Л. Н. Грабовская

Светлой памяти моего мужа Сережи Бураго

 Взглянула мельком на часы. Ровно полночь. Медленно сажусь за письменный стол. Неяркий свет матовой настольной лампы, верно служившей тебе столько лет ночью и днем, освещает с обеих сторон и прямо передо мной взгромоздившиеся ряды книг. Перед иконами, тут же на столе, маленький бронзовый подсвечник с двумя свечами, нежно-лиловые застывшие веточки вереска. И чуть выше над столом, на книжных полках, в окружении лиц друзей и родных, смотрящих с обложек книг и фотографий, твой портрет, запечатлевший добрую, знакомую улыбку, с едва уловимой тенью сожаления в уголках рта, и искрящийся теплый свет, льющийся из усталых, прищуренных глаз твоих.

Здравствуй, любимый…

Я осмелилась писать тебе, может быть, в последний раз, заведомо зная, что  в небытие писем не шлют и ответа на них не получают. Но наша жизнь многомерна. И кто знает, быть может, ты все же услышишь меня и подашь знак, указуя на то, что осталось мною до конца не осознанным. Стоит ли говорить о безграничном моем одиночестве и печали… Стоит ли числить непреходящие ночи, в которых я по-прежнему пребываю в мучительных поисках ответов на те вопросы, которые сама же себе задаю… Вот уже скоро год, как между нами пролегла Вечность, безграничная и бездонная, как небо, вбирающая в себя всё Время, и одинаково бесстрастная и суровая ко всему, живущему на Земле. Можно ли до конца осознать, что понадобился всего лишь миг, чтобы мы очутились по разные стороны бытия? Всего лишь один миг! И то великое, что совершалось на глазах, запечатлелось в памяти с такой силой и повергло в бездну ночей, и лишило покоя, и легло тяжким бременем невысказанности.

Помнишь, родной, как тебя ещё с юности волновало Время? Ты хотел непременно о нем писать. И мы с тобой были свидетелями и участниками времени «благосклонного», бьющего ключом, времени «ошеломляющего», остановившегося, времени, неотвратимо отмеренного механическим маятником часов. Но однажды ты, потрясенный, скажешь: «О Времени писать не буду. Это – Божье. Я не имею права». И за тобой во след я повторю те же слова. Но память? Как с ней жить?

В те последние часы жизни твоей я всматривалась в родное страдальческое лицо твоё, ощущала частое горячечное дыхание твое, смачивала пересохшие губы твои, жадно ищущие воздуха и влаги, ловила малейшие звуки голоса твоего, могущего уже с трудом проговорить последние слова любви. Я видела не тронутые временем руки твои, покоившиеся в бессилии, но мягкие и чуткие к прикосновению. И одновременно с этой неотвратимой реальностью явно и четко проживалась вся наша жизнь.

Я вспоминала тот осенний рассвет, в который спешно выходила из неуютного тесного вокзала, где кочующие цыгане еще почивали на лавках и на полу с маленькими грудными детьми. Зябко было на улице в ожидании того часа, когда тронутся трамваи. И долгими показались минуты ожидания в то неторопливое серое винницкое утро. Это была моя воля. И мне тогда казалось, что судьба ей подвластна. Но почему Винница?

Буйная яблочная осень завершалась ожиданием Нового года. Морозный декабрь засыпал город снегом. Тридцать первого декабря я вносила в комнату маленькую ёлочку, вскрывала посылочный ящик с отцовскими подарками, конфетами и мандаринами, как в детстве. Из него я вынимала розовую шелковую ткань, на которую приятно было смотреть, приятно было её касаться… И не успела я украсить елку,  как в распахнутые двери входил ты, ещё совсем мне  не знакомый, стряхивая с себя снег. Моя задумчивость сменялась смятением, удивлением перед легкомысленной мальчишеской веселостью, страстной уверенной легкостью, вывившей меня из дома в ту Новогоднюю ночь. И она же, эта ночь, должна была бы нас развести своей непраздничной убогостью и неожиданным твоим исчезновением.

Но едва истёк январь, как снежные вихри опять настигли нас. И, говоря словами нашего сына, мы, как «одинокие светофоры», одновременно вспыхнули ярким светом заснеженной полночью, ослепив друг друга пламенем любви.

