Сергей Борисович Бураго родился весной, 5 апреля 1945 года в Ташкенте, куда в начале отечественной войны были эвакуированы его мать Агнесса Павловна  и бабушка Анна Михайловна. Отца своего, Бориса Александровича Кузьменко, он не успел узнать. В память об отце осталась маленькая красная машинка, о которой Серёжа вспоминал на протяжении всей жизни. Бабушка и мама учительствовали, жили на квартире у добрых хозяев. Сквозь годы запечатлелись прохлада арыков и тенистых двориков, вкус горячих узбекских лепёшек и сытного пряного плова, который узбеки ели палочками или просто руками. И запомнилась девочка с тёмными косичками и такими же тёмными лукавыми глазками по имени Джамиля. В школу пошёл шести лет, но ещё до того приходилось часто сидеть на уроках у бабушки или у мамы, и это было гораздо интереснее, чем оставаться дома одному. Из Ташкента возвращались в 1952 году. Поселились в Шепетовке. С этими живописными местами были связаны юношеские воспоминания бабушки Анны Михайловны. Жили очень скромно в длинной маленькой комнате, бывшей пионерской при школе. Женщинам приходилось много работать. Допоздна в комнате горела на длинном шнуре, свисающем с потолка, электрическая лампочка: мама и бабушка проверяли школьные тетради.

Шепетовка утопала в зелени, и вокруг леса, леса… Там совершались дол гие прогулки под воспоминания бабушки и мамы. Возвращались домой с нехитрыми лесными дарами: букетами цветов, грибами и ягодами. Бабушка Анна Михайловна была заслуженным учителем, имела орден Ленина, в своё время закончила Бестужевские курсы, знала несколько языков. Благодарная память внука хранила светлый образ доброй, мудрой бабушки, умеющей печь пушистые кексы и варить неизменный кофе с молоком.

В 1954 году семья переехала в Винницу, где спустя годы бабушка и мама получили квартиру. Маленький, уютный город, пересечённый рекой Буг, окруженный любимыми лесами, мало изменил образ жизни родных, разве что давал свободу уже повзрослевшему мальчику, рано ставшему самостоятельным.

Школьные годы не оставили ярких впечатлений, не везло с учителями, даже преподавание русской литературы не вызывало восторга. На слуху оставалось имя Адика Диберта, школьного друга, и голубоглазой Наташи Пелецкой.

Шестнадцати  лет  он  поступил  в  Белгородский  пединститут  на  филфак   с расширенным профилем: русский язык и литература и английский язык. Добродушный, открытый, непрактичный, он нуждался в верном друге. Пьер Малофеев был старше Серёжи, жил очень бедно вместе с матерью и младшей сестрой (брат учился в Одесском художественном училище). Именно эта семья стала примером щедрости, благородства и человеческого достоинства, сыновней и братской любви, уважения к труду. С большой любовью Серёжа всегда вспоминал своего друга. Вместе с Пьером обсуждались прочитанные книги, пелись русские романсы и народные песни. Худенький, катастрофически теряющий силы, за несколько дней до смерти, сидя на кухне ночью 13 января, он вместе со мной пел любимые песни нашей молодости и русские романсы – «Утро туманное», «Гори, гори, моя звезда», «Глядя на луч пурпурного заката…».

Я умышленно не пишу формальной биографии жизни Серёжи (её можно было бы списать с административной автобиографии), потому что голых дат никто никогда не запоминает. И не раз с благодарностью я вспомню тех, без чьей помощи и любви не состоялась бы та подлинная биография, составляющая суть его жизни. Сам он любил повторять слова: «Одному не спастись…». По окончании первого курса он вернулся в Винницу, где продолжал учиться в пединституте. Уже тогда он знал, к какой цели надо идти. Учился он легко, занимался художественным чтением, принимал участие в литературных кружках. Тесное общение с поэтами, художниками, музыкантами способствовало бурному юношескому развитию, формируя критический взгляд на социум.

