*Бураго С.Б. Александр Блок. – К.: Издательский дом Дмитрия Бураго, 2005. – с. 235-265.

В канун нового, 1912 года Блок отметил у себя: «Иметь ввиду многое не записанное здесь (и во всем дневнике), что не выговаривается – пока. О Л. Семенове, о гневе на него находящем (был здесь весной). О Маше Добролюбовой. Главари революции слушали ее беспрекословно, будь она иначе и не погибни, – ход русской революции мог бы быть иной» (VII, 115)1.

Запись эта значительна. Она не только наталкивает на исследование сферы общения поэта, но и выражает, как мы дальше увидим, отношение Блока к важнейшей проблеме, проблеме взаимодействия искусства и жизни.

Знакомство Блока и Семенова  относится к 1902 году2, ко времени их учебы в университете. Леонид Семенов уже в то время был человеком, обладающим яркой индивидуальностью. По воспоминаниям Е. П. Иванова, «Это был пылкий, стройный юноша, с курчавой головой, с острым как нож лицом и с шеей несколько удлиненной, просящейся на плаху. Героичен он был до позирования, напрашивающегося на карикатуру. Лицо его было мне уже раньше знакомо по концертам и театрам, где он часто бывал. Издали он казался мне идеально красивым… Был он популярен в университете не только как поэт, но как передовой товарищ, и даже избран был в старшины факультета вместе с известным ныне Ивановым– Разумником»3.

Блок и Семенов посещали в университете кружок поэтов под руководством Б. Н. Никольского. Участники кружка выпустили в свет свой сборник, где помещено было пять стихотворений А. Блока и восемь стихотворений Л. Семенова4. Оба они «вышли вместе». Во многом общими были условия их домашнего воспитания и их сфера общения. Естественно, что в юности Блок и Семенов могли стать и стали близкими приятелями. Не случайно письмо к Андрею Белому от 20 ноября 1903 г. Блок заканчивает шутливым стихотворением, во второй строфе которого мы встречаем упоминание о Л. Д. Семенове:

Мы Семенова с Смирновым
И с Кондратьевым найдем!5

О близком знакомстве Блока с Семеновым свидетельствует в своих воспоминаниях А. Белый6. Е. П. Иванов так писал о встрече Семенова и Блока в редакции «Нового пути» 6 марта 1903 года: «Я любовался на этих обоих курчавых юношей.

Блок говорил немного, постоянно куря и кивая через «покуры», соглашаясь с тем или другим мнением – «Ну – да». «Пожалуй, что», «Очень хорошо», или «да не очень» – при возражении»7.

Впоследствии  Блок  и  Семенов  несколько   разошлись.   Причиной   этого Е. П. Иванов считает присущую юному Семенову необычайную самоуверенность8. Эту же черту характера Семенова отмечают и другие мемуаристы9. О тогдашнем презрении к определенным слоям студенчества «с высоты своей начитанности Кантом и другими философами», подводя итог прожитому, с горечью говорил и сам Л. Семенов («Дневник»)10.

Но вряд ли эта особенность характера молодого поэта оказалась решающей причиной расхождения с ним Блока. За нею скрывалось душевное одиночество человека. В письме к Белому от 13 октября 1903 года Блок писал: «…не всякий успеет зажечь свою лампадку. Потому что лампадка у каждого своя – и, увы!  мы в этом еще глубоко, нескончаемо индивидуальны, да еще, чтобы «продолжить удовольствие», носим маски и масочки. К чему? Я говорю, например, про Семенова. Зачем он никогда  не решится «плакать при чужих?» А может быть,  и решится? Пусть поскорее зажигает свою лампадку» (VIII, 671). Через год с небольшим, а именно 9 января 1905 года, «лампадка» Леонида Семенова зажглась и зажглась очень ярко.

Между тем, до 1905 г., в пору тесной дружеской связи11, их развитие шло параллельно: совместное участие в университетском Кружке поэтов, в сборнике стихотворений участников Кружка, встречи в редакции «Нового пути» и на квартире у Блоков, многие и долгие разговоры и споры, в результате – взаимное влияние, наконец, выход в свет сборников стихотворений в одном и том же 1905 году12.

Разумеется, ретроспективный взгляд на творчество обоих поэтов  «пер вым» должен признать Блока. Однако, размышляя о литературном даровании  Л. Семенова, следует учесть, что его поэтическое творчество не имело столь блестящего развития, как у Блока по причине впоследствии наступившего сознательного отхода поэта от литературы. Ранние же его стихи дают полное право и основание сравнивать их с ранними стихами Александра Блока.

Вряд ли можно согласиться с Андреем Белым, утверждавшим: «Он (Семенов. – С.Б.) писал стихи, подражая Блоку»13. Блоковские «Стихи о Прекрасной Даме» – однострунны, мы не встретим здесь подчеркнутого тематического разнообразия. Естественно, что сборнику  стихов  Блока  предпослано  заглавие, собирающее в фокус все содержание книги.

Иное у Семенова. Разные разделы его «Собрания стихотворений» – это какие– то трудно между собой сочетающиеся напластования; единого названия сборнику дать просто нельзя. Если стихи раздела «Ожидания» могут еще напомнить  по настроению Первый том блоковской лирики, то стихи «Бунтов» естественней было бы сравнивать со Вторым томом Блока, который в то время написан не был. Автору же «Стихов о Прекрасной Даме» были чужды оргические мотивы

«Бунтов» Леонида Семенова. Маленький цикл Семенова «Гимны огню», написанный в 1903 году, может напомнить блоковские стихи 1907 года и мотивом крушения идеала, и темой «мига», и сознаваемой «гордостью падений» (ср. у Блока:

«И гордость нового крещенья // Мне сердце обратила в лед»). Но, с другой стороны, если мы у Блока встречаем – «Снежный костер», какое– то «замороженное» язычество, то у Л. Семенова:

Жарче, жарче, пламя злое!14

У Л. Семенова язычество «традиционное», с соборными оргийными плясками и песнями. Сама форма гимна (ср. также ст– е «Гимн»15), форма призывного общения, не была свойственна поэзии Блока, более интимной, более «выстраданной», но и более замкнутой, чем ранние стихи Леонида Семенова.

В поэзии его отразилась и основная для блоковских «Стихов о Прекрасной Даме» – тема вечной Женственности. Но насколько противоположно, чем у Блока, она способна развиться! Блок никогда бы не смог в этой сфере применить ницшеанский тезис «Бог умер!». Для Семенова – поиски «Царевны» изначально лишь погоня за призраком:

ЗАМОК

Екатерине Р.16

Спешите юные, спешите!
Царевна в замке ледяном.
Скорее двери отворите,
Царевна близко за окном.

Идут по залам – залы пусты
Взирают, молча, в зеркала,
На шум шагов, как стон стоустый
Им молвят своды: умерла!

…………………………….

И слышен плач их: отворите,
Одни мы в замке ледяном!
Спешите старые, спешите,
Царевна близко за окном!17

Говорить о подражании Л. Семенова поэзии Блока вряд ли можно, хотя следы влияния современных ему поэтов, в том числе и Блока, в стихах его найти можно. Последнее отметилось и в откликах критики на его «Собрание стихотворений»18. Но повторяем, что говоря о Блоке и Семенове в пору их близкого знакомства, следует иметь в виду не одностороннее влияние Блока на Семенова, этого опять же, по словам А. Белого, «поражавшего некогда (т. е. в то самое время, о котором идет речь. – С.Б.) талантом студента»19, а их взаимовлияние.

