Можно считать, что мы подружились с ним на почве нелюбви к псевдонауке. Однажды (это было в 1989 году) я приехал в Ленинград на конференцию, посвященную преподаванию русского языка и литературы иностранцам. Ехал я туда в самом радостном настроении, потому что давно уже не был в Ленинграде и соскучился по этому городу. Но, попав на заседание, неожиданно для себя впал в глубокую тоску. Почему-то сложилось так, что почти все докладчики, сменяя друг друга, с энтузиазмом и апломбом говорили о вещах тривиальных и, как мне показалось, весьма далеких от настоящей науки. Но, скорее всего, это мне не показалось. Судя по реакции моего случайного соседа по аудитории, он воспринимал доклады примерно так же, как и я. Мы начали обмениваться с ним язвительными репликами по поводу выступлений, познакомились и, кажется, сразу же прониклись взаимной симпатией. Моего соседа звали Сергей Борисович Бураго. Впрочем, очень скоро выяснилось, что наши научные интересы не вполне совпадают. Я занимаюсь лингвистикой, а Бураго оказался литературоведом или даже, скорее, стиховедом. Незадолго до нашего знакомства он выпустил книжку «Музыка поэтической речи», которую подарил мне, сказав, что, вероятно, кое-что в ней может заинтересовать и языковеда. В том, что это так, я был совсем не уверен, заранее предвидя, сколь приблизительным и неточным должен быть лингвистический анализ стиха, выполненный литературоведом. Но из соображений вежливости с книжкой, конечно, надо было познакомиться. Придя в гостиницу, я раскрыл ее. И долго не мог закрыть, настолько неожиданным и захватывающе интересным показалось мне ее содержание. А что касается лингвистического анализа звучности стиха, то он был выполнен изобретательно и безукоризненно точно, – при всей моей подозрительности к литературоведам, придраться здесь было решительно не к чему.

Одной из тем наших с Сережей ленинградских разговоров была тема его научной конференции. Сережа говорил о том, что придет время, и он организует  в Киеве совсем другую научную конференцию – такую, на которой не будет ничего из того, что так не понравилось нам тогда в Ленинграде. Обсуждать эту, как теперь принято говорить, виртуальную киевскую конференцию было чрезвычайно увлекательно, хотя в возможность ее организации мне не очень-то верилось.

Спустя некоторое время я уехал преподавать русский язык в Великобританию,  а вернувшись домой, неожиданно получил из Киева приглашение на Первую международную конференцию «Язык и культура», ту самую, которая за время моего отсутствия в Москве из виртуальности перешла в реальность.

Эта конференция, объединившая литературоведов, лингвистов, философов, культурологов, историков и, видимо, не только их, показалась мне очень удачной. Хотя и не обошлась без небольшого скандала. Выступая на ее закрытии, представители некоего фонда, который выделил средства на конференцию, объявили, что разочарованы и что платили деньги совсем не за то, что увидели       и услышали. Что  именно  наши  уважаемые  спонсоры  рассчитывали  увидеть и услышать, почему-то так и не было сформулировано, но, как мне показалось, научная конференция представлялась им чем-то вроде концерта популярной эстрадной певицы: зал переполнен, публика неистово аплодирует, требуя исполнения номеров на бис, а растроганная актриса, прощаясь с публикой, горячо благодарит тех замечательных людей, без чьей финансовой поддержки концерт мог бы и не состояться…

Научные конференции, между тем, больше похожи не на концерты, а на репетиции: об их успешности нужно судить, главным образом, по тому, какой импульс дала конференция работе каждого из ее участников. И поскольку круг желающих принять участие в каждой последующей конференции «Язык и культура» становился все шире, их следует признать вполне успешными. Что же касается спонсоров, то на всех конференциях, кроме первой, они были достаточно квалифицированными и осведомленными о специфике научных конференций. Дело в том, что начиная с 1993 года конференции «Язык и культура» стали проходить при поддержке Фонда гуманитарного развития «Соllegium», который специально для этого был организован Сергеем Борисовичем Бураго.