Конец февраля был тронут уже дыханием весны. Ещё искрился снег при свете уличных фонарей. Мы без устали бродили по ночам. В лесу, на балконе старой часовни, на влажных, убегающих вдаль городских трассах, ты читал Блока. И в замирающей ночной тишине, в медлительном течении рассветного времени, подняв лицо к небу, разбросив руки в стороны, полной грудью вобрав в себя предрассветную свежесть, ты давал волю своему голосу:

О, весна! Без конца и без краю!
Без конца и без края мечта!
Узнаю тебя, жизнь, принимаю,
И приветствую звоном щита!

И вдруг, остановясь у столба, легко приблизив ко мне своё лицо, неожиданно крепко, до боли сжал меня и, едва коснувшись горячими губами моих губ, значительно проговорил: «Поздравляю тебя с весной!».

Короткими были тогда часы сна, ради которого приходилось нам расставаться. Но уже ранним утром ты шел навстречу мне стремительным быстрым шагом, на ходу отбрасывая знакомым жестом темную гриву густых волос, с широкой улыбкой во весь рот, обнажая ровный ряд белых зубов. И голоса наши смело вливались в набирающий силу весенний хор.

О, какой певучей была та весна! Какие гимны нам звучали на рассвете! Какими ласковыми и солнечными были земляничные поляны! Какая тишина обнимала нас, когда, красивые и влюбленные во весь мир, плыли мы по шелковым водам Буга, и только всплеск весел и далекие голоса кукушки и иволги долетали до нас из прибрежных лесов, нарушая её. И порой темнели твои глаза, лучась синевой, и неподвижно строгим становилось твое лицо, открытое ветрам и солнцу, и безоблачно-синим было небо над нами.

«Жена моя…», – однажды скажешь ты мне. И строгий голос твой дрогнет от нежности. И я в ответ прошепчу: «Любимый…». И, будто покоренная стихия, затихнув вблизи твоих сильных рук, закрыв глаза, буду отдыхать, утомленная на долгом пути к тебе.

О, почему, мой друг, люди не верят в чудо Любви? Утратив эту веру, дальние и близкие, надев на себя серьёзную маску иронии и скепсиса, пребывая в тайной зависти и изощряясь в интригах мелких предательств, скатываются до ненависти. И мы всегда помнили, как время от времени перед нами закрывались двери, испытывая наши терпение и волю. Но день за днем мы строили свой дом, не стыдясь упорного труда. И строка за строкой рождались раздумья из-под твоего пера, где жизнь осознавалась во всей полноте, во всей её безмерности, в повседневной борьбе за выживание, в вечных тревогах за судьбы наших родных и уже повзрослевших наших детей. И страх потерять тебя заставит меня, как орлицу, распустить крылья над нашим домом и поразит своей непреклонностью.

Свободен ли человек в своей бездомности? В своей нелюбви? Свободен ли   в своём бездеятельном хотении? И вновь будет жарко топиться печь в нашем доме, и светло будет в нем нашим детям, и благословенно будет мудрое утро, возвращающее нам Веру и Любовь. И будут идти годы. Но в последний день февраля, тихой полночью мы непременно будем встречать весну. А когда настанет время усталости, сядем за столом друг против друга, и ты разольешь в тонкие бокалы розовое вино. И под старинный хрустальный звон прольется в полночь наша удивительная, ненасытная речь, понятная только влюбленным. И, переполненные нежностью, не заснём до утра… За стеной будут спать наши дети. На короткое время покинут нас тревоги. И мир нашего дома покажется неуязвимым. Но в один из последних годов мы выйдем в рассвет. Смутный и тревожный, он поразит не столько багрянцем, сколько вздыбившимися темными облаками, плывущими над нами в застывшей тишине.

Так в последние часы жизни твоей, вглядываясь в родное, прекрасное лицо твоё, я воскрешала и проживала другую реальность, которая не мирилась с действительной. И бережно брала в свои руки твою и подносила её к своим губам, и целовала влажный лоб, на котором незаметно исчезали морщинки, стирая следы страданий. Но был тише и реже твой вздох, уступая место смертельной тишине. И, откинув голову на бок, на короткий миг ты откроешь глаза, в которых навсегда застынет моё лицо, отраженное твоим предсмертным взглядом в Вечность.