О хорошем знакомстве Блока с ранним поэтическим творчеством Л. Семенова говорит не только близкое знакомство поэтов, но и включение Блоком отдельных строк из Семенова в свои стихи. Любопытно, что строка поэта, включенная Блоком в шуточное стихотворение 1903 г. «Правдивая история, или вот что значит жить за границей!» (I, 552), взята из стихотворения Л. Семенова, которое не вошло в сборник его стихов. Еще любопытный факт. В письме к С. М. Соловьеву от 8 марта 1904 года Блок помещает свое стихотворение «Подражание» с характерным подзаголовком: «Скандировать на голос Валерия Брюсова – «Приходи путем знакомым». В этом же письме к С. М. Соловьеву Блок много пишет о Брюсове, восхищается его « Urbi et Orbi». Казалось бы, нет сомнений, что стихотворение Блока – «подражание» В. Брюсову. Так и понял это, комментируя его, В. Н. Орлов. И имел основание: «Сохранился, – пишет исследователь, – отдельный автограф с датой: ? февраля 1904 г. и с подписью: «Ал. Блок (Валерий Брюсов)» (ІІ, 389)20. Однако впоследствии стихотворение лишилось своего, указывающего на его несамостоятельность, названия и получило посвящение: «Л. Семенов» (И, 35). С нашей точки зрения, переадресовка стихотворения связана и с преодолением Блоком своего увлечения поэзией Брюсова, и с фактором использования в нем образности, свойственной ранним стихам Леонида Семенова. Особенно характерен здесь образ древнего мифического «царя» –

Опусти прозрачный полог
Отходящего царя –

образ не органичный для поэзии Блока и развитый Л. Семеновым во многих стихотворениях (циклы «Видения», «Царевич»; стихотворения «Жертва», «Глас к заутрени» и др.).

Постоянное общение двух поэтов побуждало Блока к разработке определенных тем в собственном художественном творчестве. Так «Петербургская поэма» (впоследствии разделившаяся на стихотворения «Петр» и «Поединок») своим существованием обязана разговорам Блока о значении для России «дела Петра» с двумя близкими ему людьми: Е. П. Ивановым и Л. Д. Семеновым21.

Не одни мысли молодого Семенова были важны для Блока, но и весь его облик, облик Ивана – Царевича, как выразился Е. П. Иванов. Любопытно, что свою рецензию на «Собрание стихотворений» Семенова, опубликованную в августовском номере «Вопросов жизни» (1905), Блок начинает именно с упоминания об Иване– Царевиче в «Бесах» Достоевского, причем даст понять, что Л. Семенов, в отличие от «дрянного, блудливого, изломанного барчонка» Ставрогина (V, 590), действительно может претендовать на роль сказочного Иван– Царевича. Такой «зачин» свидетельствует о том, что в представлении Блока Леонид Семенов– поэт был неотделим от Леонида Семенова – яркой личности, способной с головой броситься в общественную деятельность. Верность этого взгляда не замедлила подтвердиться. Но обратимся к блоковской оценке стихов Л. Д. Семенова.

В ранних рецензиях на сборники стихов Брюсова и Бальмонта Блоку свойственно было, наряду со стремлением дать объективную оценку творчества писателя, выделять те стороны его творческих поисков, которые позволили бы опереться на них в собственном художественном развитии22. Рецензия Блока на «Собрание стихотворений» Л. Семенова здесь не исключение.

Стремясь определить «ядро поэзии Леонида Семенова» (V, 592), Блок несколько «выравнивает» тематическое разнообразие сборника, сводит общий тон его к единому – «весеннему» – настроению. В рецензии отмечена оригинальность обращения поэта к русской древности, выделены его стихи о «мифическом царе» (V, 591); отмечены и языческие мотивы книги: «Стихи Леонида Семенова, – пишет Блок, – покоятся на фундаменте мифа. Я обозначаю этим именем не книжную сухость, а проникновение в ту область вновь переживаемого язычества, где царствуют Весна и Смерть» (V, 589).

Однако, чуждая Блоку языческая оргийность, нашедшая свое место в книге, в рецензии не отмечена. Не подчеркивается Блоком и диаметрально противоположный этой оргийности мотив сборника, воплотившийся ярче всего в таких стихотворениях, как «Молитва» и «Свеча», и «Гимны огню» самому Блоку вряд ли могли казаться вполне органичными: каждая книга Блока отражала определенный этап «истории души» и в соответствии с этим, при всем разнообразии и богатстве настроений, была строго подчинена некоему единому началу. У Блока взаимоисключающие поэтические концепции возникли лишь с течением времени, у Л. Семенова они представлены одновременно.

«Ядром» же его поэзии Блок увидел мотивы, близкие своим стихам этого периода. 1904– 1905 годы – время перехода Блока от «Стихов о Прекрасной Даме» ко Второму тому, время создания «Пузырей земли». Оттого Блок и подчеркивает в стихах Леонида Семенова тему природы, весенней земли. Скоро в стихах Блока прозвучит тема родины. Но не в поэзии ли Семенова отчасти истоки символики блоковских стихов, посвященных России? А. Белый некогда упрекал Блока в том, что в России он увидел «мерю, да чудь», но ведь до Блока близкие его стихам о родине мотивы среди современных поэтов присутствовали именно в стихах Л. Семенова:

Мчались мы на конях
Ветер рвал и метал,
в конских гривах свистал,
заливался в безлюдных полях.

Но устали и вымылись кони.
Ты коня осадила, смеясь,
ты сказала мне: князь,
нам бояться ли рабской погони?

190423

Сам образ летящего коня, присутствующий у Блока во многих стихотворениях (в том числе и посвященных России), в поэзии развит был до него отчасти А. Белым и Вяч. Ивановым, но наиболее полно – Леонидом Семеновым. И не случайно, заключая разговор о его поэзии, Блок в рецензии пересказывает вторую и третью и цитирует первую и четвертую строфы стихотворения Л. Семенова «Священные кони несутся…»:

Все ближе, все ближе их топот
и фырканье гордых ноздрей!
Спасайся, кто может и хочет!
Но свят, кто в пути устоит:
он алою кровью отмочит
священную пыль от копыт!24

Через три года «священные кони» связались у Блока с летящей гоголевской тройкой: «Гоголь представлял себе Россию летящей тройкой… Тот гул, который возрастает так быстро, что с каждым годом мы слышим его все ясней и ясней, то есть «Чудный звон» колокольчика тройки. Что, если тройка, вокруг которой «гремит и становится ветром разорванный воздух», – летит прямо на нас? Бросаясь к народу, мы бросаемся прямо под ноги бешеной тройке, на верную гибель?» (V, 328). Летящие «прямо на нас» кони – это уже образ не тот, гоголевский, этот образ обнаруживает свою связь с приведенным стихотворением Л. Семенова. Да и вывод статьи Блока «Народ и интеллигенция» (из которой слова о тройке мы привели) вполне соответствует последним строкам стихотворения молодого Семенова. Даже этот далеко неполный экскурс в историю взаимоотношений и взаимовлияний Блока и Семенова в период между 1902 и 1905 гг. приводит к выводу о том, что отношения между молодыми поэтами не были ни внешними, ни случайными. Леонид Семенов был яркой личностью и интересным поэтом, привлекающим серьезное внимание Блока и заслужившим, кстати, единодушное признание поэтического современной ему критикой25.

