*    Язык и культура. Четвертая международная конференция. Материалы. – К.: Collegium. – 1996. – с. 22-31.

Не старомодно ли сейчас размышлять о смысле поэзии, когда не очень-то и понятно, каков смысл, и есть ли вообще смысл в жизни, которой мы живем, и жизни, которая нас окружает? Не старомодно ли и вообще рассуждать, когда навалилось нечто, бескомпромиссно разрушающее сложившийся уклад личной, семейной, общественной жизни, так что человек заметался, хватаясь за наиболее, кажется, реальное – за принцип личной и даже сугубо материальной выгоды, и это бросает его то ли в рынок, то ли в чужие страны. Впрочем, и это все не ново. Социальные перемены, радикальные и не очень, так или иначе переламывают жизнь людей, особенно если их жизненная установка полностью определяется внешним, то есть социальным опытом. Мы же со времен Джона Локка как-то привыкли думать что иного, кроме внешнего опыта и не существует, что душа наша есть отподобление социума, так что нам только и остается, что оглядываться по сторонам, не придавая серьезного значения ни звездному небу над нами, ни той духовной глубине, которая предощущается в самих себе, но так и остается не освоенной.

Между тем инстинкт выживания не может удовлетвориться принципом материальной выгоды, и нас, как это ни кажется парадоксальным, все больше и больше захлестывают волны стихов, короткой прозы, картин и прикладного промысла. Как хорошо и удобно было бы определить все это расцветом исскуства в посттоталитарном обществе! Тем более, что наши художники и наши поэты обрели спрос в «цивилизованных странах», отчего, если повезет с каким-нибудь иностранным фондом, они путешествуют по свету со своими выставками и лекциями. И правильно делают: Запад должен «знать наших»… Запад и пытается знать: платит, выставляет, издает, поддерживает, в том числе и Бориса Парамонова, который рассказывает им и нам по «Свободе» о лицемерии русской классической литературы и о том, как Достоевский изменил своему знанию человека, поскольку имел идеалы.

Передо мной прекрасное мюнхенское издание переводов современных русских поэтов, и я открываю наугад страницу:

Ау-Ау

На стене детской больницы:
Андрюха – сын мой…
Мама, ау-ау!
И нарисован
Человечек.
«Передачи
Больным детям
Принимаются…
Вторник,
Пятница…
Посторонним
Вход
Воспрещен». Андрюха – сын мой, Ау-ау!1

Это стихотворение Генриха Сапгира. Усталое отупение ожидания, сквозь которое как-то еще будоражатся в рефрене «Андрюха – сын мой…» боль и тревога. Не очень понятно, правда, откуда само «Ау-ау!». Вряд ли это голос ребенка: говорящий «ау», еще не говорит «мама»… Но дело здесь не в логике, дело – в состоянии души человека. Так сказать, реализм психологического состояния, чистое отражение действительности: Хотя, для чего ее «отражать»?.. Открываю еще одну страницу:

Жертва транспорта
Был он юный и влюбленный,
Подарил ей нитку бус,
Ярким солнцем упоенный
Он попал под автобус.
Говорили: как попал он?!
И росла, росла толпа…
Окрававленный лежал он
У трамвайного столба2.

Это стихотворение Евгения Кропивницкого. Жаль человека. И не спасла его любовь и щедрость, материализовавшаяся в «нитке бус»: «автобус» как орудие Рока тут как тут. И чего тогда вообще стоит и эта любовь и эта щедрость? Все равно ведь «трамвайный столб» последний и нелепый причал. А может, все это просто «черный юмор»? Ну чего бы, кажется, размышлять о такой роковой безысходности и хореически приплясывать над трупом? А вот это уже, вероятно, искренне и серьезно:

Я был из тех – московских вьюнцов,
с младенческих почти что лет усвоивших,
что в мире есть один поэт, и это Владим Владимыч;
что Маяковский единственный, непостижимый,
равных – нет и не было; все прочее – тьфу, Фет3.

Это стихотворение Яна Сатуновского как-то вторит счастливой мысли Бориса Парамонова о лицемерии русской классической литературы, но только оно более выиграшно, поскольку не столь прямолинейно. Ну, был «из тех вьюнцов», но теперь-то уж нет, и раньше – да, но сейчас, быть может, и вовсе не «тьфу, Фет»… Стихотворение – констатация; «отражает действительность»юношеских лет автора. Ну и что? Не у него одного было… Хорошо ли это, плохо ли? – Думайте сами: поэт ни к чему не обязывает – свобода! Давайте же наслаждаться свободой в разряженном пространстве смысла… Впрочем, следующее стихотворение того же автора много определеннее:

На носу декабрь. На дворе снежок.
Под снежком ледок, как заметил Блок.
Вот и Блока нет, Пастернака нет,
одиноко мне в ледяной стране4.