Музыка и поэзия, постоянные философские споры ночи напролёт не оставляли места для  скуки,  для  пошлого  бессмысленного  времяпрепровождения. В мужском сообществе не было места женскому легкомыслию. Запомнились мне имена Саши Ключева, Игоря Лапинского, Фимы Антекмана, Вити Голода, Жени Стрелецкого. Во главе был Нюма Ненайдох. Он мне всегда напоминал гоффманского Крейслера. Всесторонне одарённый, он был одновременно талантливым мистификатором, музыкантом-скрипачом, поэтом, философом, актёром и режиссёром. Именно в спорах с ним оттачивалось умение логически мыслить, отстаивать свои взгляды. Именно с ним штудировались философские труды Гегеля, Шеллинга, Шопенгауэра, Канта. Бархатный голос Нюмы имел такую силу, что за ним ходили в учениках толпы ребят. И он же, как никто другой, умел слушать. Серёжа его очень любил, ценил и не терял с ним связи, пока Нюма не уехал за границу. Последний музыкально-поэтический вечер под названием «Образ вечности» они проводили вместе. Это было ещё в Виннице   в 1967 году.  Под звуки сонаты Франка и случайный звон колоколов на сцене     в старом костёле Серёжа читал любимые стихи А. Блока «Когда ты загнан и забит…». Серёжа уже тогда болел А. Блоком и уже тогда писал о нём в своих первых студенческих литературоведческих работах. Нельзя не вспомнить о благородстве и образованности лучших винницких педагогов: В. Н. Малиновском,  И. Ф. Нелюбовой, А. В. Буяльском.

Мы познакомились с Серёжей, когда он заканчивал пятый курс филфака, а я – только первый. С ним никто не мог сравниться в красноречии. Впервые услышав его речь на литературном кружке, я была поражена несоответствию его возраста и зрелости его мышления. Жгучий брюнет с серыми глазами, с яркой улыбкой во весь рот, он даже как-то настораживал. Я презирала наглость, распущенность и самоуверенность.

Жизнь нас толкнула в объятья друг другу неудержимо и бесповоротно. Он оказался очень чистым и скромным человеком, фанатично влюблённым. В короткое время мы узнали друг о друге так много, как люди не узнают за годы. Страх потерять это обретённое чудо заставил нас пожениться между курсовыми и государственными экзаменами. Нас не испугало отсутствие жилья, работы, денег. Зато нам принадлежал город, река, лес, поля. Мы были так красивы и счастливы, мы были так богаты своей любовью, что нельзя было окружающим в это поверить. Прошёл слух, что в связи с женитьбой Бураго умер. И так чётко был очерчен круг нашего общения, куда попали немногие. В центре оставался Нюма Ненайдох, только уже в качестве друга семьи.

С юношеской гордостью Серёжа дарил мне свою фамилию – Бураго. Мы стали законными мужем и женой 5 июня 1966 года. В белом выпускном платьице  я и Серёжа в чужом  костюме на два размера больше по росту,  после полуночи в лесу, в кругу Серёжиных друзей – Вити Гадзянского, Игоря Лапинского, Валерия Ремешевского, Нюмы Ненайдоха, Юры Васильева, защищенные от капель дождя кронами деревьев, неизменно читали стихи Шекспира, Рабиндраната Тагора, А. Блока… Выходили из лесу с восходом солнца. Пора было расставаться. С тех пор у нас всегда были общие друзья, уважающие нас, наш дом и наш союз. Проходящих мимо я называть не буду. Мы любили друг друга до смерти. Спустя многие годы мы оба будем плакать над моими стихами:

Оглянулась назад. Будто в зеркале замерло время.
Как озёрная гладь неподвижно застыло вдали.
Где-то там, по весне, было брошено щедрое семя
Гордой, юной, до боли бесстрашной любви.
Где-то там, по весне, златотканой увита фатою,
На ладони рассвета роняла девичью слезу,
Отпуская на волю, едва лишь коснувшись рукою,
В поднебесную высь, будто синюю птицу-мечту.

Уже с осени этого года Серёжа стал готовиться к поступлению в аспирантуру. Нужно было два года отработать преподавателем в институте. На гроши почасовой оплаты, меняя квартиры порой по 2 раза в год, мы продолжали учиться, уже ожидая ребёнка. Отказывая себе в еде, мы покупали любимые книги, пластинки и самым ценным приобретением был подаренный мне проигрыватель и 1-й концерт Рахманинова. В те годы мы читали много вслух, ревностно соблюдая очерёдность. Надо сказать, что русская классическая литература с раннего детства и до последних дней питала Серёжин ум и чувства, как чистый глубокий родник. Именно ею и романтизмом немецкой философии было сформировано то нравственное кредо, которому он оставался верен, вопреки иронии судьбы.