Дальнейшее развитие художественного  таланта  Л. Д. Семенова  находится в прямой зависимости от происходящих в России событий. Л. Семенов бурно переживал начало русской революции. Андрей Белый вспоминает: «Помнится, часто  приходил  ко   мне  Л. Д. Семенов  и  вызывал  меня  от  Мережковских    в Летний Сад, где рассказывал о своем потрясении, о резком сдвиге сознания, – он шел вместе с рабочими к царю, надеясь, что царь выйдет к рабочим, и прямо попал на расстрел, вокруг него валялись люди, и он переживал бурный переворот от монархизма к эсерству. Одно время его мечтой было убить кого– нибудь из царской фамилии»26.

Отметим сразу же, что Л. Семенов, хотя и считался в свое время «правым» студентом27, монархистом в собственном смысле слова никогда не был; не стал он впоследствии и эсером. Но сам резкий поворот его в сторону социального радикализма отмечен мемуаристом верно. В окружавшей А. Белого в те дни петербургской среде Семенов  оказался  единственным  человеком,  дошедшим в своих радикальных настроениях до логического конца, т. е. до практического участия в революции.

«Так мысль броситься в революцию, – вспоминает в своем «Дневнике» Семенов, – родилась у меня на улицах Санкт– Петербурга 9 января 1905 года, когда влекомый больше всего, конечно, любопытством, я бродил среди расстрелянных рабочих и видел кровь их и слышал возглас мести, даже и сам чуть не был убит у Полицейского моста на Невском.

Теперь чувства вины моей перед этим народом, чувства, которые никогда не умирали во мне совсем, а иногда даже и мучительно грызли сердце… стали мне казаться выходом из моего положения. Незадолго до этого, летом 1904 года в деревне, в усадьбе моего отца (П. П. Семенова– Тян– Шанского. – С.Б.), я помогал ему в раздаче пособий женам запасных солдат, призванных на войну. Видел горе их и нужду и слезы. Целый день толокся среди них, записывая сведения о них   и слушая их рассказы, и это дело, хотя и могло отвечать лучшим моим стремлениям во мне, более, чем остальное, что я в это время делал, оставило во мне грустный осадок сознания бесполезности и ничтожности того, что образованные люди таким путем хотят сделать для народа, – и незаметно для меня вместе со всем тем, что и всеми переживалось и переоценивалось кругом в горьких испытаниях войны, послужило началом переворота во взглядах на значение правительства и отношение господствующих классов к низшим. Теперь же люди, которые отдают себя народу и борьбе с высшими классами и с правительством, все эти студенты, социалисты, революционеры и другие, которых презирал я до сих пор с высоты своей начитанности Кантом и другими философами и с которыми слепо боролся в Университете, когда выступал в нем против студенческого движения, они– то и стали казаться мне знающими тайну жизни и, вместе с тем, – теми сильными и смелыми людьми, которым принадлежит будущее в жизни, не у них ли  я должен смиренно учиться жить? Эта мысль стала понемногу все чаще и чаще тревожить сознание, и уже с завистью я начал смотреть на них».

Сказанное подтверждается письмами Семенова к Блоку. «Набросился на Маркса, Энгельса, Каутского,  – писал он 10 сентября 1905 года.  – Открытия  для меня поразительные. Читаю Герцена, Успенского. Все новые имена для меня!» А вот что пишет Семенов Блоку о романе Чернышевского «Что делать?»:

«Поразительная вещь, мало понятная, неоцененная, единственная в своем роде, переживет не только Тургенева, но боюсь, и Достоевского. Сие смело сказано. Но по силе мысли и веры она равняется разве явлению Сократа в древности»28.

Подобный ход мыслей Семенова, если и не прямо влиял на отношение Блока к окружающему, то, во всяком случае, содействовал пробуждению у него социальной активности. 22 сентября 1905 года он пишет Андрею Белому: «В Петербурге очень много бодрости. Меня очень интересуют события. Университет преобразился – все оживлено. Слежу за газетами» (VIII, 135).

«На одной из общественных демонстраций по поводу Цусимы в Павловском вокзале» («Дневник») Семенов знакомится с замечательной девушкой. Она только что вернулась с русско– японской войны, куда добровольно ездила сестрой милосердия. Необычайно красивая, нежная и хрупкая, она «пережила весь ужас отступления армии, а теперь, вернувшись оттуда, сгорала таким огнем жажды жить, отдать себя всю людям, что ни минуты не сидела покойной, на все рвалась и всех других, кто ее видел, умела заражать своей жизнью» («Дневник»). Весь облик этой девушки был призывом к жизненному подвигу и производил необычайное впечатление на современников. По Петербургу о ней ходили легенды. На митинге в Царском Селе раздались выстрелы. Толпа разбежалась, она одна идет на солдат, красный крест на груди:  «Братья, стреляйте первыми!» Вернувшись  с войны (где получила Георгиевский крест), она работает на голоде в Угличе, участвует в раздаче хлеба. «Строгая доброта» ее действовала на окружающих магически29. Девушка эта – Мария Михайловна Добролюбова, «сестра Маша» – как называли ее в Петербурге.

Духовная связь Леонида Семенова и сестры Маши оказалась необычайно сильной. «Ведь он жених по духу и крови ей», – говорил Е. П. Иванов, сам тайно влюбленный в сестру Машу30. Внешние отношения их не выходили за рамки искренней дружбы. «Личное», глубокая любовь их друг к другу, отодвигалась тем, что виделось более нужным и важным: служению людям. В скором времени Маша стала совестью Леонида Семенова. Именно она побудила поэта провести свое решение «броситься в революцию» – в действие. «Но к ноябрю месяцу, – пишет Семенов в «Дневнике», – уже невозможно было оставаться в Петербурге, слишком много пыла было в душе, пыла от нее (Маши – С.Б.)> пыла от новой жизни, от всего, во что ввела она меня и что бурлило вокруг. И пыл не находил себе приложения в городе. Хотелось отдать себя делу, настоящему делу и подвигу». Здесь приходится внести поправку в интересную статью Ю. К. Герасимова «Об  окружении  Александра  Блока  во  время  первой  русской  революции».

«Добролюбова была невестой Л. Семенова, – пишет исследователь. – Их сближали общие идеалы и, вероятно, участие в нелегальной революционной организации»31. Дело в том, что Семенов и Маша Добролюбова состояли в разных  партиях.  Маша  примыкала  к  социал революционерам,  имела  связи с Н. А. Морозовым и «бабушкой русской революции» Брешко– Брешковской; Леонид Семенов – к социал-демократам. В «Дневнике» прямо сказано: «Я примкнул к С.– Д. Она была в  рядах  С.–  Р.».  В  другом  месте  «Дневника», где Семенов вспоминает о своем пребывании с Машей в Москве, читаем: «В Москве мы разошлись. У каждого были свои дела, свои «явки»32. Новейшее указание на причастность Семенова к РСДРП встречаем в заметке о поэте, написанной старым подпольщиком-революционером, товарищем Семенова по заключению в Курской тюрьме (его образ выведен – со слегка измененной фамилией «Стропушкин» в повести Л. Семенова «Проклятие»): «И вот снова Курск, сюда направила социал-демократическая организация»33.