С трудом представляю себе, каких усилий потребовало создание этого фонда. Однако, постепенно Сережа приучил меня к тому, что он в состоянии реализовать свои любые, даже самые несбыточные, планы. Должен признаться, что по мере сил помогая ему во многих начинаниях, я обычно был очень далек от уверенности в том, что они увенчаются успехом. И, как правило, ошибался. Так было  и с ежегодным проведением конференции «Язык и культура» (эта ежегодность казалась мне совершенно  нереальной),  и  с  созданием  журнала  «Соllegium», и с изданием в Киеве книги трудов А. Ф. Лосева, и с московской презентацией изданного Сережей альбома, который был посвящен его другу, известному кубинскому поэту Элисео Диего.

Всегда твердо зная, чего он хочет, Сережа так же отчетливо осознавал и то, за какие дела по принципиальным соображениям браться не следует. Вспоминаю, как вскоре после создания Фонда гуманитарного развития «Соllegium» моя аспирантка Катя (она к тому времени уже успела принять участие в одной из конференций «Язык и культура» и потому была проникнута глубоким уважением и к самой конференции, и к главному ее организатору) сказала мне, что и в России, оказывается, существует аналогичный общественный фонд, и что генеральный директор этого фонда очень хотел бы познакомиться с Сергеем Борисовичем.

Во время одного из визитов Сережи в Москву встреча была организована. Генеральный директор российского фонда оказался довольно молодым человеком, хотя, судя по подаренным нам визитным карточкам, это был академик некой «международной академии» (замечу, правда, что названия этой академии я больше нигде и никогда в жизни не встречал). Беседа о сотрудничестве фондов началась довольно странно. Наш новый знакомый спросил у Сережи: не сможет ли фонд «Соllegium» организовать поставки в Россию дешевого украинского сахара. И не заинтересованы ли мы, наоборот, в закупках для Украины кубанского растительного масла. Заметив наше явное недоумение, российский директор тут же объяснил, что главной задачей своего фонда на текущем этапе он считает накопление денег. Вот когда будут деньги, тогда у фонда появится реальная возможность поддерживать образование и культуру. Впрочем, если образование почему-то интересует нас больше растительного масла, возможны и другие формы сотрудничества. Например, его фонд возьмется за умеренную плату обеспечить поступление всех желающих в престижные российские вузы, и было бы хорошо, если бы фонд «Соllegium» подключился к этой работе и взял на себя аналогичные обязательства по отношению к Киевскому университету и другим учебным заведениям Украины…

Сережа вежливо выслушал эти и все прочие предложения и пообещал подумать. Осуществлять в случае необходимости оперативную связь с российским фондом было поручено мне. Но, судя по тому, что никакой связи за этой встречей не последовало, Сережа, очевидно, счел, что торговля сахаром и растительным маслом – это не совсем то, чем должен заниматься возглавляемый им фонд гуманитарного развития.

Естественно, что высокая Сережина целеустремленность имела и свою оборотную сторону: его очень трудно было в чем-либо переубедить. К примеру, несколько раз я тщетно пытался доказать ему, что нет никакого смысла расточительно тратить силы и средства на ежегодный выпуск многотомных тезисов конференции «Язык и культура». Дело в том, что, зная о редкой возможности бесплатной публикации, многие авторы стали присылать свои материалы, вовсе не собираясь участвовать в конференции. Гораздо лучше, говорил я, публиковать не все, а только лучшие материалы и материалы именно тех, кто действительно выступил в Киеве с докладом или сообщением. Сережа отвечал на это категорическим отказом. Он утверждал, что не имеет никакого морального права отказывать в публикации молодым исследователям, которые остро в этих публикациях нуждаются. Приходилось менять тактику. «Хорошо, – говорил я, – пусть в сборниках тезисов печатаются молодые. Но тогда давай сократим объем этих сборников за счет тех, кому публикации не особенно нужны. Вот, например, я. Не нужно печатать мои тезисы, ведь после конференции я довольно легко смогу опубликовать полный текст своей работы в каком-нибудь другом издании». «Нет, – безапелляционно отвечал на это Сережа, – мы не можем обеднять публикации нашей конференции, отказываясь от материалов зрелых ученых».