В аспирантуру его принимала Вера Денисовна Войтушенко, преподаватель русской литературы, зав. кафедрой. К ней он пришел без всякой протекции, но с целевым направлением от Винницкого пединститута. Отлично сдал кандидатский минимум. За полтора месяца до рождения ребёнка, выписавшись из Винницы, уволившись с работы, Серёжа со мной переехал в Киев, где сначала не была утверждена его кандидатура в аспирантуру по причинам, известным только в Министерстве образования. Мы практически остались бы на улице, если бы не усилия Веры Денисовны и письмо в министерство дальнего родственника, деда, Н. Слепушкина, которое оканчивалось приблизительно такими словами: «Мы тоже не лыком шиты…». Вот тут я немного отвлекусь на то, что имел в виду дед.

Фамилия Бураго старинная, со времён Екатерины. Среди мужчин, носящих эту фамилию, в основном были военные и священники. Заставив открыть школьную тетрадь, усадив перед собой, дед стал диктовать Сережину родословную. Потом Серёжа будет жалеть, что по легкомыслию он её так и не дописал.

Но одна легендарная личность останется не только в памяти нашей семьи, но и вписана в историю болгарами.

Это было в дни русско-турецкой войны… Капитан Бураго получил распоряжение генерала Гурко переправить взвод солдат вместе с лошадьми через реку Рицу. Молодой капитан раздобыл в соседней деревне впрок вина, напоил лошадей (дело было зимой), досталось вина и всадникам. Успешно осуществив переправу, он тут же телеграфировал о выполнении приказа генералу. Гурко, получив известие, пошутил: «Ну что ж, остаётся взять Пловдив!». «Есть!» – ответил капитан. Оседлав лошадей, обнажив сабли наголо, взвод из тридцати человек с гиканьем и ржаньем взмыленных лошадей ворвался в Пловдив. Обезумевшие турки приняли их за многочисленную русскую армию и стремительно стали покидать столицу. Были захвачены все основные административные точки Пловдива, телеграф и вокзал. «Пловдив взят, ваше превосходительство!», – отрапортовал командир. Капитану Бураго было тогда 25 лет. Спустя годы мы были приглашены друзьями в Болгарию, где на страницах истории прочитали об этом легендарном подвиге, побывали у бюста капитана Бураго, прошлись по улице, названной его именем, стояли у подножия громадного мемориала у въезда в город.

Запомнилось закатное небо. Памятник «Шипка». Одинокие кресты. Стаи ворон. Наш одиннадцатилетний сын спешил самыми большими булыжниками выложить на холме слово «Киев». А потом, пока медленно спускалась наша машина, он что есть силы бежал впереди неё с горы, одержимый пафосом увиденного. Я вспомнила об этой истории неслучайно. Кровь живая – не водица. Может быть, и Серёжа унаследовал от своих предков безграничную волю к жизни. Я должна заметить, что и ему был присущ некий авантюризм, – в хорошем смысле этого слова. Полтора месяца мы висели в воздухе, с сомнительным основанием находиться в Киеве. Нас приютила семья Гадзяцких.

Мы оставались как всегда жизнерадостными, объединяли семью во время чаепития по вечерам, а потом, далеко за полночь, продолжали вести разговоры и споры, игнорируя моё интересное положение.

Только 28 октября, в день рождения нашего сына Дмитрия, Серёжа был зачислен, получив дополнительное место в аспирантуру при киевском пединституте. Светлая память Вере Денисовне Войтушенко и Николаю … Слепушкину. Ещё не раз она будет опекать, защищать наше семейство, и когда родится дочь Анна, она посетит уже наш дом на Павловской, будет сидеть с сигаретой у только что выкрашенного Серёжей открытого настежь окна, и снова благословит меня на материнство, а детям подарит по традиции две серебряные ложечки.

Серёжа снял для семьи квартиру в самом начале на Никольской Слободке. Зима выдалась морозная, снежная. Топил печь углём и дровами, носил колодезную воду. И были короткими часы его сна. Он с любовью вил своё гнездо, вынашивал по ночам желанного сына, берёг хрупкую свою жену, подарившую такого богатыря.

Сюда зимними вечерами спешил Витя Гадзяцкий с пластинками Вагнера, с запрещёнными тогда книгами Булгакова и Солженицына.

Так зарождалась новая эпоха в нашей жизни под знаменем жизнетворчества, под влиянием искусства Вагнера, исполненного героического пафоса, жизнеутверждающей силы любви, жертвенности и правды.