Установив связи с социал-демократами в Петербурге, Леонид Семенов в начале зимы 1905-1906 гг. отправляется в Курскую губернию. «Через несколько дней, – читаем мы в «Дневнике», – я пришел к ней (Маше. – С.Б.) и сказал, что еду в Курскую губернию. Все уже готово у меня. И связи есть и дело… Из Курской губернии приходили вести о сильном крестьянском движении, я еду в самый разгар его… Связи имею с крестьянским союзом. Его и буду держаться».

А через месяц после отъезда из Петербурга Семенова в Тульскую губернию  в качестве сельской учительницы и заведующей продовольственным пунктом для голодающих едет сестра Маша.

В Курской губернии Семенов собирал сходы, готовил речи, «сражался иногда со священниками и призывал крестьян подавать голос в Думу не за них («Дневник»). За ним охотился целый отряд  стражников.  Крестьяне  прятали  его по хуторам и мельницам. Однако вскоре Семенов был арестован и посажен  в Старооскольский острог, откуда вышел в начале мая 1906 г.

После выхода из острога Семенов возвратился в Петербург. «А в Петербурге первый, о ком  услышал, – пишет он в «Дневнике», – была опять сестра Маша,  и в то же утро шел с нею рядом по светлым весенним улицам Петербурга. Она тоже только что вернулась из деревни и была, как и я, преисполнена всем, что видела и слышала там, и весной, которая окружала нас здесь».

В Петербурге Семенов не прекращает связей с революционными кругами:

«Кругом опять сходки, митинги, газеты, первая дума, крестьянский союз, трудовая группа… Попал даже на один тайный революционный съезд в г.  Гельсингфорсе.

Мысль была одна: работать, как серый рядовой работник в рядах партии за народ» («Дневник»).

С Машей он видится ежедневно. Деньги становятся общими. Ночи напролет ходят они по улицам Петербурга и говорят, говорят… Наконец в июне решают уехать из города. Маша опять в Тульскую, Семенов – в Курскую губернию. До Москвы едут вместе, там расстаются, Семенов обещает Маше вскорости приехать в Тульскую губернию.

«В Курске я не знал никакого покоя, – вспоминает Семенов. – Лихорадочно делал все, за что взялся. Учительский съезд. Крестьянский союз. Партийная газета. Был присоединен к губернскому комитету партии. Выступил на митинге… Вдруг стал в глазах других чем-то значительным – приехал из Петербурга, из Гельсингфорса, из самой Думы» («Дневник»).

По заданию партии Семенов едет в деревню предупредить крестьян о необходимости избежать столкновения с войсками. На обратном пути в Курск его арестовывают и отводят в участок. Семенов бежит, его ловят, избивают до полусмерти и помещают в Рыльский острог, откуда впоследствии помещают в Курскую тюрьму. Слухи об этом доходят до Петербурга34. Сидя в тюрьме, Семенов в последний раз видится с сестрой Машей, которая приехала навестить его. Семенов привлекается к суду за революционную агитацию среди крестьян; побуждение их к поджогам помещичьих усадеб, за попытку бегства и за «оскорбление его Величества». Последнее (ст. 103) грозило 12 годами каторжных работ.

В конце ноября 1906 г. состоялся суд, решение которого оказалось, тем не менее, весьма благоприятным: оправдательный приговор по двум первым (большую роль сыграли здесь показания крестьян, данные ими следователю по особо важным делам Абрамовичу) и минимальное наказание по третьему делу: год крепости с учетом срока предварительного заключения. Однако предстояла еще административная ссылка в Нарымский край. Семенов просил отмены ссылки. Ее отменили.

Столь легкий исход дела, разумеется, был бы невозможен без активного вмешательства высокой родни. Указание на это находим в дневнике Е. П. Иванова, который так передает слова Леонида Семенова: «А держали (после оправдательного приговора – С.Б.) из-за родных. Они мешкали35. Очень любопытно в этой связи отметить, что дед поэта, П. П. Семенов стремится сейчас подчеркнуть свои заслуги перед царем и отечеством и подает императору прошение о присоединении к фамилии его и его потомства названия исследованной им области ТяньШань. И 23 ноября 1906 года, т. е. одновременно с проводимым над Леонидом судом, появляется высочайший именной указ, данный правительством сенату», который удовлетворил просьбу знаменитого географа36. Так Леонид Семенов, получив оправдательный приговор, одновременно стал: Семеновым Тян-Шанским! Освободили его 12 декабря 1906 г.

А днем раньше, 11 декабря, после полуторанедельного сидения в Тульской тюрьме и освобождения из заключения «по болезни» скоропостижно скончалась Маша37.

Смерть сестры Маши  потрясла  Леонида Семенова.  Последующий поворот в его жизни (близость с Л. Н. Толстым, батрачество у крестьянина) безусловно связан с этим потрясением. Е. П. Иванов записал в дневнике: «19 декабря. Был на кладбище и видел Л. Семенова. Ему тошно от тоски и скорби»38. В стихах Семенова звучит острая безутешная боль и психическая подавленность:

Она позвала меня к себе,
Позвала на свою могилку.
На ее могилке весна,
На могилке трава.
Я стою просветленный,
В этой травке весна,
В этой травке она,
Сестра, сестра моя,
Ты ведь рада? Скажи же, шепни мне39,
Ах, вот и она…
Нам теперь никто не мешает…
Мы можем теперь расспросить друг друга обо всем,
О чем не успели,
Я могу тебя поцеловать,
Я могу провести рукой по твоим волосам…
Как этого раньше не смел,
Я держу твою руку и мне хорошо…
Сестра, ты ведь здесь?!
Ты ведь рада?! Скажи, шепни мне!..

Вместе с тем, Семенов продолжал сохранять свои связи с революционными кругами Санкт-Петербурга. «Еще раз пробую воскресить в себе старое, освященное днями с ней… Дума, редакции, сходки партии и кружки рабочих…», – пишет он в «Дневнике». Именно Семенов рассказывал 22 января 1907 года Е. П. Иванову о том, что отчим Блока, Ф. Ф. Кублицкий-Пиоттух, участвовал в расправе с революционерами40. Семенов печатается в радикальном журнале тех лет «Трудовой путь». Его автобиографическая антиправительственная повесть «Проклятие», напечатанная в 3 номере этого журнала, заканчивается строками, посвященными сестре Маше: Мария Добролюбова и революция существовали в его сознании безраздельно. В том же номере журнала напечатано не менее оппозиционное по настроению стихотворение Семенова «Проклятие» («Они цветы мои сорвали…»).

В том же номере журнала напечатаны два стихотворения Блока («На весенний праздник света…» и «Голос в тучах»).

1 февраля 1907 года Блок и Семенов выступали на собрании литературнохудожественного «Кружка молодых» в Петербургском университете. Как свидетельствует в своем дневнике М. Кузмин, Блок, кроме драмы «Незнакомка», читал также социально окрашенные стихи41.

