Юлия Белохвостова ПАПИНА ЯБЛОНЯ

Нестройность птичьего сопрано, воскресный благовест вдали, под сладкой тяжестью шафранной согнулись ветки до земли, в коклюшках веток – паутина, и день плетется кое-как, стоит плетеная корзина, наполовину в яблоках… В траве, в садовой бочке, всюду избыток райский, собирай и веруй в яблочное чудо, в необычайный урожай.

Вот эту яблоню за домом я помню дольше, чем себя. Отец рассказывал знакомым, что к середине сентября (не этого, но через годик уж точно) будет нам пирог, все дело в правильном уходе. И он ухаживал, как мог: поил, кормил, зимой холодной ствол мешковиной пеленал… Увы, она была бесплодной, как Авраамова жена.

Сад пережил пожар, щитовок, набеги выросших детей и переделку в духе новых ландшафтно-парковых идей. Творцы в порыве вдохновенья хотели яблоню срубить, но для густой прохладной тени оставили. И птицы вить в ее ветвях привыкли гнезда, а папа в солнечные дни любил сидеть в шезлонге пестром в ее спасительной тени.

Тот год, когда мы проводили отца, был яблочно богат. Под слоем золотистой пыли тонул в осеннем солнце сад, со стороны усадьбы старой трезвонили колокола, и яблоня библейской Саррой воспрянула и понесла – согнулись ветки под плодами, не в силах с ношей совладать, а в доме пахло пирогами, а в сердце стала благодать.

БЛИЖНИЙ КРУГ

Мой ближний круг очерчен так давно,
так ловко замкнут, что не видно стыка.
Зима корнями сплетена с весной,
из лета в осень вызрела брусника,
и так горчат плоды её на вкус,
налитые уже багряным соком,
так тяжелы на ветке, что, боюсь,
из круга выйдет кто-нибудь до срока.
Но не сейчас.
Пока жужжит пчела
над медоносным счастьем внутрикружья,
течёт с небес янтарная смола
густого солнца, гром гремит снаружи.
А здесь, внутри зеленые ростки –
вытягивается трава простая,
цепляется за старые сучки,
мой ближний круг прочней переплетая.

ПТИЧИЙ ДОМ

Витым стволом оливкового дерева
удерживаю небо над землёй,
удерживаю всё, во что я верила,
едва взойдя из косточки гнилой.

В моих ветвях навиты гнёзда птицами,
поют пичуги песни без конца,
и потому нельзя пошевелиться мне,
чтоб не стряхнуть ни одного птенца.

Держусь корнями, упираюсь кроною,
врастаю в землю глубже с каждым днём,
ни в бывшую, ни в будущую сторону
не двигаю по свету птичий дом.

О том, что пережито и отлюблено
шуршит листва, потраченная тлёй.
Когда под корень буду кем-то срублена,
не удержаться небу над землёй.

БОЛЬНИЧНОЕ ЛОТО

В больнице с номером «перчатки»*,
в неврологическом аду,
старушки примеряют тапки
с чужой ноги и в них бредут

из процедурной до столовой,
из дней минувших, но былых,
до небывалой жизни новой,
несуществующей для них.

Здесь проводник в халате мятом
уводит с этого на тот
этаж и с перешедших плату
берет бочонками лото.
Здесь пахнет тем, чем пахнет горе,
помноженное на число
железных коек в коридоре,
и сквозь немытое стекло

мелькают дни без точной даты,
покачивается каштан,
и номер по дверям палаты
стучит, как дробью в барабан.

________

* из лотошных терминов: 55 – перчатки, 11 – барабанные палочки

НОЧЬЮ

До утра прислушиваюсь к ночи,
напеваю вслед за ней мотив.
А она об окна когти точит,
листьями в ливневках шелестит.

До утра бессонницей болею
от того, что где-то ты не спишь.
В липовую сонную аллею
облака стекают с мокрых крыш.

Здесь ли я тебе в объятья кану,
унимая радостную дрожь,
здесь ли доверительно, как тайну,
мне стихотворение прочтешь?

А пока в напеве одиноком
липы, перепуганные тьмой,
ветками царапают по окнам,
словно осень просится домой.

ЛЕВ ТОЛСТОЙ

В полудреме утренней, в тумане,
принакрывшем беспокойство вод,
«Лев Толстой» идет к своей поляне,
человек, писатель, теплоход.

Перегружен судьбами людскими,
суммой незначительных забот.
Что их на плаву удержит? Имя,
зацепившись буквами за борт.

Что им в этом имени сегодня?
Миром ли закончилась война?
Хорошо, что Волга полноводна –
не достать до илистого дна.

Только тем до сей поры и живы,
вопреки теченью и судьбе,
что старик трехпалубный двужильный
наши души тянет на себе.

