СКВИРА Н.М. ТАК В ЧЕМ ЖЕ ПРАВДА ГОГОЛЯ? (ПО РОМАНУ В. ШАРОВА «ВОЗВРАЩЕНИЕ В ЕГИПЕТ»)

в спорах о Гоголе, которого одни считали самозванцем, антихристом, чертом, другие новоявленным спасителем, все наши метания и сомнения – и то, что разобраться невозможно, невозможно сказать, кто прав, а кто нет, лучшее свидетельство, что в последние времена обманутся многие и многие.

В. Шаров. Возвращение в Египет 

«Прочитал психоаналитиков Ермакова и Сегалова, прочитал Розанова, Мережковского, других и теперь думаю, что продолжать “Мертвые душиˮ не надо. То время прошло и уже не вернется. Возможно, оно кончилось еще при Гоголе, посему он и не дописал поэму. В любом случае жизнь Ник. Вас. сейчас занимает нас больше им написаного» [9, с. 91], – именно так аргументирует свои сомнения относительно дописывания поэмы Гоголя главный герой романа Владимира Шарова «Возвращение в Египет».

И действительно: внимательному читателю на страницах произведения открываются грани жизнетворчества Николая Гоголя, увиденные, прежде всего, сквозь рецепционный окуляр автора, который, словно через лупу, подчеркивает фигуру великого творца, освещает его мессианство, особенности художественной эстетики, тайные страсти и т. п.

По природе писатель был актером, убеждены герои: «Без этого Гоголь просто не мог жить и, надолго застряв в одних и тех же декорациях, заболевал… И вот однажды, не имея больше сил терпеть, он срывался с места, уезжал, бежал куда глаза глядят» [9, с. 124]. Дядя главного героя отмечает, что Гоголь обладал театральным даром пересмешничества: «Он ждал восторгов легкости, изяществу своей игры, умению менять маски, а встретил злобу» [9, с. 96].

Мессианская волна, «апостольський проект» (П. Михед) писателя также актуализированы в размышлениях героев: «Мысль явиться Спасителем давно его (Гоголя. – Н. С.) привлекала. Он много думал, просеивал, отбирал слова, рисовал мизансцены. Строил все так, чтобы каждый уверовал, не усомнился даже он сам. Не забыл и главного, то есть финала, знал, что из этой роли уже не выйти» [9, с. 96]. Тем не менее все же эти полярные характеристики отнюдь не помогают читателю уловить константную суть Гоголя как человека и творца: «…Читая его, мы болели, затем начинали принимать, что в том, что он пишет, много правды, уже готовы были засучить рукава, чтобы исправить неприглядное, постыдное, привести отечество, так сказать, в божеский вид – и тут он вдруг объявлял, что речь, что в “Ревизореˮ, что в “Мертвых душахˮ идет не о России, а о его собственной измученной, мятущейся душе» [9, с. 110]. И правда, как можно понять то, что пересмешник вдруг перевоплощается в святошу? Переломным моментом стали «Выбранные места», после которых Гоголь уже «не был прежним» [9, с. 111]. К тому же перед смертью Господь, «чтобы сподручнее было подняться в Райские кущи, будто праведнику, спускает ему с Небес лестницу Иакова» [9, с. 111]. А объясняется это только тем, что правда Гоголя «иная, она не человеческого – Божественного разумения, из той сферы, куда обыкновенному смертному вход заказан» [9, с. 112].

Гоголь является своеобразным разрушителем, как и его персонажи, которые «говорили, делали нечто, что напрочь ломало наше миропонимание» [9, с. 97]. Крах писателя герои видят в его намерении соединить несоединимое: «Гоголь играл словами, в святая святых, на алтаре мешал Божественное с тварным, оттого все и посыпалось. Занавес так разорвало, что не сшить, не залатать – как с этим жить, никто не знал» [9, с. 96].