Возобновившееся после возвращения Семенова в Петербург общение старых университетских товарищей42 не могло не влиять на формирование взглядов Блока. Все пережитое Семеновым Блоку было известно и входило в его «социальный опыт». Смерть Маши Добролюбовой  потрясла  и  семью Блока.  Е. П. Иванов записывает в дневнике: «18 декабря. Был у Александры Андреевны (А. А. Кублицкой-Пиоттух, матери Блока. – С.Б.). Она сказала: завтра 9– ый день Марии Добролюбовой. Весь день говорили о ней»43. Есть все основания предполагать, что еще в январе 1906 г., заканчивая рецензию на «Stephanos» Валерия Брюсова, Блок, говоря о «Новом имени: Мари» и упрекая поэта в том, что им «не угадано Имя», имел ввиду именно сестру Машу, чей облик связывался поэтом с русской революцией. Блок так и пишет о брюсовском образе: «Но нет, это не Мари – не сестра – не Маша»44 (V, 606), т. е. говорит, что в брюсовских стихах этих лет не отразился пафос современного ему социального движения.

Вскоре после посещения Шахматова тайно и страстно влюбленным в сестру Машу Е. П. Ивановым (18– 26 июля 1906) Блок, размышляя о социальных вопросах45, пишет четверостишье, воплотившее, вероятно, облик М. М. Добролюбовой:

ДЕВЕ-РЕВОЛЮЦИИ

О, дева, иду за тобой –
И страшно ль идти за тобой
Влюбленному в душу свою?
Влюбленному в тело свое?

В связи с русской революцией поэт вновь вспоминает о Маше Добролюбовой и накануне нового, 1912 года (VII, 115).

Семенов не исчезает из поля зрения Блока и после 1907 года, судьба писателя по-прежнему волнует его. В 1908 году «Вестник Европы», в восьмом номере печатает рассказ Леонида Семенова «Смертная казнь». В художественном отношении он стоит выше «Проклятия». Написанный, как и «Проклятие», в реалистической манере, он замечателен своей психологической достоверностью. Л. Семенов подчеркивает обыденность и повседневность происходящих в России казней.

Вопрос о смертной казни в тех условиях приобретал особую остроту. Любая газета, мало-мальски претендовавшая на свободолюбивый дух, выносила на первую  страницу материалы о смертных казнях. Постоянно печатались сведения   о казненных. Глубоко был возмущен происходящим в России Лев Толстой. В мае 1908 г. Толстой получил от друга Л. Д. Семенова Л. О. Левинсона гранки рассказа «Смертная казнь». И 23 июня Толстой писал редактору «Вестника Европы» М. М. Стасюлевичу: «Посылаю вам отрывок рассказа Леонида Семенова. Помоему, это вещь замечательная и по чувству, и по силе художественного изображения. Хорошо было бы ее напечатать, и напечатать поскорее»46. В результате рассказ Л. Д. Семенова «Смертная казнь» был опубликован вместе с рекомендательным письмом Толстого в дни 80-летнего юбилея великого писателя, в августовском номере «Вестника Европы».

Отношение Александра Блока к правительственным репрессиям, выраженное в словах: «Перевешать надо правительство и за то, что оно вешает»47 и в попытках помочь людям, которым грозила казнь48, – формировалось под влиянием не только толстовского «Не могу молчать», но и литературной деятельности Л. Семенова. Блок писал матери 18 июля 1908 г.: «Действительно, мама, удивительная вещь – «Не могу молчать…». В мае Толстой получил статью Леонида Семенова (тоже о казнях) и был очень взволнован ее концом (говорил, что ему давно не приходилось читать ничего подобного, это рассказывал мне Женя49,    и написал, очевидно, под влиянием Семенова» (VIII, 247).

Случайно ли, что статья Ал. Блока о Толстом, появившаяся в № 7– 9 «Золотого руна», сплошь «социологична» и начинается с разговора о смертной казни? (V, 301). Размышляя о проблеме «народа и интеллигенции», только ли о Толстом писал Блок в одной из заметок 1908 года: «Интеллигенции надо торопиться понимать Толстого в юности, пока наследственная болезнь призрачных «дел» и праздной иронии не успела ослабить духовных и телесных сил» (V, 677)?

Думаю, что речь идет здесь не только о Л. Н. Толстом, определенном жизненном принципе, могущем, по мысли Блока, уничтожить пропасть между интеллигенцией и народом. Эти размышления не могли не обусловить пристального внимания Блока к жизни Леонида Семенова после 1908 года.

Трагически переживая смерть Маши Добролюбовой, с одной стороны, и спад социального движения, с другой, Семенов обращается в своем творчестве к новым мотивам50. Основное место в нем занимает тема человеческого страдания.

Слова, сказанные им Е. П. Иванову под впечатлением смерти Маши: «Бедные маленькие люди! Уж на что Мария Михайловна, а и она маленькая страдающая»51, были не случайными. В новеллах, напечатанных литературно-художественным альманахом «Шиповник» (1909), Семенов критически переосмысливает свой социальный радикализм и приходит к выводу о предпочтительности пути нравственного совершенствования.

В революции он искал прежде всего личного нравственного самоутверждения.

«А кругом кипело то, что казалось нам всем жизнью, – пишет он в «Дневнике». – Агитация, сходки, великая забастовка, 17– е октября. Я примкнул к С-Д. Она (сестра Маша. – С.Б.) была в рядах С.Р.  Но разве это было важно? Не учения,  а люди и их подвиг был нужен ей, все, что есть высокого, чистого в них. Это захватывало, умиляло. Об этом она не умолкала, могла плакать и о собачке Орлике. И я был повсюду возле нее. Слышал ее прерывистую, страстную речь, видел огромный сияющий взор, чувствовал все преисполненное жизнью, захлебывавшееся всем сердце ее… мог учиться у нее…».

Стремление к нравственному самоутверждению сначала привело Семенова  к практическому участию в русской революции, и оно же позднее обусловило его уход из революции. У него появляется мысль все бросить и уехать из города. Из Петербурга Л. Семенов направляется к сосланному в то время в Череменецкий монастырь близкому сестре Маше человеку, священнику Григорию Спиридоновичу Петрову. Это был известный в то время человек в Петербурге, он «работал в газетах и пользовался популярностью среди своих читателей»52. Г. Петров после того, как похоронил М. М. Добролюбову, был лишен сана53 и сослан в монастырь. Но Семенов при свидании «почти не видел его», как вспоминает он в «Дневнике». Во время этого путешествия неизгладимое впечатление произвела на него окружающая природа: ему пришлось до монастыря от Луги верст двадцать пройти пешком. Вспыхнувшее в нем настроение укрепило его решимость «Уйти к земле».

В апреле 1907 года Л. Семенов посещает в Ясной Поляне Льва Толстого, у которого бывал затем в 1908 и 1909 годах. Переписка между ними велась до 1910 г. включительно54. В 1907 году прямо из Ясной Поляны Л. Д. Семенов намеревается ехать в какую-то приволжскую губернию, где жил в это время брат сестры Маши, один из первых русских поэтов-символистов А. М. Добролюбов. Но в поезде уже решает поселиться невдалеке от имения родных в Рязанской губернии. Там приучает он себя к крестьянскому труду, денег не берет за работу (хорошо Л. Семенов клал печи), ест и спит у крестьян, в усадьбу своих родных заходить избегает.  Однако время от времени Семенов все же наезжает в Петербург55. Литературу, как мы говорили, он оставляет не сразу.