И рядом с пелёнками, спящим сыном, жарко натопленной печью, по ночам, за письменным столом Серёжа работал над 1-й диссертацией. А Витя Гадзяцкий писал в эту зиму свою незабываемую «Золушку». А потом, уже летом, командировки в Москву, в Ленинград, во Львов, возвращаясь передохнуть ко мне в Одессу, где всё же был родительский дом, море и опять-таки верные друзья, с которыми осуществлялись по ночам бесконечные прогулки по уютным одесским кварталам. Я не могу не вспомнить тех, с кем спустя годы пришлось расстаться: Кима Левина, геолога, Михаила Фойгеля – физика, Леонида Кравца – инженера, и во главе – легендарную мою учительницу – Ларису Ильиничну Гарелину. Но старожилами старой Одессы оставались Виталий Ламзаки – знаток древнегреческой культуры и меломан, неповторимый Шеф (Миша Волков) и старенький добрый дом Раисы Львовны Беркун в переулке Утёсова, где неизменно пеклись к приезду Серёжи пироги с вишнями. Этот дом был и останется верным местом встреч с друзьями по сей день. Серёжу любили все: и мои родственники, и мои друзья. В Киев возвращались, благословлённые близкими и друзьями, унося запах моря и дух свободы. За первые годы жизни в Киеве мы обжили Никольскую Слободку, Левобережную, Березняки.

Защита кандидатской диссертации проходила не просто. Она не была сорвана только благодаря А. Чичерину и Л. Долгополову, благороднейшим и самоотверженным оппонентам, достойно оценившим труд Серёжи. И Блок тогда не пришелся ко двору, и Серёжа позволял себе вольности. Главы, вошедшие в диссертацию с названиями «Блок и Вагнер», «Миг и вечность», «Страницы русской жизни» и их содержание были нетрадиционными. И всё же защита прошла блестяще, хотя утверждена поначалу не была. Спустя год, окончательная защита состоялась в Москве, и это было уже в июне 1974 года.

Годы в аспирантуре были столь же светлыми, сколь и суровыми. Тяжело болел астмой наш маленький сын. Параллельно с Серёжей училась в институте я. Только заменяя друг друга во всём, мы могли осуществить учёбу. Работая по ночам над диссертацией, Серёжа был одержим. Бывало лопались кровеносные сосуды на глазах. К тому же, иногда приходилось подрабатывать, так как наших стипендий на жизнь не хватало.

И опять-таки не могу не вспомнить о семье Янковских. Танечка и Юрий Зиновьевич Янковский, однажды с нами познакомившись, покровительствовали Серёже и его семье не один год. Мы не только приходили в гости, но часто обитали в их доме. Здесь на дверях кабинета Юрия Зиновьевича висела надпись «Дилектор», имелась своя печать, а дом Янковских именовался «Заведением». Завсегдатаи «Заведения» (а мы были первооткрывателями), имел каждый свою должность. Так. Танечка была бухгалтером, Серёжа – зам. дилектора по реализации, я – в декрете. Можно сказать, что после В. Гадзяцкого, Юрий Зиновьевич был незаменимым другом, собеседником, помощником и покровителем. Именно он обращал Серёжу к реальным проблемам жизни, которые он же и помогал решать. В летние часы на балконе – Юрий Зиновьевич и Серёжа, как на воздушном корабле, вдвоём, красивые, талантливые, такие разные, но необходимые друг другу. Порой оставалось тайной, куда плыли они в бесконечных своих беседах, где доверие и искренность не имели пределов, какие открывались им просторы? Мы же с Танечкой обитали на кухне, но мы обязательно должны были быть.

«Я – счастливый человек, – говорил Янковский, уже передвигаясь только с помощью коляски, – потому что у меня есть Танечка. Кем бы я был без неё?» Именно Серёже он завещал исполнение своих последних желаний. Когда он умирал, мы были далеко за океаном и не смогли ему отдать последний долг. Запомнился день ранней осенью, когда мы вместе посетили дорогие ему места в Пуще Водице. Лодка. Серёжа на вёслах. Юрий Зиновьевич, Танечка и я. И неважно, в котором году это было. Кто знает,  может быть там, в запредельном мире встретятся они с Серёжей и поведают всё о себе без утайки, и узнает Юрий Зиновьевич, что Серёжа оправдал его доверие, и, покидая эту землю, принял муки с не меньшим достоинством и волей, чем его друг.