А почти каждый раз, когда выходил в свет новый номер журнала «Соllegium», повторялась одна и та же история. Я сообщал Сереже по телефону, что смогу распространить через московские магазины четыре или пять пачек. Но, приходя на Киевский вокзал, чтобы получить переданные с оказией журналы, с ужасом обнаруживал, что пачек не четыре и даже не шесть, а такое количество, что для их доставки с вокзала нужна не моя предусмотрительно прихваченная с собой большая дорожная сумка, а, как минимум, небольшой грузовичок, причем желательно с бригадой грузчиков. Сережа и сам нередко признавал за собой упрямство, не то в шутку, не то с гордостью объясняя его тем, что он родился под знаком Овна. Из-за Сережиного упрямого упорства и по причине его ориентации прежде всего на Дело, с ним не всегда было легко общаться. Собственно говоря, уже наше давнее ленинградское знакомство было сопряжено для меня не только с симпатией, но и с некоторой долей обиды. Познакомившись с Сережей на конференции, я жаждал продолжения общения, однако оно последовало далеко не сразу. По окончании заседания Сергей разыскал телефон-автомат и, вооружившись толстой записной книжкой, стал звонить многочисленным людям, обсуждая с ними какие-то деловые вопросы, назначая им встречи или договариваясь о визитах в гости.

Впоследствии я постепенно привык к тому, что Сережа всегда переполнен контактами и делами, и потому каждому, кто жаждет общения с ним, необходимо терпеливо дожидаться своей очереди. Всякий раз, приезжая по делам в Москву, Сережа непременно звонил мне по телефону и говорил, что очень хотел бы встретиться. Но только не сегодня, сегодня он очень занят. А потом ежевечерне звонил, чтобы рассказать о том, как идут его дела, и каждый раз вновь откладывал встречу. В конце концов, он все же приходил ко мне в гости, но почти неизменно в последний день своего пребывания и Москве, уже по пути на вокзал. Однако  и тут общение начиналось не сразу. Сережа доставал свою толстую записную книжку и начинал звонить по телефону, отменяя несостоявшиеся из-за визита ко мне встречи и обсуждая какие-то еще не до конца решенные вопросы.

Время от времени Сережа просил меня доделать кое-какие его дела в Москве, и это позволило мне получить представление о круге его общения. Выполняя Сережины поручения, я познакомился или, по крайней мере, хотя бы раз переговорил по телефону со многими людьми, чьи имена до того были мне очень хорошо известны из книг или журналов. Вот некоторые из них: литературный критик Андрей Михайлович Турков, историк русской литературы Андрей Леопольдович Гришунин, поэт и переводчик Павел Моисеевич Грушко…

Выяснилось, что Сережа хорошо знаком и с вдовой Алексея Федоровича Лосева Азой Алибековной Тахо-Годи. Долгие годы Алексей Федорович работал на кафедре общего языкознания Московского педагогического института имени Ленина, и в 1970-е годы, готовясь к сдаче кандидатского экзамена, я вместе  с другими аспирантами этой кафедры регулярно посещал арбатскую квартиру Лосева, где он проводил занятия по древнегреческому и латинскому языкам. Признаюсь, что при всей значительности внешнего облика Лосева в те годы мы не очень-то осознавали, что читать греческие буквы и запоминать премудрости латинского склонения нас учит не некий современный аналог чеховских Беликова и Кулыгина, а выдающийся мыслитель нашего времени. То, что Алексей Федорович – известнейший русский философ, я понял позднее, примерно тогда, когда один из моих старших коллег по кафедре рьяно выступил против присуждения профессору Лосеву скромной пединститутской премии за книгу «Языковая структура», поскольку тот – даже страшно подумать! – в своем прошлом (а кажется, и в скрываемом от парткома и администрации настоящем) философ-идеалист. Историю своего знакомства с Лосевым Сережа рассказывал так. Однажды, прочитав одну из работ ученого (кажется, это была статья «Проблема Рихарда Вагнера в  прошлом  и  настоящем»),  Сергей  обнаружил  в  ней  перекличку с какими-то своими мыслями и решил во что бы то ни стало поговорить об этой статье с ее автором. Как я уже упоминал, все Сережины планы непременно должны были воплотиться в жизнь. Поэтому, приехав в Москву, он какимто образом разыскал адрес дачи в подмосковном поселке Отдых, где летом обычно жили Лосевы, нашел эту дачу, а на ней и отдыхавшего в саду Алексея Федоровича, который охотно включился в беседу. А Аза Алибековна с юмором вспоминала, как, выйдя из дома, чтобы пригласить Алексея Федоровича к столу, она с ужасом обнаружила его в обществе невесть как проникшего на участок подозрительного незнакомца, с которым Лосев увлеченно беседовал.