Такие вот «легенькие» стишки, от которых может стать по-настоящему страшно… Но все это – сквозь призму рассеянной задумчивости из-за стола в окно. Как бы несерьезная серьезность. Хотите – страшитесь. Хотите – констатируйте факт.  Поэт не насилует ваше восприятие, он не тоталитарен, он не агрессивен,  а вы – свободны. Хотя те же Пастернак, Блок, а через него же и Фет свое восприятие – деваться некуда – навязывали, а вот без них и страна льдом покрылась, и одиноко стало, и пусто, и бессмысленно… Странны все-таки все эти флуктуации постмодернизма, когда, как говорят Делез и Гуаттари, «нет ни единой оси для объекта, ни единства, разветвляющегося в субъекте»5. Что же тогда могут затронуть в человеке совсем отдельные от него субъекты, скажем, Пастернак и Блок, и как вообще вне этого единства возможны какие бы то ни было восприятие и понимание? Найти потенцию тоталитаризма и даже террора в принципе единства, вспоминая о марширующих колоннах, вовсе не трудно, но бывает ли любовь «по ту сторону» этого самого единства? Конечно же, и от любви можно отказаться, и от чреватого террором языка, предпочитая, по славу Фука, «анонимное бормотание», но только ведь и останется тогда одиночество «в ледяной стране»…

А все дело в том, что отрицаемое в постмодернизме, в позитивизме, и вообще в скептическом мироотношении единство, единство как таковое, и в самом деле не существует: единство эсэсовских шеренг и единство живописца и модели – это совершенно разные единства: первое – внешнее, так сказать социальное, второе – внутреннее, обнаруживающее и актулизирующее гармонию мироздания.

Первое или подложное единство – тоталитарно и террористично, и именно потому, что оно создает внешнее подобие, замыкая в человеке его творческую или, как говорил Пушкин (а за ним и Блок), «тайную свободу». Террор и есть подчинение внутреннего человека внешним обстоятельствам. Изощренное проявление террора

  • вынуждение человека отказаться от самого для него дорогого, например, от веры, как в «Плахе» Чингиза Айтматова или от любви, как в «1984» Джорджа Оруэлла. Возможность этого тоталитарного единства
  • в скептическом отношении к себе и миру, в никогда не удающемся бегстве от себя внутреннего. Первопричина всего этого по-настоящему страшного процесса – в соблазне легкости, нравственной пассивности человека, ибо, как говорил Блок, «вскрытие духовной глубины так же трудно, как акт рождения»6.

Второе  или  подлинное  единство  в  осуществлении  «тайной  свободы»   и творческой потенции человека, в установлении его подлинной связи с людьми и  миром,  в  его  нравственной  активности,  в  гармонизации  внутренней и окружающей его жизни.

Дело, таким образом, не в так называемой «террористической сущности языка», а во внимательном отношении к слову, чтобы его более общее значение не «покрывало», как говорит Оруэлл, определенный и конкретный смысл. А, следовательно, дело и не в «языковых играх», устраиваемых в пространстве поэтической речи. И говоря о сущности поэзии, нам придется отвернуться от «ситуации постмодернизма», которая в своих истоках и сущности не выбирается из просветительской традиции скептицизма, и потому ничего нам не скажет об интересующем нас предмете.

Ни поэзия, ни язык, ни что бы то ни было вообще не может непосредственно «отражать окружающую нас действительность», каким-то немыслимым образом, минуя человека. Поэзия без поэта не рождается и без воспринимающего ее читателя не существует. «Стирание человека», о чем говорил Фуко7, в этом контексте есть фикция весьма поверхностного мироотношения, если оно искренне, или есть выражение некоей интеллектуальной игры, замещающей ответственную жизненную позицию.

Но если поэзия не рождается без поэта, то что побуждает человека к существованию в сфере поэтического творчества и что нас побуждает к восприятию его стихов?

В своей предсмертной речи о Пушкине Блок назвал поэта «сыном гармонии»8.

Но что такое гармония и в чем ее притягательная сила?

В трактате «О душе» Аристотель дает следующее определение гармонии: «… говоря о гармонии, мы имеем в виду два ее значения: во-первых, гармония в собственном смысле есть сочетание величин, которым свойственны движение и положение, когда они так прилажены друг к другу, что больше уже не могут принять в себя ничего однородного; во-вторых, гармония есть соотношение частей, составляющих смесь»9. Итак, прилаженность друг к другу, или соотношение частей. В любом случае должна существовать некая множественность и та или иная связь компонентов этой множественности. Гармония и касается этой связи единичных компонентов целого.