Несомненно, что обращение в религию каждого отдельного писателя, как и каждого отдельного человека, является достаточно индивидуальным и неповторимым путем. У Гоголя он наполняется еще и признаками мученической трагедии, которая заключалась в откровенном желании соединить несоединимое – литературу и религию. Как отмечает Е. Анненкова: «Религиозное и литературное представали в гоголевском сознании в единстве, но не в том естественном единстве, которое могло быть свойственно предыдущим векам, когда религиозное мироощущение было всеобщим и потому органичным, а в единстве искомом, ощущаемом как потребность и потому оказывающемся в новом историческом контексте неизбежно более сложным, во многом драматическим» [1, с. 99].

В письме к В. Жуковскому от 26 июня 1842 г. Гоголь писал: «Чище горнего снега и светлей небес должна быть душа моя, и тогда только я приду в силы начать подвиги и великое поприще, тогда только разрешится загадка моего существования» [5, XII, c. 69)]. О перерождении своей души и всей России заботился писатель. По его мнению, лишь руководствуясь вечными евангельскими истинами, можно преобразить мир. Свой собственный опыт, все душевные сдвиги он проецировал на творчество. Сжигание второго тома в таком понимании могло бы толковаться как продолжение усовершенствования и недостижимость идеала, неполноценность художественного убеждения в силу уже существующего авторитетного библейского слова. Вот почему герои отвергают упреки относительно самозванства Гоголя, вновь апеллируя к Богу как справедливому Судье: «Раз Господь обелил, принял, ты не самозванец!» [9, c. 99].

Важное место в фабуле романа имеют размышления героев о роли Рима в жизни писателя: «без Рима помочь нам он не сможет» [9, c. 109] – этот факт, соответственно, оставил след и в его творчестве: «Добавь сюда его близкую дружбу с ксендзами Петром Семененко и Иеронимом Кайсевичем, а также с перешедшей в католичество Зинаидой Волконской, упорные слухи и о самом Гоголе, что он давно тайный католик, но над всем – что вместо настоящей России он писал и пишет на нее лишь недобрые шаржи; напротив, стоит зайти речи о Риме, Италии, его слог разом делается нежным и сентиментальным» [9, c. 110]. Да и Рим для Гоголя, по мысли собеседников, «и кулисы, и гримерная», где он и отдыхал, и выбирал новую роль, которую воплощал, возвращаясь в Россию [9, c. 124].

Современное гоголеведение изобилует исследованиями, в которых подчеркивается как православность писателя, так и выясняются вопросы его отношения к католицизму, протестантизму (например, поводом к подобным умовыводам служит, среди прочего, и письмо Гоголя С. Шевыреву от 11 февраля 1847 г.: «…Я пришел ко Христу скорее протестантским, чем католическим путем» [5, XIII, c. 214)]) [2]. О первом свидетельствует не только его стиль жизни, но и творчество. Анализируя же факт знакомства Гоголя с И. Кайсевичем, П. Семененко и З. Волконской, которые стремились к обращению автора «Мертвых душ» в католицизм, И. Виноградов пишет: «…можно предположить, что на сближение писатель шел главным образом для изучения новых знакомых, тем более что проповедуемые ими идеи польского мессианства, возрождения “рыцарской” Польши внешне напоминали собственные устремления Гоголя к духовному преображению России, его веру в то, что всякий русский человек способен вдруг “поступить в рыцарство”» [4, c. 35]. О бесполезности усилий новых друзей говорит тот факт, что для исповеди И. Виельгорского Гоголь приводит именно православного священника [10, c. 190]. Что касается увлечения писателя Римом, католическими храмами и богослужениями, которые он часто посещал, по нашему мнению, стоит прислушаться к мнению Е. Анненковой. Исследователь отмечает, что Гоголя католицизм привлекал как «та ветвь христианства, которая сыграла плодотворную для Европы роль», а одна из причин его неприятия в 40-е годы – «неудовлетворенность эстетической природой литературного слова», бессильного в пробуждении человеческой природы [7, c. 48].

О видении Гоголем смысла религии, а именно признании христоцентризма, что кое в чем является общим знаменателем для православия и католицизма, говорит его письмо матери из Рима от 22 декабря 1837 г.: «Потому что как религия наша, так и католическая – совершенно одно и то же, и потому совершенно нет надобности переменять одну на другую. Та и другая истинна. Та и другая признают одного и того же Спасителя нашего, одну и ту же божественную мудрость, посетившую некогда нашу землю, претерпевшую последнее унижение на ней, для того, чтобы возвысить выше нашу душу и устремить ее к небу» [5, XI, c. 118–119)]. Поэтому, безусловно, следует учитывать и стремление писателя к познанию Истины вне рамок конфессионализма, в сфере Духа-Универсума, «религии от искусства» [6, c. 306–322].