Неверно было бы думать, что «опростившись», Семенов не стал питать неприязнь к своему прошлому. Теперь ему казалось, что важнее батрачить у крестьянина, чем быть литератором или участвовать в тайных революционных кружках и партиях, но революционеры оставались для него людьми бескорыстно и самоотверженно преданными народу. «Не согласен с вами все-таки во многом, – писал Семенов Толстому 23 июня 1907 г. – Все-таки не решусь резко высказаться  о революционерах. Знаю среди них все-таки настоящую любовь к людям, живую любовь, полную самозабвения, а то, что она одевается не в те одежды мыслей, теорий и слов, так это только трагично, но тем более любишь их, тем более тянет к ним <…> И про себя могу сказать, что не игра, не жажда риска и не самолюбие только56  вовлекли меня в революцию, и тем более Машу Добролюбову,   а, наоборот, желание умалить себя, желание отказаться от гордыни своих самостоятельных исканий и смиренно подчиниться знанию других людей, которые казались авторитетными, умными, чистыми. А в том, что не решаюсь поставить себе в упрек, в том, что не упрекну и других, тем более, что не могу забыть, что Маша была революционерка и такою умерла. И поэтому было больно услышать Ваше резкое слово о всех революционерах огулом. Уж Маша была чистая, светлая и такая высокая в любви, как я никого еще не знаю»57.

Неверно было бы думать также, что «опростившись», Л. Семенов утратил свой оппозиционный дух по отношению к русской государственности. В прессу просачивались слухи о преследованиях, которым подвергался Семенов, живя в Рязанской губернии58. Слухи эти подтверждаются архивными данными. В документах фонда канцелярии Рязанского губернатора говорится, что «Военную службу он (Л. Д. Семенов-Тян-Шанский. – С.Б.) отрицает, и, несмотря на то, что зачислен отбывать воинскую повинность на правах вольноопределяющегося, добровольно для освидетельствования в Воинское присутствие не явился. Взятый при содействии полиции, он открыто высказывал, что исполнять воинскую повинность, как установленную земными властями, не будет» (сообщение Рязанского губернатора кн. Оболенского начальнику Тамбовской местной бригады от 20 сентября 1911 г.59 Имеются также сведения о том, что 8 марта 1912 г. Дм. Семенов Тян-Шанский «для отбытия воинской повинности отправлен Данковским уездным воинским начальником в 195 пехотный Оровайский полк, расположенный в г. Екатеринбурге Пермской губернии60. В «Дневнике» писателя гонения на него со стороны церкви описаны довольно подробно. Вторая часть тетради Л. Д. Семенова, т. е. собственно дневник, велся Л. Д. Семеновым всего около месяца: с 4 ноября до 12 декабря 1917 года. Он был убит бандитами во главе с беглым каторжником-уголовником  неким  Чванкиным  накануне  венчания  с  крестьянской  девушкой Соней 13 декабря  1917  г.  Вероятно,  последнее  прижизненное  упоминание о Л. Д. Семенове в печати появилось 29 сентября 1917 г.61 Блок знал о гонениях, которым подвергался Семенов. В дневнике поэта читаем: «Корреспонденция в русскую мысль» о гонениях на Л. Семенова (запись от 27 января 1912; VII, 127). А в канун нового 1912 года он записывает в дневнике: «Иметь в виду многое не записанное здесь (и во всем дневнике), что не выговаривается – пока. О Л. Семенове, о гневе, на него находящем (был здесь весной),    О Маше Добролюбовой» (VII, 115).

Блок, безусловно, по его выражению, «Слагал в сердце» и вести о сестре Маше, и встречи с Леонидом Семеновым, но что-то связанное с обликом этих людей, у Блока «не выговаривалось – пока». Что же?

Александр Блок постоянно отстаивал необходимость нравственной активности человека в окружающем его мире. Основное расхождение поэта со «старшими символистами» касалось вопроса принципиальной возможности и осмысленности человеческого действия в мире. Художник, по убеждению Блока, должен быть, прежде всего, – человеком, а значит, и живым участником происходящих событий.

Такой образ мыслей должен был привлекать и привлекал пристальное внимание Блока к личности Леонида Семенова.

Андрей Белый писал, что в «момент отказа от форм, школ искусства каждый искал по-своему жизненного искусства, а не абстрактного «кредо»62. Стремление к жизненному творчеству свойственно было далеко не всем символистам. Но Белый был абсолютно прав, когда подтверждал свой тезис ссылкой на доклад Блока «О современном состоянии русского символизма»: «возникают вопросы о проклятии искусства, о возвращении к жизни, об общественном служении» и сопоставлял с этими блоковскими словами судьбу Леонида Семенова:

«Так же жизнью ответил поэт символист Л. Семенов; так именно, что стал крестьянский батрак»63.

Да, но сам-то Блок не стал и не мог бы стать крестьянским батраком. Никакой попытки последовать пути Л. Семенова или ранее него  ушедшего «в  народ»  А. М. Добролюбова Блок никогда не предпринимал. Жизнь Семенова была для него далеко не безразлична. Но жизненная установка Леонида Семенова в ее целом Блоку была чужда.

Думая о Марии Добролюбовой и Л. Семенове, Блок видел перед собой не голые «принципы», а живых людей, которые ни в чем не останавливались, чтобы утвердить свою жизненную позицию. И, даже не принимая в их жизни многого (например, самоубийства Маши, или толстовства Л. Семенова), Блок не мог в то же время не восхищаться их готовности жертвовать собой. Очень лично воспринимая (как это и было во всем свойственно поэту) судьбы Леонида Семенова и Маши Добролюбовой, и в то же время зная, что для него путь Семенова неприемлем, чувствуя здесь противоречие, Блок заносит в дневник: «многое… не выговаривается – пока». И все же свидетельство об отношении Блока к последнему периоду жизни Семенова имеется: «И так ясно, и просто в первый раз в жизни – что такое жизнь Л. Д. Семенова и даже – А. М. Добролюбова. Первый – Рязанская губ., 15 верст от именья родных, в семье, крестьянские работы, никто не спросит ни о чем и не дразнит (хлысты, но он – не). «Есть люди, которые должны избирать этот «древний путь», – иначе не могут». Но это не лучшее, деньги, житье – ничего, лучше оставаться в мире, больше «влияния» (если станешь в мире «таким»)» (VII, 71)64. Из этих слов следует, что, сравнивая А. М Добролюбова и Л. Д. Семенова, Блок дает понять: жизнь Семенова ему ближе (вероятно, потому, что представление о старом университетском товарище у Блока определеннее, чем о Добролюбове); что основа сравнения Семенова и Добролюбова – их принципиальный уход из «общества» – сама по себе признается Блоком имеющей право на существование: «есть люди», которые «иначе не могут», и в этом «иначе не могут» выразилась личная отстраненность Блока от подобного типа жизни; что смысл пути Добролюбова и   Семенова (в основном Блок говорит о Л. Семенове) он видит   в уходе от пошлости «общественной бюрократии»65; «никто не дразнит» и, вместе с тем, в обретении успокоения: «никто не спросит ни о чем». Этой жизненной позиции Блок противопоставляет свою: зло не в том, что пользуешься деньгами и житьем, т. е. живешь «в мире», уход – это не «лучшее», уход лишает человека «влияния» на современность, «таким» как Семенов быть нужно лишь скорее всего в смысле решимости собой жертвовать.