Однако этого не достаточно: «гармония» не сводится к чисто рассудочно му понятию, слово это заряжено сильным положительным эмоциональным смыслом, который проявляет себя и в учении Лейбница о предустановленной гармонии, и в «Критике чистого разума» Канта, где божественный или самостоятельный разум составляет «причину мироздания посредством идей величайшей гармонии и единства»10, и в «системе трансцендентального идеализма» Шеллинга, где наше Я «отражается в качестве необходимости, вечного образа божественной гармонии вещей, как бы неподвижного отражения единства, из которого они все вышли»11.

Итак, это не просто соотношение частей целого и даже не только связь, это именно «божественная гармония вещей». Иначе, гармония осознается и переживается как безусловное благо, как божественный закон мироздания, как высший смысл бытия. Гармония и есть проявление божественного в нашей жизни. Замечательно об этом сказано у древних китайцев в «Хань-Фей-цзы»: «Если поры пусты, то гармониия каждый день проникает в человека»12, Впрочем, если гармония есть также связь субъекта и объекта, то она не только проникает в человека извне, но и задана внутри нас по крайней мере как возможность.

Необычайно точно об этом сказано у Фета:

И так прозрачна огней бесконечность,
И так доступна вся бездна эфира,
Что прямо смотрю я из времени в вечность
И пламя твое узнаю, Солнце мира.

Не «познаю», а именно «узнаю», то есть осознаю глубинную связь основы своего духа и основы мироздания.

В истории культуры гармония понимается также как упорядоченность в противовес беспорядку – хаосу. Однако «упорядоченность» слишком рациональное измерение, вызывающее ассоциацию с внешним единством, с тоталитарными шеренгами или схоластическими схемами, измерение, мало что говорящее   о сущности гармонии. Да и хаос – не просто беспорядок и безначалие, чем-то он привлекателен, чем-то тревожит душу.

Между тем дихатомия хаос – гармония представляется все же справедливой. И вот в какой связи. Подлинное познание – это не сбор информации с последующим ее складированием в резервуарах памяти. Познание – это усвоение познаваемого, то есть идентификация.

Я и не-Я на основе их глубинной общности в общемировом единстве. В процесе познания нечто до того чужое и отстраненное становится безусловно своим, то есть усвоенным, «узнанным», как сказал Фет. Этот процесс освоения есть одновременно процесс проявления в сознании связи нашего Я со всем тем, что становится предметом нашего познания.

Но ведь именно обнаруживаемая нами связь вещей и связь нашего Я с этим миром и является основой переживания, по слову Шеллинга, «вечного образа божественной гармонии вещей». Гармония, таким образом, открывается человеку только в активном усвоении окружающего, в постоянной работе души, иначе говоря, в творчестве. Эта работа души – «Душа обязана трудиться и день и ночь, и день и ночь» (Пастернак) – и есть процесс гармонизации хаоса, то есть того, что еще отстранено от нашего Я и потому представляется темным и беспорядочным. Эта работа души есть одновременно и процесс сигнификации, т. е. смыслополагания, наблюдаемого нами решительно во всех проявлениях человеческой деятельности и легко обнаруживаемого даже в мельчайшей частице вербального языка, ведь вне сферы смысла наша жизнь, не только духовная, но и физическая просто невозможна.

Деятельное преодоление отстраненности или гармонизация хаоса есть, таким образом, непременное (хотя и не всегда осознанное) условие самого нашего существования. Но было бы слишком плоско и самонадеянно думать, что человеческое Я столь самодостаточно, столь индивидуально (т. е. неделимо), что благодаря этой своей самодостаточности у него появляется возможность привносить в мир хаоса смысл и гармонию. В том-то и дело, что наше Я не только индивидуально, но и, так сказать, дивидуально, т. е. делимо, даже, может быть, многоярусно. И основой нашего смыслополагания, нашей гармонизации хаоса и нашего творчества есть не волюнтаристское Я, а те, как говорил Блок, «Бездонные глубины духа, где человек перестает быть человеком»13, то есть та сфера Я, в которой воплощена наша единосущность всему мирозданию.

Именно оттуда, из этой глубины неразличимости Я и не-Я и черпает свою энергию поэтическое слово, привносящее в мир смысл и гармонию. Впрочем, не только поэтическое слово, но и всякое вообще творчество, в том числе и творчество жизненное. Менее всего хотел бы я говорить об иерархии искусств и вслед гегелевской традиции называть поэзию высшим искусством. Любое проявление творчества человека есть смысл и гармония, и довольно претенциозно здесь выстраивать какую-либо иерархию. Но поскольку речь идет о поэзии, хотелось бы утвердиться в нескольких, касающихся ее аксиомах.

Во-первых, поэзия есть словесное искусство, и потому все то, что касается сигнификативной (т. е. смыслопологающей) природы языка, в полной мере относится и к поэзии.