На страницах романа в высказываниях героев раскрываются не только позитивы Гоголя, но и так называемые несовершенства его натуры, тайные влечения: намерение получить место воспитателя наследника престола Александра II, обжорство, отсутствие интереса к женщинам, подозрения в исповедовании католицизма, в участии секты и вере в то, что в нем воплотился Христос, и т. п. Главный герой резюмирует: «Людей, плохо относящихся к Гоголю, было немало, но Розанова и Мережковского мать выделяла, считала их дурные слова о Николае Васильевиче мерзким, подлым предательством» [9, c. 170].

Носитель мессианской истины, ищущий пути к национальному возрождению – таким видится Гоголь в произведении Шарова. В книге прочерчен исторический крах основ послереволюционной безысходности, приравнивающейся к восхождению в ад, к «возвращению в Египет». История «разворачивает» веру, истолковывает ее, утверждает Кормчий: «Вне истории, вне пути из Египта в Землю Обетованную вера, будто дождь в пустыне, сразу уходит в песок. В этом и есть смысл жизни человека. Он примеряет на себя все добро и все зло, какие есть в мире, испытывает их и платит полную цену» [9, c. 551]. Роман символичен, вот почему так часто в его текстуре проявляется образ палиндрома и слόва, без которого преображение становится невозможным: «Древние греки писали на своих памятниках палиндромные эпитафии. Вдобавок врезали в могильную плиту чашу. Дождевая вода, наполнив ее, отражала, еще раз двоила надпись. Смерть есть разрушение и хаос. В вечном мире бал правит симметрия» [9, c. 370], «Будущее за языком палиндрома» [9, c. 374]; «По греховной природе человеку не дано узреть Бога и остаться жить. Оттого Господь является ему или в облаке, или в слове» [9, c. 373].

Создавая образ «честного чиновника великого Божьего государства», Гоголь, по мысли Блоцкого, уверен, что никто не спасется без настоящего и преданного своему делу проводника, который поведет дорогой добрых дел, покаяния и молитвы [9, c. 141]. Избранным же народом для писателя становится каждый, кто готов обратиться к Богу [9, c. 420], поэтому и в «Выбранных местах», и в продолжении «Мертвых душ» Гоголь «готов был доказывать, что русские Чистилище и Рай устроены так, что помещики есть необходимый, обязательный элемент спасительной конструкции» [9, c. 426].

Дядя Валентин, реставрируя музей в Хивах, сделал эскизы для колонн, которые должны были стать вырезанным на дереве «сводом свершений человеческого духа» [9, c. 183]. Среди фигур Авраама, Моисея, Христа, Мухаммеда есть также Гоголь: «Он в расстегнутой шинели. Полы ее отклячены ветром… В уста Гоголя вложены следующие слова (кажется, из письма): “…верь в Бога и двигайся впередˮ» [9, c. 184]. Отметим, что приведенные слова действительно находим в письме Гоголя к П. Плетневу от 20 октября 1846 г., в котором первый советует: «Как кремень, крепись, верь в Бога и двигайся вперед – и всё тебе уступит!» [5, XIII, c. 113].