В 1973 году Серёжа защитился, 17 июня (1973 г.) родилась дочь Анна. В том же году мы поселились на Павловской, где получили право на прописку, и, наконецто, закончились бесконечные скитания по чужим квартирам. К этому времени он работал в академической библиотеке старшим научным сотрудником.

Столетней давности дом, в котором мы поселились, приютил нас на целых 10 лет. Именно в этом доме у Серёжи был свой кабинет. Старый печник (благо такой ещё нашелся) переложил нашу печь, которая отапливала сразу три комнаты. Тепло в доме зависело от собственных рук. Еду долго ещё готовили на примусах. Закупались впрок дрова и уголь. Начинали топить с ранней осени, и печь топилась днём и ночью. Дети должны были жить в тепле. Добрые хозяева очень любили Серёжу. Клавдия Николаевна Васильева, педиатр, доктор мед. наук, как скорая помощь, спешила к нашим детям. На долгие годы стала она другом нашей семьи. Здесь Серёжа не только топил печь, закупал и разгружал машины с дрова ми и углём, красил, клеил, латал, чинил примуса, при всём оставаясь нежно любящим отцом и мужем. Двери всегда были открыты для всех, кто любил наш старый, добрый, очень скромный дом. Праздником было еженедельное посещение бани. Здесь так катастрофически не хватало суток. Серёжа совмещал нормированный рабочий день в ЦНБ с почасовой преподавательской работой в пединституте. Здесь чтилась память Пушкина и Блока, Достоевского и Толстого, Булгакова и Пастернака вместе с друзьями за чашкой чая. Здесь в праздники не признавали водки. Это было неприличным для интеллигента, а смаковалось доброе вино. Здесь Серёжа получше всякого артиста читал монологи из «Сирано де Бержерака» в переводе В. Соловьёва. Здесь Нюма Ненайдох читал сонеты Шекспира или монолог «Быть или не быть…» от лица Гамлета, шизофреника, или старого еврея. И каждый раз мы силились понять, в каком варианте сам Нюма.

Уходя из нашего дома, друзья могли шутить: «У них опять обвалился потолок, родилось пятеро котят, но ничего, ещё живут».

Здесь дети не ложились спать без сказки, и чаще всего у изголовья был отец, пока я возилась на кухне. Здесь не было разницы между отцом и матерью. Когда Серёжа уезжал в короткую командировку, для детей и для меня это было трагедией, и мы провожали и встречали его со слезами. Но только в таком единстве мы могли выжить в те годы.

Самым любимым праздником был Новый год. Чистился, вымывался в четыре руки наш старенький дом, жарко топилась печь и огромная ель или сосна, а порой одновременно та и другая, украшались множеством игрушек, гирляндой. Серёжа очень любил дарить подарки. Сам являлся и друзьям, и детям Дедом Морозом (иногда в этом качестве подрабатывал на детских праздниках). И где бы мы с ним ни жили, в чужих квартирах, на далёкой Кубе, мы никогда не жили временно. Из года в год мы сохраняли традиции нашей семьи, праздники и гостеприимство. Варилась на Рождество кутья, пеклись к Пасхе куличи, красились яйца. Серёжа любил сам иногда приготовить борщ, жаркое или плов. «Творчество жизни – это тоже талант!» – повторял неоднократно он. Здесь новую прописку обрёл старинный рояль, а подрастающий сын исполнял первые свои роли в нашем домашнем кукольном театре.

Когда мы будем расставаться с нашим милым старым домом, маленькая Анечка лобиком прижмётся к холодному стеклу дверей и будет горько оплакивать брошеный, холодный, пустой дом. А наш кот Серко уже не бросится навстречу, а издали будет провожать грустным взглядом выезжающую нашу машину сквозь распахнутые настежь ворота. На всю жизнь дети запомнят крошечный дворик,  с таким же крошечным садом, со старой большой, расколовшейся на две половины грушей, с кустами белой и лиловой сирени, зацветавшими в майские дни.

В этом доме Серёжа подготовил к печати свою первую книгу «А.Блок», которая была напечатана в Киеве в 1981 году. Но по неизвестным нам причинам книга не попала на прилавки магазинов, а была отправлена в бибколлектор. И только сотня экземпляров, собственноручно подаренная им друзьям и коллегам, обрела подлинного читателя.