Итак, как я уже говорил, из-за многочисленных Сережиных дел общения с ним нужно было терпеливо дожидаться. Так было не только в Москве, ни и тогда, когда я приезжал в Киев. Мы встречались с Сережей в Институте международных отношений, бегло беседовали, а потом у него возникали какие-то неотложные дела, и мы договаривались встретиться и без спешки поговорить когда-нибудь вечером у него дома. Но я уже знал, что это самое «когда-нибудь» непременно случится, лишь когда откладывать встречу будет уже нельзя, в день моего отъезда из Киева, после чего мне, скорее всего, придется ловить машину и мчаться на ней на вокзал, рискуя опоздать на поезд.

Однажды я решил показать Киев своей дочери Маше, которой было тогда лет И, естественно, мы вдвоем были приглашены в гости к семье Бураго. Маша пришла в восторг от какого-то дореволюционного уюта их квартиры со старинным роялем, книгами и еще чем-то таким, что гораздо естественнее было бы увидеть не в окраинном спальном районе Киева, а где-нибудь на Андреевском спуске или в Москве, на Арбате, где жил профессор Лосев. «Какой теплый у твоих друзей дом», – сказала мне Маша по пути на вокзал.

Может показаться неожиданным, но, при всей погруженности Сережи в многочисленные дела, понятие «дом» было для него очень важным. Как-то раз в период хлопот по организации фонда «Соllegium» подготовки к защите докторской диссертации и, кажется, очередной реорганизации кафедры, он вдруг неожиданно для меня проэтимологизировал английское слово backbonе. Это слово, означающее «позвоночник» или, в переносном значении, «основа, суть», буквально переводится на русский язык как «задняя кость». Каждому человеку, сказал Сережа, чтобы противостоять обстоятельствам и не согнуться, очень важно иметь у себя за спиной этот самый backbone— надежную основу, семью, которая тебя понимает и поддерживает.

Он очень любил свою семью и, насколько я могу судить по его рассказам, всегда близко к сердцу принимал проблемы, которые вставали перед его женой Ларисой или перед детьми. Но особенно горячо он любил свою внучку Машу. Что касается Маши, то Сережу, кажется, даже несколько смущало, что, помимо деда и бабки, у Маши есть еще и родители, с мнением которых о воспитании ребенка тоже необходимо считаться. О том, что Сережа – дедушка, знали, мне кажется, все, кто хоть что-нибудь знал о Сереже. Помню, как в разговоре с кем-то из старших коллег (кажется, это был Борис Михайлович Гаспаров, приехавший на конференцию «Язык и культура» из Нью-Йорка) выяснилось, что у того пока еще нет внуков.  «Значит,  в социальном плане я старше вас», – торжествующе   и безапелляционно заявил Сережа.

Хорошо помнил Сережа и о своих предках, рассказывал иногда о своей родословной, о дворянских корнях фамилии Бураго. Одним из его родственников по линии деда был Николай Петрович Слепушкин – человек деятельной натуры, проживший насыщенную событиями жизнь. Слепушкин работал в разных городах страны, судьба сводила его со многими известными людьми, не избежал он и сталинских лагерей (между прочим, фрагменты воспоминаний Н. П. Слепушкина публиковались в журнале «Соllegium» за 1995 и последующие годы). Во время одной из наших встреч, кажется в 1998 году, Сережа рассказал мне и моим друзьям, что, приезжая в студенческие годы в Москву, он любил расспрашивать своего родственника о прошлом. И был поражен, когда на вопрос о том, что в его жизни было, по мнению Николая Петровича, главным, услышал ответ: «Дети».

«Но почему же?» – спросил не помышлявший тогда еще ни о семье, ни, тем более, о детях девятнадцатилетний Бураго. И получил ответ: «В моей жизни было многое. Но ничего этого теперь нет. А дети есть. И они останутся после меня».

Сережа ушел от всех нас неожиданно рано. Он многое еще мог бы сделать   и для науки, и для культуры, и просто для нас, его коллег и друзей. Но если судить по его же собственным меркам, самое главное, что необходимо сделать в жизни, он сделал. С нами остаются его дети и внуки, которые, чем бы они ни занимались, продолжат его след на земле так же, как Сережа продолжил след своих предков, о которых он всегда помнил. Но это не все. С нами остаются мысли Бураго, воплощенные в его книгах и статьях, и его дела, главные из которых – созданные им журнал и Фонд. Остается светлая память о нем у всех, кого свела с ним судьба.