И как же предлагает Гоголь возродить общество? Первый путь – самосовершенствование: сначала нырнуть в пропасть зла (первый том «Мертвых душ»), а затем подняться вверх, к Богу, с помощью упорного труда над собой, через Чистилище в Рай: «На этой очень опасной тропе Гоголь был готов стать нашим проводником, сначала Вергилием, потом, когда грех, как короста, начнет опадать с душ, – и Беатриче» [9, c. 426–427]. Второй путь – Исход: «Уйти, бежать, не оглядываясь, как Лот с семейством из Содома. И дальше в Земле Обетованной под страхом смертной казни никогда не мешать божественное с тварным. Зло сильнее добра, одна его ложка, как деготь, губит бочку меда. Разрыв должен быть окончательным и бесповоротным» [9, c. 427]. С этим дискутирует дядя Святослав: «У Гоголя вся Россия избранна, и для спасения нет нужды в Исходе. Она Египет, пока забыли о Боге; но едва вспомним – снова Земля Обетованная… Наш путь ясен. Решительно, бесповоротно изгоняем зло за море, после чего земля, орошаемая Нилом, сама собой становится Богоугодной» [9, c. 662].Текст Шарова исполнен глубоких размышлений героев на данную тему. Так, «Святослав считает христианство исходом веры из Земли Обетованной, ее возвращением в Египет» [9, c. 552], дядя Евгений уверен, что «египетское рабство – в нас самих, потому и не дано от него убежать… Твердим, что едем в Землю Обетованную, а по пути, будто недобрый пахарь, засеиваем злом города и веси…» [9, c. 658] и др.

Исход из Египта, возвращение или блуждание – выбор героев и одновременно предначертанность: «…В доме Муразова Чичиков впервые запишет в дневнике, что для любого, кого избрал Господь, все равно, человек это или народ, сорок лет блуждания по пустыне неизбежны. Это то испытание, тот путь, не преодолев который, вернуться к Отцу Небесному нельзя» [9, c. 274]. Возвращение же возможно только после обращения на путь Истины в результате соблюдения заповедей Божиих: «Каждый шаг ко Всевышнему должен стать для человека испытанием, даться ему трудом, потом, кровью… потому что мир так устроен, что человек, не идущий к Богу, есть правильная, законная добыча антихриста» [9, c. 275–276]; «Все мы блуждаем, влекомые нашим сердцем и глазами, а единственное, что способно вести человека правильной дорогой, – заповеди Господни» [9, c. 277].

Вне внимания Шарова не остаются также мистические вещи, которые буквально стали не только ореолом жизнетворчества Гоголя, но и происходили после его смерти. В частности, речь идет о страхе писателя быть похороненным в состоянии летаргического сна, о его перезахоронении, о скелете без головы и т. п. Из рассказа Коли узнаем, что родственник Владислав, «человек странный и нелюдимый», каждую ночь посещал Даниловское кладбище и разговаривал с Гоголем через медные трубки для дыхания, вставленные в гранитную плиту. Автор «Мертвых душ» якобы диктовал ему вторую и третью части поэмы.

Этот фрагмент текста перекликается со свидетельствами инженера-изобретателя и литературоведа С. М. Соловьева, который «сообщил также следующую интересную подробность: непосредственно из обложенной досками ямы наверх к надгробию вели две массивных полых трубки из красной меди, извлеченных при вскрытии погребения и ока­завшихся, таким образом, главной находкой комиссии. Он лично держал их в руках и внимательно осматривал; трубки были толстостенные, с диаметром внутреннего отверстия около 3-4 сантиметров, посередине делали колено-изгиб. Теми из присутствовавших, кто хорошо разбирался в технике, было высказано предположение, что предназначались они не просто для дыхания в случае, если уснувший летаргическим сном человек внезапно проснется под землей, но еще и для того, чтобы он смог дать о себе знать наверх, позвать на помощь, – большая толщина их стенок вызвана стремле­нием избежать поглощения звукового сигнала плотной мас­сой почвы» [8, c. 109].

Шаров, словно продолжая тему Мережковского «Гоголь и черт», не единожды поднимает ее в романе. В частности, автор создает образ монаха, считающего, что Гоголь боролся с чертовщиной и осознал, что ослабить ее силу можно лишь выведением нечистых на свет Божий. И все же, по мысли монаха, благодаря таланту классика бесы размножились, проникли в души людские.

В романе также проводятся параллели между «немой сценой» гоголевского «Ревизора» и «Явлением Христа народу» Г. Иванова: «…В центре композиции Образ Всевышнего, одесную от Него “Явление Христа народуˮ Иванова – тот же Исход, начало откровения Господа человеку. Ошую “немая сценаˮ другого исторического живописца Гоголя – конец человеческой истории: люди, спасать которых поздно» [9, c. 153–154]. Блоцкий считает, что Гоголь в Развязке «Ревизора» «нащупал», что нужно сделать, чтобы помочь грешному человечеству придти ко Христу. Также подчеркивается тождественность цели завершения «Явления Христа народу», «Выбранных мест», второй и третьей частей «Мертвых душ» авторами, которые «верили, что едва то, что они делают, будет завершено, откроется людям, в их душах произведет такую работу, что Второе пришествие окажется на расстоянии вытянутой руки».