Итак, жизненная позиция Леонида Семенова опровергается Блоком необходимостью влияния человека на ход истории66. Влияние же писателя должно осуществляться посредством нравственного облика, т. е. и творчеством и жизнью. Этическое и эстетическое начала у писателя должны быть нераздельны.

«Пока же слова остаются словами, жизнь – жизнью, – констатирует Блок в статье «Три  вопроса» (1908). – Художник,  чтобы быть художником,  убивает  в себе человека, человек, чтобы жить, отказывается от искусства. Ясно одно: что так больше никто не хочет, что так не должно» (V, 239).

Исходя из этого положения, Блок в статье «О реалистах» (1907) критикует и повесть Семенова «Проклятие»: «Впрочем, над этой революционной в узком смысле литературой пока еще висит какой-то роковой бич, который всех загоняет в слишком узкую клетку. Так, например, жестокие прутья этой клетки чувствуются даже в новом творчестве Леонида Семенова – писателя, который имеет в прошлом хорошую драму «Около тайны» (напечатанную в «Новом пути» – май 1903 г.) и интересную книгу стихов. Рассказ Семенова «Проклятье» (в журнале «Трудовой путь» № 3 этого года) потрясает и отличается во многом от сотни подобных же описаний правительственных зверств, но отличается от них более в чисто описательной части. Что же сверх того – показывает только еще раз, что трудно «служить богу и маммоне», хранить верность жизни и искусству» (V, 114). Размышления об отношении искусства к жизни и жизненной деятельности на протяжении многих лет не оставляли и Семенова, и Блок, решение каждым из них этого вопроса многое определило в их судьбах.

«Мы  очень  легки  и  быстры  на  бумаге,   –  пишет  в  своих  «Листках» Л. Д. Семенов. – На бумаге мы можем сочинить все, что угодно, бумага все терпит. На бумаге мы расписываем и планы переворотов, и сверхчеловеков, и целые системы религий, и спешим обогнать друг друга, побить рекорд, потому  что и наше писательство подвержено закону конкуренции. Этот страшный закон господствует во всем этом страшном мире… Законы конкуренции буржуазного мира царствуют и в писательской братии. И кто из них искренен? И вот еще почему ненавижу я свое писание, потому что оно отдаляет от меня свет, приближает к мертвой, пустой работе. Писание – это окостенение всего живого… Я чувствую, каким становлюсь мертвым, холодным к людям, когда пишу, потому что тут огненная лава, которая есть в душе, стынет и превращается в готовые камешки, которые очень красивы, но которые годны только для игры и украшений… Писать – это значит – не верить живому делу »67. После этого Леонид Семенов навсегда уходит из литературы.

Александр Блок в 1908 году, решая проблему интеллигенции и народа, писал о необходимости интеллигенции «понимать Толстого», т. е. Толстого последнего периода жизни (V, 677). А Семенов, ушедший «к земле» и считавший себя «толстовцем», оказался именно тем интеллигентом, который «понял Толстого». И Блок постоянно и пристально следит за жизнью Семенова. У него ведь более, чем у кого-либо, возникли и стремительно разрешились «вопросы о проклятии искусства, о возвращении к жизни», об общественном служении» («О современном состоянии русского символизма», 1910, V, 431). Но уже к 1911 году у Блока твердо складывается диалектическое «сознание нераздельности и неслиянности искусства, жизни и политики». «Именно трагическое веяние преобладало: трагическое сознание неслиянности и нераздельности всего – противоречий непримиримых и требовавших примирения» (III, 296).

По Блоку, жизнь и искусство фатально не противостоят друг другу: раз «примирение противоположностей» требуется, оно принципиально возможно. С точки зрения Блока, творчество писателя должно быть не «словесным», а «жизненным», должно идти навстречу жизни, питаться ее соками, но и не смешиваться с жизнью, не отрицать жизнь и не отрицаться жизнью. «Художник должен быть трепетным в самой дерзости, зная, чего стоит смешение искусства с жизнью, и, оставаясь   в жизни простым человеком», – писал Блок в статье «О современном состоянии русского символизма» (V, 436). Если литература и подвержена в буржуазном обществе законам буржуазной конкуренции, как утверждал Л. Семенов, то дело и долг художника не отказываться от литературной деятельности, а противостоять деляческому духу буржуазной промышленной цивилизации.

«И кто из них (писателей) искренен?» – спрашивает Л. Семенов. «Писатель – обреченный, – пишет Блок в своей статье «О театре», – он поставлен в мире для того, чтобы обнажать свою душу перед теми, кто голоден духовно Если он ответственен, он таскает на спине своей слова бунта и утешения, страдания и радости, сказки и правду о земле и небе – сколько ему под силу» (V, 246, 247– 248). В конечном итоге, искренность признается Блоком не только принципиально возможной у писателя, но «искренность самопожертвования» осознается им критерием подлинности, «вечности» произведения искусства.

Поэтому Блоку, как он записывает в дневнике, – и «не было больно» от того, что философ упрекал его в «эстетизме», противопоставляя «высшим аристократам» Добролюбову и Семенову (VII, 105). Блок, во всяком случае, в 1911 году  не знал за собой греха «эстетизма», напротив, ясно ощущал в своем творчестве развитое этическое начало. Но нравственная установка Блока была качественно иной, чем нравственная установка Леонида Семенова. Для Блока абсолютно ясно, что «спастись одному нельзя». И его позиция – это «взваливание» на себя всего груза эпохи, всей боли разрываемой противоречиями современности:

Двадцатый век… Еще бездомней,
Еще страшнее жизни мгла.
(Еще чернее и огромней
Тень Люциферова крыла)… (III, 305)

Позиция с сознанием трагизма окружающего мира – жить, «влиять» на ход истории, содействовать рождению «человека-артиста», свободной творческой личности. Этим (частью сознательно, частью подсознательно) определяется все творчество Александра Блока: от «Стихов о Прекрасной Даме» до «Двенадцати» и «Скифов» в поэзии, от ранней рецензии о переводах из Овидия до статей «О назначении поэта» и «Без божества, без вдохновенья» в прозе. Путь Александра Блока – целостен: единая трилогия «вочеловечения».

Жизнь Леонида  Семенова,  при всем ее динамизме,  воплощенное  стремление  к личной нравственной удовлетворенности. «Но я жажду полноты ощущения каждый миг, – читаем мы в «Листках» Семенова, – и не говорите, что это невозможно, что это не есть, – потому, что это бывает… Я хочу, чтобы вся жизнь была, как тот миг. Мы ведь все томимся половинчастостью жизни, жаждем полноты ее. Так почему же боимся вступить на путь к ней?.. Есть один путь: оставьте всякие заботы, потому что полнота ощущений есть самозабвение, самоотречение, оставление всяких забот…»68.

«Мгновение, остановись!» Стремление в миге достичь всей «полноты ощущений» есть духовный максимализм, который и определил путь Леонида Семенова: «правый» студент – и противоположность: революционер, поднимающий крестьянское восстание; членство в Курском губкоме РСДРП – и противоположность: идейная близость с поздним Толстым; толстовство – и противоположность: русское православие69. И за всем этим сплошные гонения властей, светских и церковных, и, в то же время, постоянно ощущаемая не-воплощенность и до боли нелепая, случайная какая-то смерть.

