«Белой акации гроздья душистые…» – думаю, в Киеве найдётся немало людей моего поколения, в чьём сердце строки этого позднего романса отозвались памятью о чём-то заповедном – невоплощённом, ушедшем и всё-таки живом. Пытаясь разобраться в собственных истоках этого трепетного чувства, вспоминаю, однако, не Киев, а тёплую и сонную Ольгиевскую улицу в Одессе, где я, тогда девочка-подросток, лечилась в знаменитой глазной клинике профессора Кальфы. Мне было тринадцать лет, за окном набирала силу страстная черноморская весна, цвела акация. Её терпкий, сладко-тревожный запах означал для меня наступление новой, доселе неведомой поры жизни.

Много лет спустя этот же запах настиг меня в скором поезде, уносящим в Крым шальную компанию киевских гуманитариев – философов, филологов, культурологов – на ни для кого из них, в сущности, не обязательный, словно прихотью затейницы-судьбы дарованный им для развлечения и общения семинар общества «Мир через культуру». Был конец 80-х, самое начало мая. В нашем купе царили теснота и веселье. Сергей Борисович Крымский развлекал академических дам изящными шутками и анекдотами, запас которых был у него неисчерпаем. Нечто подобное происходило и в других купе вагона, половина обитателей которого принадлежала к той же семинарской компании.

В какой-то момент я вышла в коридор. Как хорошо, как тихо и солнечно! Жарко… Подойдя к окну, я по неискоренимой студенческой привычке повисла на нём, пытаясь его открыть. Где там! Вагон был новый, окна так просто не открывались. Вдруг из-за моих плеч сильные руки легко опустили стекло чуть не до половины. Я обернулась поблагодарить нежданного помощника, но в этот миг нас накрыл ворвавшийся с ветром мощный, звучащий как ликующие серебряные трубы запах цветущих деревьев – да-да, запах акации. Говорить спасибо уже не было смысла. Предвестие лета, тепла и радости соткало вокруг нас свою золотую сеть, и мы, думается, почувствовали это одновременно.

  • Лето идёт к нам. – негромко сказал подошедший, и я, не задумываясь, отзывом на пароль, продолжила:
  • Скоро завьётся плющ…

Мы заговорили друг с другом так, словно продолжали давно начатый разговор: о южном солнце, о морском ветре; мы дивились тому, что вот ведь для нас обоих не существует понятия слишком сильной жары, бывает только тепло и очень тепло, и это замечательно, когда – очень…

Мимолётные впечатления, смешные подробности вчерашнего дня, обрывки далёких детских воспоминаний, в чём-то удивительно схожих, словно золотые солнечные блики мелькали в нашем разговоре, и казалось, не было у него начала и не будет конца. Главным же, что держало его на ветру и несло в упругую даль, был, конечно же, дерзкий, всепроникающий запах акации, льющийся из открытого окна весёлого вакационного поезда, стремительно бегущего на Юг…

  • А, здравствуйте, Сергей Борисович! Вы тоже на семинар? Какая удача!..

Мой муж Виктор неслышно подошёл к нам, увлечённым беседой, и позвал меня в купе, где как раз начиналась пора чаепития.

  • А я и не знал, что вы с Сергеем Борисовичем Бураго так хорошо знакомы, – сказал он мне несколько минут спустя. – Вы так славно беседовали, просто не хотелось вам мешать. И потом этот дивный запах, как волшебство…
  • Да, волшебство, – только и могла ответить я. – А кто такой Бураго?

Всю оставшуюся дорогу Виктор рассказывал мне о Сергее Борисовиче Бураго: какой это яркий, замечательный, творческий человек.

Вот так и состоялось наше знакомство – овеянное томительным южным запахом, прилетевшим к нам откуда-то из ранней юности, поры, когда особенно остро чувствуешь волнующую прелесть мира.

Семинар наш был долгим и, как и следовало ожидать, необременительным. В его прихотливом хронотопе мы несколько раз пересекались с Сергеем Борисовичем, но эти встречи как-то не оставили следа; волшебство, увы, не повторялось.

Домой мы возвращались порознь. Тёмным жарким вечером мы с Виктором стояли у открытого окна, запах акации вновь настиг нас – настиг и пронёсся мимо, как встречный экспресс, в наступившую ночь. Но Сергей Борисович снова был с нами.

С той поры в Киеве мы виделись довольно часто. Молодой пытливый взгляд Сергея Борисовича в своеобразном, но убедительном сочетании с немыслимо роскошной, театрально-сказочной его бородой со временем стал для меня привычным. Помню наши обычно короткие, но сердечные беседы и на пахнущих июньским теплом, чебрецом и мятой днепровских берегах, куда Сергей Борисович неизменно приглашал участников конференций «Язык и культура», и в вестибюле словно бы выплывающего из зимних сумерек здания Дома актёра, на пороге которого он столь же неизменно встречал посетителей своего «Коллегиума». И всюду, всюду, как бы на полях любых наших встреч, в их молчаливом затакте, мне напоминал о себе тот давний, ни с чем не сравнимый и всегда узнаваемый запах – символ взаимной приязни и душевного родства.

Человеческие утраты принципиально неизбывны. Время смягчает их боль, но не может избавить нас от самой тоски по дорогому для нас человеку, до конца заглушить жажду его присутствия. И вот, по законам незримого мира, самые дорогие и необходимые люди всё же возвращаются к нам – в слове, в звуке, в цвете, в каких-то неуловимых оттенках бытия. В запахе.

Вот и ещё одну зиму мы пережили. Вновь над нами тёплое солнце. «…Лето идёт к нам, на балконе завьётся плющ…» Скоро оживут, распустятся белые гроздья акации, и мы вдохнём её колдовской запах…

Какая бы погода ни стояла на дворе.