Так называемые фатальные совпадения герои замечают и в судьбах обоих творцов: занятость одним делом в конце жизни; продолжительность работы (Гоголь писал продолжение поэмы 10 лет, Иванов трудился над своим детищем почти 30); неспособность завершить начатое; оба считали, что работать можно лишь в Риме; вернувшись на Родину, они вскоре покинули здешний мир; обстоятельства смерти каждого и т. д. Дядя Валентин уверен, что на картине Иванова не «Явление Христа», а Второе Его пришествие и Страшный суд [9, c. 475].

Шаров касается также темы творческих отношений Гоголя и Достоевского: «В русской литературе есть два великих неоконченных романа – “Мертвые душиˮ Гоголя и “Братья Карамазовыˮ Достоевского. Известно также, что Достоевский поначалу много подражал Гоголю, на бумаге едва ли не полностью от него зависел, позднее стал этим тяготиться и, чтобы вернее рассчитаться с прошлым, вывел Гоголя во вполне издевательском Фоме Опискине» [9, c. 317]. По мысли автора, и Чичиков, и Алеша Карамазов «по всем законам Божеским и человеческим однажды должны сойтись. Это не просто вернет смысл, оправдает те три четверти века русской истории, когда люди, пережив духовное возрождение, как бы выпали из гнезда привычной жизни» [9, c. 318]. Согласно версии Шарова, пути «нового Чичикова» и Алеши объединяют в себе 2 начала: бунтарское и духовное.

Нетрудно заметить, что ткань романа «Возвращение в Египет» насыщена фактовыми совпадениями с жизнетворчеством Гоголя. Например: «Гоголь по полдня и больше лежит на бортике древнего акведука, который примыкает к стене виллы Волконских и служит ей как бы террасой. Глаза прикрыты, веки, все лицо от солнца ярко-красные, уже обгорели, но ему все равно. Иногда кажется, что он дремлет, но нет, ноздри раздуваются, их крылья ходят, как жабры больших рыб…» [9, c. 74] (ср. «На даче княгини З. Волконской, упиравшейся в старый римский водопровод, который служил ей террасой, он ложился спиной на аркаду богатых, как называл древних римлян, и по полусуткам смотрел в голубое небо, на мертвую и великолепную римскую Кампанью. Так точно было и в Тиволи, в густой растительности, окружающей его каскателли; он садился где-нибудь в чаще, упирал зоркие, недвижные глаза в темную зелень, купами сбегавшую по скалам, и оставался недвижимым целые часы, с воспаленными щеками») [3, c. 258] или «Гоголь был известен немалым обжорством: посмотри, с каким раблезианством, в то же время знанием сути во втором томе «Мертвых душ» он описывает обед у Петуха, любил во время застолья рассказывать сальные анекдоты, причем все отмечают, что делал это с исключительным сладострастием. В то же время в нем многие замечали какую-то темную насильственную бесплотность. С юности он не проявлял ни малейшего интереса к женщинам, однако это казалось не добровольным выбором, скорее принуждением, обреченностью. Умильной назойливостью речей, проповедей, стремлением всем понравиться и всем угодить, всех простить и перед всеми покаяться он явственно напоминал скопческого пророка» [9, c. 112].

Шаров ко всему умело привлекает фрагменты гоголевских писем, выражений с указанием источника, что не только подчеркивает эрудицию автора, но и одухотворяет «новую» реальность, подкрепляя ее зафиксированным фактом: «Где-то у Николая Васильевича прочитал: “Только то и выходило хорошо, что было взято из действительности, воображением не подарено мне ничего стоящегоˮ» [9, c. 104]; «Иногда кажется, что и самому Гоголю, и тем, кого он пишет, хорошо лишь в дороге. В пути все плохое отпускает, отстает, не успевает вскочить на запятки. В дороге он делался тих и покоен…» [9, c. 85] (ср. «…дорога по нашим открытым степям тотчас сделала надо мною чудо. Свежесть, бодрость взялась такая, какой я никогда не чувствовал», – писал Гоголь М. Погодину) [3, c. 242].