С 1976 года Серёжа работает в университете на подготовительном факультете. Преподаёт русский как иностранный. К этой работе он никогда не относился формально. Неизменно верный русской литературе, он мыслит изучение языка иностранцами как словесность. Он против адаптированных художественных текстов. Работаете коллегами над созданием методических пособий, книг для чтения с художественными текстами и даже с анализом поэтической речи. Преподавательскую работу он очень любил, и высокий рейтинг его определяли сами студенты. Но в эти годы мало кто знал его. Он был лишен светской жизни, возможности посещать театры, кино, концерты. Это были годы внутренней эмиграции. Никогда потом не вызвала краски стыда ни одна написанная им строчка.

Не могу умолчать и о том, что нас с Серёжей порой преследовали интриги тайные и явные. Они вносили сумятицу в наше бытие, нарушали ритм нашего дыхания, когда даже жизнь бросалась на карту, и решался вопрос жестко и непримиримо. И, может быть, в первую очередь была заслуга Сережи в том, что, выживая, мы сохранили семью, продолжали растить вместе детей, продолжали любить, страдать, и в награду Бог дарил нам творческое вдохновение.

Нет, не мифом была наша жизнь, а жестокой реальностью.

В 1978 году Серёжа вместе с семьёй выезжает за границу в республику Куба. В обшей сложности он проработал там с перерывом 4 года. Кроме методической помощи, которую он оказывал преподавателям и студентам, разворачивается большая общественная деятельность по распространению русской культуры и прежде всего по изучению русского языка и литературы. Дни русской культуры проходили два раза в год с привлечением кубинской интеллигенции и студенчества не только Гаваны, но и провинций. Особенного внимания достойны Пушкинские дни, проходившие в июне. Сам Сергей брал на себя проведение циклов лекций, докладов на соответствующие темы, устраивал музыкальные и поэтические вечера в Доме дружбы в Гаване с привлечением студентов и учеников Русской посольской школы, музыкантов, писателей, представителей разных посольств. Он становится другом для многих кубинцев. Именно на Кубе он ещё раз убедился в том, что между людьми не должно быть ни языковых, ни национальных преград. Он был своим среди нищих негритянских кварталов и среди образованной интеллигенции. Он был своим среди уцелевших аристократов, презиравших пошлость поп-культуры  и цинизм. Уже тогда Серёжа, бывая в Союзе писателей, понял, что особенного внимания и любви достоин Элисео Диего, замечательный поэт, сказочник, представитель духовной элиты, еще не понятый широким читателем и не удостоенный особого внимания правительства.

В 1984 году, вторично выехав с семьёй на Кубу, Серёжа продолжит свою педагогическую и общественную деятельность. Но теперь его будут ждать. Он объездит все провинции Кубы. Он уже явится к Элисео как друг и читатель. В нашем доме в Наутико захотят побывать писатели, переводчики и просто добрые друзья. Посетил нас и Элисео с женой Бейлей. Хрупкий, маленький, страдающий от удушья, он был высок своим великодушием, простотой и искренностью.

В поддержку Элисео и его творчества, Серёжа впервые на Кубе организует вечер, на котором ученики посольской русской школы и студенты гаванского университета будут читать стихи Элисео на двух языках: испанском и русском. Ведущим будет сам Сергей, а его помощником и переводчиком – Даниэль. На этом вечере будут присутствовать собратья по перу и родные Элисео. Зал замрёт, когда к микрофону подойдёт он, с неизменной сигаретой. Трудно  пересказать  те слова, которыми он наградил участников вечера и Сергея. Так говорить, так благодарить мог только он. Когда он вернулся на место, я видела, как вздрагивала его спина, как утирал он пот со лба. Стоя играл оркестр Вивальди в честь Элисео. Потом Серёжа повторял запомнившуюся фразу: «Мы, Серхио, говорим с тобой на трёх языках: на испанском, на английском, и на том – самом главном…». Да, бывают встречи, посланные самой судьбой. Покидая Гавану, мы всё же ещё раз решили заехать к Элисео домой, чтобы уже проститься навсегда. Но на этот раз прощание было радостным.

Это был 1986 год. Страшный год чернобыльских событий и радостный, потому что мы возвращались домой.

Сразу же после смерти Элисео, в марте 1994 г., Серёжа посвятит его памяти вечер на сцене в Доме актёров и в том же году издаст альбом его стихов на трёх языках как маленький памятник под названием «Талисман», где будет запечатлена наша семья.