Крещенские морозы выстудят наш дом. Я останусь одна. И, каменея по ночам, обратив время вспять, как скорбное изваяние, буду вслушиваться в музыку ночей, где навсегда замрет твой призывный голос. Но не прервется песня любви моей, в которой вновь и вновь проживаются тернии наших дорог, где невидимыми вехами мы обозначили покоренные вёрсты, по которым вслед за нами идут наши дети. На исходе двухтысячный год. За окнами небывалый декабрь… По ночам дождит… С рассветом пахнет весной. Вербные лозы покрываются серебристым пухом. Ты слышишь меня, любимый?! Спасибо тебе за слёзы скорби и любви.

Восстало Время в своей неделимости. Я возвращаюсь… Слышишь? Всё едино. Единой и светлой видится мне благодать, сошедшая с неба к моим ладоням. И да будет благословенным тот голубой рассвет, в который я гряду к тебе.

17 декабря 2000 г.

 И называть, и не назвать словами
И не измерить той бездонной глубины,
Исполненной моей земной печали
И неизбывной музыки любви.

 * * *

Мне сегодня легко так дышать.
Замер день за усталым порогом
И, презрев и печаль, и тревогу,
Ниспослал тишины благодать.
Там, за городом, скошены нивы,
Пахнет травами парно земля,
Под лесною сосновою гривой
Слышен говор живого ручья.
Зреет снова лесная малина, –
В царстве августа много щедрот, –
Наливается соком рябина,
Янтарём в сотах светится мед.

Этот сок, этот цвет, этот мёд
Нам никто никогда не вернёт…

14 августа 1999 г.

Молитва

Ступаю по земле ещё легко и верно,
Но голос мой дрожит от горя и любви.
И рок судьбы отчетливо и мерно
Отсчитывает время до зимы.

На лицах близких скорбная печать.
Не гаснет днём и ночью свет лампады.
И я прошу у Господа пощады
И исцеления святую благодать.

Услышь меня! Не за себя прошу!
Избавь детей от скорби и сиротства,
От страшных мук духовного банкротства,
Услышь, о Господи! Я жизнь взамен даю.

Услышь меня! Венец терновый твой
Жег сердце и чело и кровью обагрился,
И Ты, как смертный, слов не устыдился,
к Отцу взывая страстною мольбой.

Услышь меня! Я верую в Любовь!
А это на Земле – не так уж мало.
Услышь меня! Дай вынуть смерти жало,
Душе и телу дай окрепнуть вновь!

Услышь меня! О, сколько в мире зла!
Но мы обречены на искупленье,
И наши мытарство, страданье, несмиренье
Во Имя светлое Надежды и Добра.

Октябрь, 1999 г.

* * *

Горе горькое снами вещими
не изжить.
Друг единственный, мне завещанный,
как мне жить?
Память зоркая, плечи хрупкие –
путь вдовы.
Муки страшные, муки жуткие
принял ты.
Но гряду к тебе вновь невестою,
только жди.
Ты прости меня, что попестую
вешний цвет в полях на пути.
Ты прости меня, что неспешен шаг —
отдаю долги,
Что земной любви не хватает так,
ты прости.
По снегам к тебе, в леденящий хлад
добреду,
Вешний, нежный цвет, сквозь метель и град
донесу.

В печали без слёз,
В любви без грёз,
В разлуке без сна Гряду к тебе,
Посох в руке,
Знаю – ты ждёшь меня.

* * *

22 января 2000

 Рисую твой портрет незримой кистью,
незримого касаясь полотна.
Там, в зареве морозном, стынут листья
на ветвях одинокого ствола.
Там, над землёй, протягиваешь руки
навстречу мне,
На мертвенных губах немые звуки
в звенящей тишине.
И небо над тобой клубится, полыхая
заоблачным огнём,
И где-то воронье, испуганно взлетая,
тяжёлым бьёт крылом.
Но лик твой строг, и свет очей печальный,
исполненный любви,
В последний миг, тревожный и прощальный,
там, на краю Земли.