Во-вторых, поэзия есть предельная концентрация семантики слова, и потому поэтическая строка много значимее предложения прозаического текста.

В-третьих, поэзия есть синтез смыслополагания слова как знака, слова как зрительного образа и слова как звука, и поэтому она обусловливает воплощенность синтеза сознательного и бессознательного начал человеческой личности.

В-четвертых, поэзия есть синтез непосредственности и глубочайшей обдуманности материала, и потому она несводима к чистой эмоциональной импульсивности или чистой рассудочности.

И наконец, в-пятых, поэзия есть концентрированная реализация гармонического начала мира видимого, и потому в ней наиболее явно утверждается связь мира видимого и мира невидимого.

Это последнее обстоятельство обусловливает необходимость ценностной ориентации в сфере поэтического творчества, и вне этой ценностной ориентации не существует ни один, даже мельчайший элемент поэтического языка. Здесь речь не идет о морализаторстве и так называемой «воспитательной роли литературы», которая обычно надумана и лицемерна. Речь идет  о свободной воплощенности в поэтическом слове первоосновы человеческого Я поэта, побуждающей самораскрытие человека, воспринимающего это поэтическое слово и становящегося поэтому не «адресатом», не «потребителем» искусства, а человеком, переживающим подлинный процесс творчества, то есть процесс гармонизации раздробленного доселе и хаотичного мира простой видимости. Иерархия ценностей или нравственные постулаты нашей жизни и есть осознанное и рационально сформулированное, как, например, у Канта, выражение все той же гармонической сущности мироздания, которая в поэзии воплощается прямо и непосредственно. Вот почему поэт – это по определению Пушкина, «пророк», несущий в себе огромную ответственность за верность божественному смыслу и предназначению поэзии.

Стихи, в которых мы сталкиваемся с «пространством вне иерархии», стихи,  в которых все без разбора одинаково самоценно, а значит, и все лишено своей ценности, затрагивают слишком внешнее в нашем Я, до того внешнее, что не выходят, даже при удачной образности, за грань констатации внешнего опыта, то есть хаоса повседневности:

Поговорим с тобой
как магнитофон с магнитофоном,
лихая душа,
Некрасов Николай Всеволод,
русский японец.
(Ян Сатуновский)14.

Ну, поговорим… А зачем, если «магнитофон с магнитофоном» и если все равно «русский японец»?» Этот внешне понятный и трансформированный в бесстрастие стих Тютчева, конечно же, никакое не преодоление хаоса, а напротив, преодоление в себе себя же, помещение своего внутреннего Я в камеру самонадеянного умственного безверия. Какая уж тут поэзия? Беда, да и только. Время открыть бутылку и забыться… Но вот немцы переводят, печатают, вероятно, за «антитоталитаризм» поэтической формы…

И все же это не поэзия: хаос побеждает тогда, когда творческие силы души дремлют, когда главные устремления того, кто сочиняет стихи, всецело обусловлены внешним опытом и направлены вовне.

Смысл же поэзии, напротив, в том, чтобы пробуждать творческую, то есть гармоническую потенцию души, «обиды не страшась, не требуя венца». Смысл поэзии – в актуализации созвучия человека сущности универсума. И все это опять же лучше всего сказалось в стихах:

Жизнь – без начала и конца.
Нас всех подстерегает случай.
Над нами – сумрак неминучий,
Иль ясность Божьего лица.
Но ты, художник, твердо веруй
В начала и концы. Ты знай,
Где стерегут нас ад и рай.
Тебе дано бесстрастной мерой
Измерить все, что видишь ты.
Твой взгляд – да будет тверд и ясен.
Сотри случайные черты –
И ты увидишь: мир прекрасен.
Познай, где свет, – поймешь, где тьма.

(А. Блок).

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Lianosouro. Gedichte und Bilder aus Moskau. Munchen – 1992 – S. 108.

2      Там же, с. 40. 3    Там же, с. 132. 4 Там же, с. 134.

5 Новое литературное обозрение. – 1995 – 11 – С. 204.

6 А. Блок. Собр. соч. в 8-ми тт. – Т.6 – М.-Л.Д962 – С. 163.

7 Новое литературное обозрение. – 1995 – 11 С.220.

8 А.Блок. Там же, с. 161

9 Аристотель Соч. в 4-х тт. – Т. 1 – М, 1976 С. 348.

10 И.Кант. Соч. в 6-ти тт. – Т. 3 – М., 1964 – С. 575.

11 Ф.Шеллинг. Соч. в 2-х тт. – Т. 1 – М., 1987 – С. 552.

12 Древнекитайская философия. Собр. текстов в 2-х тт. – Т. 2 – М. – 1973 – С. 244.

13 А. Блок. Там же, С. 163

14 Lianosouro…, S. 150