В осмыслении феномена слова в литературоведческой науке существуют две противоположные тенденции. Во-первых, это идущий от структурно-семиотической естетики В. П. Григорьева и Ю. М. Лотмана взгляд на слово как на знак с его чисто условной связью плана выражения и плана содержания. Во-вторых, это утверждение непосредственной проявленности бытия в слове и самоценности слова. У истоков данной концепции стоит прежде всего А. А. Потебня. В своей работе «Эстетика и поэтика» он пишет: «Слово есть самая вещь, и это доказывается не столько филологической связью слов, обозначающих «слово» и «вещь», сколько распространенным на все слова верованием, что они обозначают сущность явлений. Слово, как сущность вещи, в молитве и заклятии, получает власть над природою… Таинственная связь слова и предмета не ограничивается одними священными словами заговоров: она остается при словах и в обыденной речи» (1, с.173). Данный строй мыслей повлиял на русскую религиозную философию, и прежде всего на П. А. Флоренского: «Слово есть самая реальность, словом высказываемая, не то чтобы дубль ее, рядом с ней поставленная копия, а именно она, самая реальность в своем нумерологическом самотождестве» (2, с.293). В дальнейшем развитии литературоведческой науки онтологическая тенденция проявляется двояким образом: с одной стороны, слово – проявление бытия как такового, в его философском понимании, и, с другой стороны, оно же – отдельное бытие, не сводимое ни на какое другое. Это раздвоение отчетливо проявляется при сопоставлении работ А. Ф. Лосева и Г. О. Винокура.

Полярность данных тенденций проявляется очень четко. Если слово – знак, то оно лишь отсылает к определенному содержанию, представляя собой некоторую условную конструкцию, и потому является орудием, средством, носит подчиненный характер. Если же слово – особого рода бытийная реальность, то оно – непосредственное проявление своего содержания, глубинное единство выражения и смысла, не средство, а самоценная духовная сущность, которая носит действенный, преобразующий характер.

В украинском литературоведении также проявляются вишеуказанные полярности: осмысление слова как знака реализуется в работах А. И. Белецкого, Ю. С. Лазевника, Т. И. Гундоровой концепция слова как отдельного эстетического бытия – в работах  М. Х. Коцюбинской,  Б. П. Иванюка,  Н. В. Костенко, А. А. Ткаченко, С. Б. Бураго.

Так, в статье «Человек, язык, культура: становление смысла» С. Б. Бураго рассматривает слово как онтологическую значимость, определяя его как связь между двумя мирами: «Слово всегда преодолевает мир видимый и обнаруживает положение человека как бы на грани мира видимого и мира иного. Иначе, все мы живем на грани разных измерений действительности» (3, с.4). Это высказывание перекликается с даваемым младшими символистами определением символа как связи между феноменальным и ноуменальным миром, однако С. Б. Бураго говорит не о слове поэтическом, а именно о языковом слове: «Язык не только указывает на существование мира за пределами его трех измерений и бесконечного однонаправленного времени…, но также и указывает на реальное существование положительной смысловой основы всего видимого и невидимого мира» (3, с.8). То есть, речь идет о символической, связующей природе слова как такового в его устремленности к тому Слову, которое «в начале было». В этом движении центральное место занимает личность, являясь носителем и создателем смысла и конкретного, и максимально всеобщего: «Высший смысл преобразует безначальность и «слепую текучесть» в воздух и свет, которые обусловливают возможность нашего физического и духовного бытия, и слово есть свидетельство и энергетическая сущность этой всеобщей сигнификации. Высший смысл, персонифицированный религиозным сознанием в Имени Божьем и соотнесенный с самими истоками данного нам мира, закономерно осознается прежде всего Словом во всех его энергетических, нравственных и творческих ипостасях одновременно. Осознание слова как единства высшего смысла и его персонификаций в Боге, как единства смысла и жизни, жизни и света, оказывается неизмеримо выше аристотелевского закона исключенного третьего, ибо исходит не от рассудка только, но от всего существа человека, вдохновенного истиной» (3,с.9). Таким образом, постулируется трансцендентная природа слова, которое, являясь «процессуальным и динамичным становлением смысла» (3, с.8), есть реальная обращенность бытия к человеческой личности.

В книге С. Б. Бураго «Мелодия стиха» проблема специфики поэтического слова рассматривается на широком философском и герменевтическом  фоне, исходя  из установления взаимных корреляций в триаде «мир-человек-язык». Поэтическое слово определяется С. Б. Бураго как «становление и коммуникативная реализация понимания и пересоздания человеком мира простой видимости на основе рационально-чувственного проникновения в сущность жизни и мироздания» (4, с.5).

Следует отметить, что, говоря о коммуникативной стороне слова, С. В. Бураго исходит из того, что «язык не есть некая отчужденная от человека и основанная на всеобщем договоре система знаков» (4, с.38). То есть, коммуникация в данном случае – не процесс передачи информации, скорее это общение, преодоление отдельности субъекта, открытие точки пересечения личностей, которые не являются отдельными замкнутыми монадами, а находятся во взаимоотношениях глубинной связи и взаимопроникновения.

