примечания

1 Вольперт Л.И. Пушкинская Франция. – Тарту, 2010. Интернет-публикация.

2 Томашевский Б.В. Пушкин и Франция. – Л., 1960. – С. 106

3 Пушкин. Исследования и материалы. XVIII – XIX. Пушкин и мировая литература: Материалы к «Пушкинской энциклопедии». – Спб., Наука, 2004

4 Модзалевский Б.Л. Библиотека А.С. Пушкина (Библиографическое описание). – Спб.: Типография Императорской Академии Наук. – Спб., 1910. – Репринт: М., 1988. – с.264, 268.

5 Анненков П.В. Материалы для биографии А.С. Пушкина. – М., 1984, с. 41.

6 Laharpe J. F. Lycee ou Cours de literature ancienne et moderne. – Paris, 1800. – Жан-Франсуа Лагарп. Лицей, или Курс древней и новой литературы.

7 Laharpe J. F. Lycee ou Cours de literature ancienne et moderne. – Tome dixieme. – Paris, 1800, p. 297 – 318.

8 Гинзбург Л.Я. Человек за письменным столом. – Л., 1989, с.337.

9 Ларошфуко. Максимы. Блез Паскаль. Мысли. Жан де Лабрюйер. Характеры. – М., 1974, с. 383.

10 Les Caracteres de Labruyere. – Paris, 1834. –Tome deuxieme., p. 149 – 150.

11 Вольперт Л.И. Пушкин в роли Пушкина. Творческая игра по моделям французской литературы. – М., 1998, с. 19 – 33.

12 Бахмутский В. Французские моралисты. – в кн.: Ларошфуко. Максимы. Блез Паскаль.

13 La Bruyere. Les Caracteres de Theophraste traduit du grec avec Les Caracteres ou Le Moeurs de ce siecle. – Paris, 1844. – P. 50

14 Феофраст. Характеры. Пер., статья и примечания Г.А. Стратановского. – Л., 1974. – С.

15 Бочаров С.Г. Французский эпиграф к «Евгению Онегину» (Онегин и Ставрогин). – Московский пушкинист. I. – М., 1995, с.213

16 Вольперт Л.И. Пушкин в роли Пушкина. Творческая игра по моделям французской литературы. – М., 1998, с. 216.

17 Бочаров С.Г. Французский эпиграф к «Евгению Онегину» (Онегин и Ставрогин). – Московский пушкинист. I. – М., 1995, с. 213-214.

18 Арнольд В.И. Об эпиграфе к “Евгению Онегину”. – Известия АН. Серия литературы м языка. 1997. том 56, №2, с.63.

19 Бочаров С.Г. Французский эпиграф к «Евгению Онегину» (Онегин и Ставрогин). – Московский пушкинист. I. – М., 1995, с. 214.

20 Essais de Montaigne. Nouvelle edition par Pierre Villey. Tome III. – Paris, 1923. – p. 214 – 293.

21 Пустовит А.В. Пушкин и западноевропейская философская традиция. Гл.4. – К., 2015.

22 Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. – М., 1979, с.345.

23 Гинзбург Л.Я. Человек за письменным столом. – Л., 1989, с.337.

24 Лотман Ю.М. Пушкин. Биография писателя. Статьи и заметки. 1960-1990. “Евгений Онегин”. Комментарий. – Спб., 2005, с. 409-410.

25 Берковский Н.Я. О русской литературе. – Л., 1985, с. 69.

26 Hofstadter D. Godel,Escher, Bach. – NY, 1999, p.50.

2018-04-04T15:37:57+00:00