Благодаря беседам дяди Петра, дяди Артемия, дяди Ференца читатель улавливает нюансы гоголевской стилистики и подтекста произведений: «Что краски, что нарезка текста у Гоголя контрастны. Его ойкумена – пограничные состояния, стыки и временные зазоры. Территория, где сходятся жизнь и смерть, сходит с ума еще вчера обычный человек. Где то ли грех из последних сил борется с праведностью, то ли праведность с грехом…» [9, c. 79]; «Его (Гоголя. – Н. С.) любимым приемом было наложение на обычную вялотекущую жизнь чужой, но удобной для счета сетки… В пьесе это ревизия, в “Мертвых душахˮ – ревизские сказки. В повести “Носˮ два календаря – григорианский и юлианский с Христом, который то ли уже явился в мир, принял, спасая человека, крестную муку, то ли до сих пор как тонули, так и тонем в грехе» [9, c. 80].

Комичность, по мнению героев, – фундамент гоголевского универсума: «Гоголю естественнее строить мир не на человеческой ловкости, а на чуде. Ты с пустым карманом, голодный, холодный, застрял в какой-то дыре, и вдруг, по повелению свыше, – общий морок. Тебя принимают черт знает за кого, везде зовут, всюду любят, а уж добро наши египтяне несут просто мешками. По этим правилам живет весь гоголевский мир, единственный его закон – не засиживайся, вовремя уноси ноги» [9, c. 83–84]. Комичность как такова не противоречит духовности, а органично вплетается в нее в романе Шарова, что еще раз акцентирует глубину гения Гоголя.

Корреспонденты дискутируют на страницах романа, и читателю классик видится то пастырем: «Жизнь Гоголя – вечное блуждание по аду. Описания нечистой силы этнографически безупречны. Знание тамошних ходов и выходов тоже выше всяких похвал. Оттого он и уверился, что сумеет вывести народ из бездны» [9, c. 81], то потерпевшим крах: «Гоголь в деталях умел изобразить ад, Рай же ему не удался. Это свидетельство, что дорогу в преисподнюю он знал, а вот как из нее спастись – вряд ли» [9, c. 82]. Так или иначе, неизменной ли является роль Спасителя, которую примерял на себя Гоголь?

Щекотливая тема последних лет жизни писателя подробно раскрывается в романе. К примеру, дядя Петр склонен считать, что «в любом случае неудача Гоголя со второй и третьей частью “Мертвых душˮ дала нашей литературе и нашему воображению больше, чем “Шинельˮ. Не умея написать Небесного Иерусалима, Гоголь пятнадцать лет бился в глухую стену, а когда понял, что дороги в Рай не знает, умер от отчаяния. Это был приговор не только лично ему, но и всей нашей вере, смириться с ним никто не мог» [9, c. 329]; «Если бы ему было дано изменить мир, справить в соответствии с собственными вкусами и представлениями, я уверен, он бы ушел от жесткости письма, сохранил бы лишь медленное, от природы плавное, а кроме того, неотменяемое право одуматься, повернуть обратно. Его отказ принимать пищу и тихое угасание, как отчаянный страх быть погребенным заживо, – отсюда» [9, c. 80]. Обобщающий «приговор» о призвании писателя звучит из уст героя: «Думаю, у каждой культуры есть люди и идеи, против которых она беззащитна, не имеет к ним иммунитета» [9, c. 97].