Итак, слово, в трактовке С. Б. Бураго, – «непосредственная действительность мысли и чувства, то есть человеческого сознания» (4, с.38), «реализация живой деятельности человеческого сознания» (4, с.139). Эти характеристики прилагаются исследователем к слову языковому, поэтическое же слово связей со словом языковым не разрывает, ведь «язык… сам по себе обладает безусловной нравственно-эстетической природой» (4,с.40). Поэтическое слово определяется, в духе Г. О. Винокура, как «особый модус» языка: «Поэтическая речь есть определенный тип языка и сознания» (4, с.96). Поэтическое слово – это особая личностная реальность, однако не отдельная, а именно связующая, ведь именно в поэтическом слове, по мысли С. Б. Бураго, с наибольшей силой проявляется «духовная связь людей» (4, с.39). В поэтическом слове прежде всего концентрируется смысловая природа слова языкового: «…поэтическая речь есть наивысшая концентрация реализующегося в слове смысла» (4, с.345).

Главной отличительной чертой поэтического слова признается его «смыслообразующая музыкальность» (4, с.96). С. Б. Бураго исходит из «реальной значимости для общего смысла тембральной и динамической (в данном случае выраженной метром характеристики звучания стиха» (4, с.128). При этом поэтическое слово, в отличие от языкового, организовано именно со стороны звучания. Основой этой организации является рождающийся в процессе звучания смысл:

«Мелодия и создает смысл, и порождается смыслом» (4, с.165).

Более наглядной характеристикой звуковой организации стиха является мелодия: «Мелодия поэтической речи – это последовательное изменение силы и высоты ее звучания. Рассматривая звуки как «естественный ряд» нарастания высоты тона (= силы =звучности) от глухого взрывного до гласного, мы получаем возможность дать количественную характеристику полнозвучности речевого потока» (4, с.141). Выделив семь степеней звучности, исследователь получает возможность количественного определения звучности конкретного стиха (как среднего арифметического составляющих его звуков), и показателя звучности стихотворения (как среднего арифметического составляющих его стихов), и в процессе анализа связать все эти характеристики со становлением смысла.

Конечно, утверждение смысловой значимости звука, связи значения и звучания – одна из интуиций поэзии и постулат литературоведческой науки, это утверждение вытекает, в частности, из концепции слова А. А. Потебни, и в серебряном веке продолжается теорией звукообраза А. Белого. Безусловная заслуга С. Б. Бураго в том, что он придал этим во многом интуитивным поискам наглядно-графический характер, создал возможность убедиться в смысловой закономерности движения звучности стиха на основе подсчета (что-то аналогичное ритму прозы). Но с другой стороны, сама эта наглядность порождает некоторые сомнения.

Прежде всего – показатель звучности слов, составляющих стих, конечно, является важным, но ведь не единственным. Столь же важными, по-видимому, являются и метрические модуляции, не говоря уже о смысловых акцентах на отдельных словах (слово как бы «тонет» в потоке звучности).

Кроме  того,  свойство  художественности  представляется, в трактовке С. Б. Бураго, как бы некоей презумпцией, предшествующей тесту («в тексте, где есть глубина и яркость, мелодия стиха полна смысла и значения» (33,с.168)). И если исследователь находит в тексте «глубину и яркость», то он и сумеет интерпретировать его мелодическую организацию таким образом, чтобы она оказалась «полна смысла и значения», все зависит от искусства интерпретатора. Кроме того, качество поэтичности слова все-таки не есть нечто статичное, раз и навсегда определенное, так же, по-видимому, обстоит дело с соотношением звучания и семантики, С. Б. Бураго же совершенно одинаково анализирует и стихи А. С. Пушкина, и стихи Ф. Гарсия-Лорки.

И самая главная проблема. С. Б. Бураго постоянно подчеркивает: мелодия «нерасторжима с эмоционально-смысловой сущностью поэзии, и ее выявление и анализ приобретает смысл исключительно в непосредственной связи с семантикой текста» (4, с.152). Но «непосредственная связь» не есть связь прямая, которую С. Б. Бураго постулирует между значением и звучанием («Открытый трагизм этих строк обуславливает их высокое звучание» (4, с.174); «Повышение звучности обусловлено, на наш взгляд, появлением в стихотворении живой картины – тризны по еще живущему человеку» (4, с.174); «…высокий уровень звучания соответствует эмоциональной открытости, низкий – эмоциональной сдавленности, средний – наиболее важен с тематической точки зрения» (4, с.226)). Связь между звуком и семантикой все-таки, по-видимому, является более сложной и многоуровневой, не говоря уже о том, что утверждаемые исследователем закономерности связи звучности и пафоса, звучности и жанра нуждаются в более серьезных обоснованиях и подсчетах.

В целом же нужно сказать, что концепция мелодии поэтического слова является безусловно плодотворной попыткой осмысления единства его звуковой организации и семантики.

ЛИТЕРАТУРА.

  1. Потебня А. А. Эстетика и поэтика. – М., 1976. – 614с.
  2. Флоренский П. А. Имеславие как философская предпосылка // Флорен ский П. А. У водоразделов мысли. – М., 1990. – Т. – С.281 – 338.
  3. Бураго С. Б. Человек, язык, культура: становление смысла // Язык и культура. – К., 1992, – С.3 – Бураго С. Б. Мелодия стиха. (Мир. Человек. Язык. Поэзия). – К.,1999. – 350с.