В 1995 г., получив разрешение в кубинском посольстве на бесплатный проезд, Серёжа полетит на Кубу, где проведёт одни лишь сутки, чтобы встретиться с верными кубинскими друзьями, связаться с семьёй Элисео. Он с волнением вдохнёт знакомый запах старой Гаваны, воскресит в памяти добрые дела и встречи, на веранде у Даниэля будет смаковать крепкий кубинский кофе, и в последний раз запечатлит яркую до рези глаз морскую бирюзу.

В 1986 году будет опубликована его вторая книга «Музыка поэтической речи». Он писал её в промежутке между двумя  поездками на Кубу.  Заканчивал     в Санжейке, на побережье Черного моря под Одессой, в 1984 году, где мы с семьёй Кобринских проводили отпуск. Серёжа умудрялся работать, отдыхать и ещё брал на себя планирование наших материальных ресурсов. Из всех друзей, которых мы ценили, эта семья более тридцати лет играла решающую роль в нашей судьбе, оказывая помощь в самых непредсказуемых ситуациях. Я не преувеличиваю, что именно эти люди, Людочка и Юра, были для нас больше, чем друзьями, но, зная их скромность, я не буду пока распространяться в подробностях. Скажу только, что и теперь, в августе, когда Серёжа узнал о своём страшном диагнозе, рядом оказались они. Вместе с ними мы совершили своё последнее путешествие с Серёжей на нашей машине в Чернигов. Вместе с ними мы стояли на краю ржаного поля, на сытной родной земле, вместе с ними посетили святые черниговские места, поднимались в последний раз на колокольню, и с высоты обозревали весь Чернигов, и принимала нас в этом городе Лиличка Ткач.

И опять-таки в этом же 1986 году Серёжа становится во главе кафедры русского языка на подготовительном факультете Университета. Он не очень-то был доволен получением этой должности, т. к. откладывалась работа над докторской диссертацией. Но повторяю, за какую работу ни брался бы Серёжа, он всегда находил смысл. И в данном случае, кафедре он посвятил много времени и труда. И, наконец, спустя годы, он работает над докторской диссертацией. Как всег да, не хватало времени. Но тянуть дальше он не мог. Мучительно заканчивал Серёжа свой труд, приходилось в это время подрабатывать шофером и пр. И всётаки он был завершён. В 1993 г. состоялась зашита докторской диссертации. Но по тем или иным причинам Серёжа был и. о. профессора, документы на профессора так и не были оформлены.

Доверчивый и скромный, он никогда не пользовался плодами чужого труда. На него никто не работал. Только теперь, может быть, оценят его кафедралы как администратора, как ученого, как человека, который весь груз ответственности брал на себя. Уже, вероятно, смертельно больной, он практически не пользовался бюллетенями, пренебрегал досугом, отстаивал своих коллег перед начальством.

В 1993 г. он возглавил Гуманитарный фонд «Соllegium», с помощью которого осуществлял издание журнала «Соllegium», проведение ежегодных международных конференций «Язык и культура», и под тем же названием издавал сборники материалов конференции. Кроме того, в течение пяти лет проводились вечера в Доме актёров ежемесячно, в последний четверг, под названием «журнал на сцене», или «Соllegium на сцене». Болея душой за отечественную культуру, он, как Дон Кихот, вместе с сыном Дмитрием взвалил на свои уже усталые плечи тот тяжелый и ответственный груз, который способствовал бы возрождению культуры в Киеве. Определяя сущностные темы журнала на сцене, он привлекал к сотворчеству музыкантов-исполнителей, певцов, актёров, писателей, деятелей искусства и науки. Его подлинная демократичность и любовь к людям давала возможность осуществить выступления тем, чей талант был не востребован. И, надо сказать, что на этой сцене рождались вдохновение, вера в добро, в любовь, вера в незыблемость истины. Посетителями этих вечеров в основном была киевская интеллигенция, униженная нищетой, лишенная часто возможности работать, теплоты общения, этого бесценного дара, дающего стимул к жизни.