Тянет эту ношу человечью,
словно записавшись в бурлаки,
и «Антону Чехову» навстречу
подает гудок взамен руки.

НИКУДА НЕ УЕДУ

Никуда отсюда не уеду,
проросла корнями в тишину,
в долгую застольную беседу,
в зимнюю до срока седину,

вмёрзла, словно лодка в лёд поспешный,
в ртуть остановившейся воды,
и прибрежный спутанный орешник
надо мной звенит на все лады.

Ладно, ладно, есть места получше,
если по течению реки,
скольких там к обетованной суше
прибивало, видели таких.

А у нас метёт сегодня гуще,
не взирая на календари,
на ветвях осыпавшейся кущи
розовые зреют снегири,

ветер тут и холит, и лелеет,
пробирая нежностью насквозь,
ночь от ночи лепится белее,
лишь бы мне спокойнее спалось,

лишь бы за окном обледенелым
хоть одна маячила звезда,
и мело, мело во все пределы,
лишь бы мне не ехать никуда.
ВРЕМЯ ПОДОРОЖНИКА

А когда мои один за другим
окровавлены сыновья,
я уже не мать называюсь им,
а сестра милосердия,
не стихи – молитвы ко всем святым
распеваю им по слогам,
не наряды новые, а бинты
примеряю к рукам-ногам.

А когда пестрят по лугам цветы
– незабудка, мак, ноготок –
подорожник кожистые листы
разворачивает у ног.
Колокольчик синий начнет звонить –
у дороги в доме швея
достает иголку, вдевает нить,
аккуратно сшивает края.

И пока еще не осела пыль
на зеленый глянцевый лист,
и пока дорожки от слез скупых
по морщинам не растеклись,
только-только времени у меня,
чтобы подорожник сорвать,
чтобы кровь унять, сыновей обнять,
как сестра умеет и мать.

МЫ ГОТОВИМСЯ К ЗИМЕ

Молоточки по височкам –
всё, что было на уме,
в круге замкнутом и прочном
мы готовимся к зиме.

Запасаемся терпеньем,
чтивом, куревом, мукой,
будем печь по воскресеньям
пироги, беречь покой,

рыбьим ртом молчать о важном,
о безделицах болтать,
и в стаканчике бумажном
ложкой чайною болтать.

Снег не прячет голых веток,
белизна не жжет глаза,
мы снежинки из салфеток
сядем вместе вырезать.

На безрыбье рак – не рыба,
на бесснежье пыль – не снег.
Мы друг друга за спасибо
прямиком ведем к весне.

Но пока еще не время,
молоточки – тук-тук-тук –
до утра вбивают в темя
всё, что выпало за круг.

ЭТО ЗДЕСЬ

Это здесь, говоришь ты, и я соглашаюсь: здесь
ночью ясной, как прошлая, или яснее прошлого,
из ковша медведица сыплет на землю взвесь
серебристого цвета, сладкого снега крошево.

Посмотри, говоришь ты в десятом часу утра,
я смотрю из окна и вижу: дрова наколоты
во дворе, на траву из чистого серебра
налетают с деревьев листья чистого золота.

Скоро снег, говоришь ты, тяжелая голова
о погоде знает больше, чем метеостанция:
через день зазвенит стеклянно забудь-трава,
через два ничего от осени не останется.

Ничего, говоришь ты, потом уже не вернёшь:
ни опавших листьев, ни дров сожжённых, ни месяца,
ни ковша… хотя никуда не денется ковш,
из которого снег на землю сыплет медведица.

АНГЕЛ-ФЛЮГЕР

Как же, скажи мне, Господи, не ворчать,
Если со счета сбился – с какого века
Небо держу свинцовое на плечах,
Только бы не обрушилось прямо в реку.

Как же сиять по-прежнему, подскажи,
Если сплошные тучи меня накрыли:
Каждый проступок вверенной мне души
Гневом твоим ложится ко мне на крылья.

В городе, распластавшемся подо мной,
Каждой мольбы прерывистый шепот слышу:
Мимо меня не сбудется ни одной,
Нет никого над городом этим выше.

Что ж из того, что флюгером я кружу:
Как на таких ветрах оставаться стойким?
Господи, ты же знаешь, что я прошу
Не за себя. Спаси, сохрани – и только.

* * *

В этом море-окияне
что ни лодка, то ковчег.
Кто тут будет окаянней,
чем непарный человек?

Подбирай себе второго,
без него ни вплавь, ни в брод,
до чего же, право слово,
компанейский мы народ.

Птица к птице, рыба к рыбе,
на двоих одна блесна,
что с того, что вместе – гибель,
на миру и смерть красна!

2018-09-21T11:42:37+00:00