Февраль, 2000

 * * *

Моя свирель ещё поёт,
Но голос твой всё тише, тише,
И дождь всё льёт и льёт, и льёт…
Любимый, ты меня не слышишь?
Апрель слезами изошел,
За окнами кизил расцвел,
Набухли почки юных вишен,
А голос твой всё тише, тише…
Ночам бессонным нет конца,
Печаль не смоет дождь с лица,
И звук свирели выше, выше…
Немая тёмная беда,
Как страж у скорбного окна,
И голос твой всё тише, тише…

Апрель, 2000 г.

* * *

Я помню ночь. Спокойный звёздный свет,
Призывный, пылкий аромат сирени.
Чернели вдалеке лесные тени –
Спешили мы туда встречать рассвет.

Лес обмирал, ещё завороженный,
Таинственно, в волшебном полусне;
Омытый свежестью, росою напоённый,
Он пробуждался в чуткой полумгле.

В тиши рассвета соло соловья
Будило и сзывало хор пернатых,
И всё богатство солнечного злата
В себя вбирала сочная трава.

И до сих пор лучится на листе
Капля росы, подаренная мне.

* * *

Я не верю, мой друг, я не верю,
Утешенья себе не ищу,
Ты ушел и распахнуты двери
Предо мною в кромешную тьму.

И нет страха, мой друг, и нет страха,
Только сердце болит и болит,
И органная музыка Баха,
Не стихая, звучит и звучит.

Где-то рядом, мой друг, где-то рядом
Многоцветьем укрыта земля,
Но пора соловьиного сада
Безвозвратно в поля отошла.

Плачет небо, мой друг, плачет небо,
И в осеннем ознобе душа.
Был тот сон или, может быть, не был,
Когда ты затихал, чуть дыша.

Нежным флоксом, мой друг, и вербеной
Я украшу сегодня наш дом…
Скоро август. Но дождь неизменно
Льёт и льёт, льёт и льёт за окном.

Март, 2000 г.

Июль, 2000

* * *

Вот и отпелись весенние грёзы
нашей высокой любви,
Буйные ливни под майские грёзы,
звездных огней миражи,
Шелковых трав на ветру легкий трепет,
мёда густой аромат,
Листьев берёзовых вкрадчивый лепет,
дымный карминный закат,
Бархат холмов и томящая нежность
в завороженности рек,
Пылкая сладость, стыдливая леность
в чутком дрожании век.
Отголосилось, отпелось до срока
матовым жемчугом рос.
Низкое небо. Бесстрастное око.
Горе. Нужда. И погост.

Декабрь, 2000

 

* * *

Одна, как в монастырской келье,
В святых оковах Бытия.
Пречистой Деве в воскресенье –
Моя убогая свеча.

И память вереском осенним
Томит, тревожит и гнетёт…
Там гиацинт в пылу весеннем
На Крымском берегу цветёт.

Но сквозь метель январской ночи
Мелькнут в короткий миг года,
И вижу в них, как бы воочию,
Твои скорбящие глаза.

Декабрь, 2000

* * *

Приближается звук.

А. Блок

Приближается час
беспощадной суровой разлуки.
Столбенею в ночи,
вспоминая последний твой взгляд,
Наших верных друзей
терпеливые добрые руки,
Над тобою в тот миг
совершавшие скорбный обряд.
И, приняв на себя,
твои смертные, тяжкие муки,
Моя память взметнулась
невидимым горьким крестом,
И в январской метели
ловила малейшие звуки,
И, слагая в строку,
выводила послушным пером.
Приближается час,
леденящий своим полнолуньем.
Провиденье устало
вещать по ночам о судьбе.
А судьба оказалась
лукавой безрадостной лгуньей
И, поникнув лицом,
сострадания ищет к себе.
От нее отвернусь
и застыну в забвенье однажды.
Одиночество, смерть
не отнимут любви у меня.
Сотворю я родник,
утоляющий жгучую жажду,
И по капле раздам,
ничего для себя не храня.
Приближается час.
Собираюсь неспешно в дорогу.
Благодарно прильну
к беззащитной былинке земной.
И неслышный мой шаг,
и лицо, обращенное к Богу,
Осененными будут
последней призывной весной…

13 января 2001 г.