Уже смертельно больной, поднимаясь с постели после очередного сеанса лечения, он всё же решается открыть в сентябре новый сезон «Соllegium на сцене». Волнуясь, как встретит его зал, он тщательно впервые готовил свой костюм и пытался, глядя в зеркало, оценить себя со стороны. Но зал ждал с волнением  и сочувствием. Зал за эти годы его полюбил… На этом же вечере состоялась презентация его последней книги «Мелодия стиха». Одним из выступающих был Сергей Борисович Крымский. Его насыщенный отзыв о книге так был важен для Серёжи. С. Б. Крымский и И. Е. Комарова были последней наградой, бесценной и незабываемой. Они же вместе со старыми друзьями искренне переживали нашу трагедию. Как мало осталось таких людей, несущих тепло и свет разума в наш оскудевший мир.

Состоялся вечер и в октябре. Быть может,  он предчувствовал, что прово дит его в последний раз. Прозвучала тема «Слово и духовная сущность мира». По-юношески стройный, но с печатью тёмной желтизны на лице, он как всегда улыбался, приветствуя завсегдатаев своих вечеров. В последний раз обращаясь к ним, он оставлял, как завещание, веру в жизнетворную силу слова, в возможность понимания между людьми всех народов и национальностей. Он говорил об истине как о неотъемлемой составляющей духовной жизни человека. Рядом  с ним на сцене пел церковный хор. Он сидел такой юный, радовался своим словам, этой встрече, радовался духовной музыке … и верил.

Да, он был жизнелюбом, человеком долга, подвижником. Он был гражданским проповедником, потому что в наше безвремье кому-то нужно было охранять нравственные законы бытия, этическую сущность культуры, искусство и просто умение общаться. Он защищал, он любил детей. В канун Нового года они сотрудничали на сцене со взрослыми, и нельзя было их оставить без подарков, без угощений. Студенты Киевской детской академии искусств из года в год украшали своим творчеством вечера «Коллегиум на сцене», и восхищали, и дарили радость усталым, теряющим надежду взрослым.

Вы помните, как на июньском вечере прощался с Вами Сергей Борисович? Он желал Вам отдохнуть, хорошо отдохнуть… Но сам он второй год был без отпуска. Я запомнила 14 августа. Я ещё не знала, что ждёт нас. Последнюю строчку стихотворения я дописала в октябре:

Мне сегодня легко так дышать.
Замер день за усталым порогом.
И, презрев печаль и тревогу,
Ниспослал тишины благодать.
Там за городом скошены нивы,
Пахнет травами парко земля.
Над лесною сосновою гривой
Слышен говор живого ручья.
Зреет снова лесная малина.
В царстве августа много щедрот,
Наливается соком рябина.
Янтарём в сотах светится мёд,
Этот сок, этот цвет, этот мёд
Нам никто никогда не вернёт.

Так заканчивалось лето, в котором не пришлось Серёже отдохнуть. Так наступала неотвратимо последняя наша осень. Впервые мы не встретили вместе Новый год. Как он верил! Как он хотел жить! Он улетал в Крым за надеждой. Упрямый, категоричный, он, как ребёнок, отвергал все «против». И всё-таки он вернулся. Вернулся, чтобы проститься с нами, чтобы всё-таки встретить Новый год, 13 января по старому календарю, в кругу семьи, ещё раз увидеть своих любимых внучек Сашеньку и Машеньку.

Он умирал в страшных муках в полном сознании. Иногда, когда забывался, он был похож на обиженного ребёнка, такого родного и беззащитного.

У его изголовья были все родные: мать, дети, любимая внучка Машенька. Иногда, протягивая мне руки, он тихо произносил запёкшимися от крови губами: «Любимая, родная… Дорогие, родные…». Частое дыхание стало затихать уже к 8-ми вечера. В последние секунды жизни, откинув голову набок, он открыл глаза. Взгляд замер. Веки закрылись. И замерло дыхание. Я верю, что он успел меня увидеть. Это было в 8 часов вечера 18 января в канун Крещения.

Трудно поверить, что обретя покой, он лежал с улыбкой на устах.

Горе горькое снами вещими не изжить.
Друг единственный, мне завещанный, как мне жить?
Память зоркая, плечи хрупкие,
путь вдовы.
Муки страшные, муки жуткие принял ты.
Но гряду к тебе вновь невестою, только жди.
Ты прости меня, что попестую вешний цвет в полях на пути.
Ты прости меня, что неспешен шаг, отдаю долги,
Что земной любви не хватает так, ты прости.
По снегам к тебе в леденящий хлад добреду,
Вешний нежный цвет сквозь метель и град донесу. В печали без слёз,
В любви без грёз, В разлуке без сна, Гряду к тебе, Посох в руке,
Знаю, ты ждёшь меня.

2000 год, январь