Когда моя диссертация была, наконец, дописана и возник вопрос об официальных оппонентах, я предложил научному руководителю Михаилу Моисеевичу Гиршману пригласить Сергея Борисовича Бураго. Он радостно одобрил: кроме того, что считал этого ученого специалистом по моей теме, оказалось, что они в добрых отношениях.

Я знал С.Бураго только по работам, никогда его даже не видел, но интуитивно воспринимал как «родную душу». Тонкость анализа поэтики художественных произведений в статьях и книгах профессора заставляла предполагать в их авторе тонкую душевную организацию, широкую культуру и высокую интеллигентность. Личное знакомство подтвердило эти ожидания. Его обаяние было беспредельно, всепокоряюще. Удивительная м я г к о с т ь сквозила во всем его облике. При этом он вовсе не производил впечатления «не мужчины, а облака в штанах». Напротив, было в нем что-то рыцарски-благородное, донкишотское – что-то совсем не из нашого времени.

Кто бывал на его устных «Collegium`ах», безусловно, помнит не только выступления известных философов, поэтов, музыкантов, но и филигранно выстроенную композицию этих встреч, а, главное, – ту удивительную атмосферу Любви, Добра и Счастья, которую создавал без многословия и лишней жестикуляции, как-то очень тихо Сергей Борисович.

При всей его видимой экстравертности, он, конечно, был интровертом. Особенно это становилось очевидным, когда он читал стихи – не по-актерски и не по-поэтски, а как бы только для самого себя – негромко, вдумчиво, с паузами, порой бо́льшими, чем «положено».

Во всем, что он говорил и делал, была какая-то з а д у ш е в н о с т ь – столь редкая в нашем все более и более ожесточающемся мире.

В физике есть понятие «теплоотдача». В сущности, вся жизнь Сергея Борисовича была теплоотдачей – совершенно естественной и бескорыстной. Посему и память о нем – с в е т л а.