В книге акцентировано, что современное человечество является брошенным в пустыне. На его мольбы уже никто не откликнется, ведь оно забыло Бога: «В “Ревизореˮ со страстью, а после “Мертвых душˮ лишь с недоумением понимаем, что утратили вкус к жизни. Не радуют ни чины, ни адюльтер, ни взятки. Раньше мы относились к себе серьезно, что бы ни было, знали – мы избраны Богом и земля наша Святая. То есть умели отделить божественное от тварного, никогда одно с другим не мешали. А тут Бог будто привел в пустыню и бросил. Теперь кто мы, куда шли, зачем, и спросить не у кого» [9, c. 97]. И именно гоголевские уста способны изречь пророческую истину, так как «нет сомнений, самому Гоголю замысел провидения насчет России был полностью открыт, но Николай Васильевич счел, что мы, как и раньше, всё, что идет от него, истолкуем превратно, исказим до неузнаваемости. Что, что бы он ни сказал, ненависти, злобы будет только больше и больше. В итоге, как Моисей разбил скрижали Завета, он сжег уже положенную на бумагу вторую часть поэмы» [9, c. 115] (сравним с признанием Гоголя о сожжении продолжения «Мертвых душ»: «Появленье второго тома в том виде, в каком он был, произвело бы скорее вред, нежели пользу <…> Нет, бывает время, когда нельзя иначе устремить общество или даже все поколенье к прекрасному, пока не покажешь всю глубину его настоящей мерзости; бывает время, что даже вовсе не следует говорить о высоком и прекрасном, не показавши тут же ясно, как день, путей и дорог к нему для всякого. Последнее обстоятельство было мало и слабо развито во втором томе “Мертвых душˮ, а оно должно было быть едва ли не главное; а потому он и сожжен <…> Создал меня Бог и не скрыл от меня назначенья моего. Рожден я вовсе не затем, чтобы произвести эпоху в области литературной. Дело мое проще и ближе: дело мое есть то, о котором прежде всего должен подумать всяк человек, не только один я. Дело мое – душа и прочное дело жизни» [5, VIII, c. 298–299)]). Вот почему, утверждается в романе, перед правдой Гоголя «наша правда должна склониться, как посохи жрецов перед посохом Моисея» [9, c. 143].

Литература

  1. Анненкова Е. Православие в историко-культурной концепции А. С. Хомякова и в творческом сознании Н. В. Гоголя // Вопросы литературы. – М., 1991. – № 8. – С. 89–105.
  2. Анненкова Е. Православие в историко-культурной концепции А. С. Хомякова и в творческом сознании Н. В. Гоголя // Вопросы литературы. – М., 1991. – № 8. – С. 89–105; Анненкова Е. И. Католицизм в системе воззрений Н. В. Гоголя // Гоголь: материалы и исследования. – М.: Наследие, 1995. – С. 22–49; Виноградов И. «Тарас Бульба» и отношение Н. В. Гоголя к католицизму (к изучению вопроса) // Гоголезнавчі студії. – Вип. 2. – Ніжин, 1997. – С. 31–47; Воропаев В. Духом схимник сокрушенный… Жизнь и творчество Гоголя в свете Православия. – М.: Моск. рабочий, 1994. – 159 с.; Давыдов А. П. Душа Гоголя. Опыт социокультурного анализа. – М.: Новый хронограф; АИРО-XXI, 2008. – 264 с.; Моторин А. В. Духовные противоречия Гоголя. – Великий Новгород: Новгор. госунив-т, 1999. – 116 с.
  3. Вересаев В. В. Гоголь в жизни: Систематический свод подлинных свидетельств современников. – М.; Л.: Academia, 1933. – 529 с.
  4. Виноградов И. «Тарас Бульба» и отношение Н. В. Гоголя к католицизму (к изучению вопроса) // Гоголезнавчі студії. – Вип. 2. – Ніжин, 1997. – С. 31–47.
  5. Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений в 14 т. – М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1937–1952.
  6. Дмитриева Е. Е. Гоголь в западно-европейском контексте: между языками и культурами. – М.: ИМЛИ РАН, 2011. – C. 306–322.
  7. Мочульский К. В. Духовный путь Гоголя. – Париж: УМСА-Press, 1976. – 64 с.
  8. Носов В. Д. «Ключ» к Гоголю. Опыт художественного чтения. – Лондон, 1985. – 139 с.
  9. Шаров Владимир. Возвращение в Египет: [роман в письмах]. – М.: АСТ, 2013. – 759 с.
  10.  Шенрок В. И. Материалы для биографии Гоголя. – М., 1896. – Т. 3. – 392 с.
2018-08-21T16:21:35+00:00