Трудно судить о том, писал ли Л. Д. Семенов в последние годы жизни: архив его был разграблен, уничтожен, осталось только несколько бумаг и его исповедь – «Дневник». И «Дневник» этот говорит о большом и подлинном литературном даре Леонида Семенова и о его острой тоске по художественному творчеству.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Здесь и в дальнейшем ссылаемся на издание: Блок. Собр. соч.: В 8-ми т. – М – Л.: ГИХЛ, 1960 – 1963. Примыкающее к изданию «Записные книжки» А. Блока (М., 1965) обозначаем томом IX.

2 Об окружении Александра Блока во время первой русской революции – в кн.: Блоковский сборник. Труды  научной конференции, посвященной изучению жизни    и творчества А. А. Блока (май 1962 г.). – Тарту, 1964. – С. 541.

3 Там же.

4 Литературно-художественный сборник. Стихотворения студентов С.-Петербургского ун-та / Под ред. Б. В. Никольского; Рисунки студентов Художественной Академии / Под ред. И. Е. Репина. – СПб.: Изд-во Суворина, 1903.

5 Александр Блок и Андрей Белый. Переписка. – М.: Изд– во Гослитмузея, 1940. – С. 68.

6 Андрей Белый. Воспоминания об Александре Александровиче Блоке // Записки мечтателей. – 1922. – № 6. – С. 32.

7 Блоковский сборник. – 1964. – С. 386– 387.

8 Там же.– С. 376.

9 Бекетова М. А. Александр Блок. Биографический очерк. – Л., 1930. – С 99; Андрей Белый. Начало века. – М – Л.: ГИХЛ, 1933. – С. 252.

10 Сохранилась тетрадь Л. Д. Семенова, которую называют «дневником» писателя. Однако это скорее исповедь, ретроспективный взгляд на прожитое; собственно, дневник начинается только с 4 ноября 1917 г. и образует особый раздел тетради. Машинописная копия «Дневника» хранится в составе личного фонда Л. Д. Семенова-Тян-Шанского, в музее Л. Н. Толстого (Москва). Еще одна копия у В. Д. Семеновой Тян-Шанской-Болдыревой (сестры поэта), она  –  с  объяснительными  пометами  Веры  Дмитриевны  и  проф.  Б. Е. Райкова. На нее-то, с любезного разрешения сестры поэта, мы и будем в дальнейшем ссылаться. Первая часть тетради Семенова под названием «Записки» была на– печатана в «Ученых записках» Тартуского  университета  (Вып.  414.  –  С.  109–  146), вторая часть тетради под названием «Дневник» напечатана в журнале «Collegium» (1993. – № 2. – С. 132-158).

11 Блок и Семенов виделись часто и постоянно в 1903, 1904 и 1905 годах. Ср. записные книжки Блока, которые свидетельствуют о ряде таких встреч (IX, 52, 55, 58, 60, 61, 68), такие письма к С. М. Соловьеву от 20 декабря 1903 (VIII, 78) и от 8 марта 1904 гг. (VIII, 96). М. А. Бекетова период интенсивного общения между Семеновым и Блоком относит к 1905 г. (Бекетова М. А. Александр Блок. – С. 98-99). Здесь же она ошибочно к 1905 г. относит и знакомство Блока с Семеновым.

12 Блок. Стихи о Прекрасной Даме. – М.: Гриф, 1905. – 136 с. 1200 экз.; Леонид Семенов. Собрание стихотворений. – СПб.: Содружество, 1905. – 110 с, 100 экз.

13 Андрей Белый. Воспоминания об Александре Александровиче Блоке // Записки мечтателей. – 1922. – № 6. – С. 32.

В своих мемуарах Белый посвящает Л. Д. Семенову отдельную главу. Здесь он тоже пишет, что Семенов выпустил книгу стихов, – «не дурных; и под Блока», или «В ту весну поэзия Блока нас сблизила; Семенов ей подражал неудачно…» (Андрей Белый. Начало века. – С. 252, 254). Иначе, неудачно подражая Блоку, Л. Семенов выпустил хорошую книгу стихов: парадокс. Но парадокс весьма типичный для стиля мемуариста.

14 Леонид Семенов. Собрание стихотворений. – С. 82.

15 Там же. – С. 83.

16 Стихотворение это посвящено, по всей видимости, Е. Райковой, в которую одно время Л. Семенов был влюблен. Судим об этом на основании записи на полях машинописной копии «Дневника» поэта, хранившейся у В. Д. Семеновой-Тян-Шанской-Болдыревой, сделанной проф. Б. Е. Райковым: «Моя сестра Катя, в которую одно время был влюблен Леонид (до Маши), тоже хотела красивой смерти…».

17 Семенов Л. Собрание стихотворений. – С. 67– 68.

18 Напр., рец. В. Гофмана в «Ежемесячный журнал для всех» (1905. – № 10. – С. 662).

19 Андрей Белый. Начало века. – С. 253.

20  Кстати,  в  этом   комментарии   В. Н. Орлов   ошибочно   указывает   год   рождения Л. Д. Семенова: 1884. Писатель родился, по утверждению его родных, в один год   с  Блоком   (1880  г.)   См.  также  указатель  имен  и  названий,  составленный    А. М. Бихтером (VIII, 724), кн.: Булгаков В. Л. Н. Толстой в последний год его жизни. – М.: ГИХЛ, 1957; Толстой Л. Н. Собр. соч.: В 20– ти т. – М.: Художественная литература, 1965. – Т. 18. – С. 580.

21 Блоковский сборник. – С. 376 – 377.

22 Бураго С. Б. Валерий Брюсов в литературно-эстетической оценке А. Блока // Русская литература XX века (дооктябрьский период). – Калуга, 1971.

23 Леонид Семенов. Собрание стихотворений. – С. 58.

24 Там же. – С. 105.

25 Рецензия В. Гофмана на «Собрание стихотворений» Л. Семенова в «Ежемесячном журнале для всех» (1905. – № 10) кончается словами: «В общем, автор бесспорно, талантлив и стихи его красивы» (с. 662); признавал «поэтическое дарование» авто ра и критик А. Измайлов (Биржевые Ведомости. – 1905. – 23 сентября); сочувственно отозвался о сборнике стихов Л. Семенова В. Брюсов (Весы. – 1905. – № 9 – 10. – С. 113– 114); в книге Н. Пояркова «Поэты наших дней (Критические этюды)» (с. 130); в обзорной статье Н. Я. Абрамовича «Стихийность в молодой поэзии» (Образование. – 1907. – № До) «Собрание стихотворений» Л. Семенова рассматривается в одном ряду с произведениями Бальмонта, Брюсова, Блока, В. Иванова и др.

26 Записки мечтателей. – 1922. – № 6. – С. 107; см. также: Белый А. Начало века. – С. 417– 418.

27 Хорошо знавший поэта в молодости Б. Райков записал на полях хранящейся у сестры поэта копии «Дневника» Семенова: «Леонид Семенов был моим товарищем по университету. Тогда, в 1902–1903 гг. мы были на разных полюсах. Я был «левым студентом», радикалом-революционером, он был в числе «правых студентов», наших идейных соперников. Мы оба были в университете старостами (в 1902 г.). Не раз мне приходилось спорить с Леонидом на сходках. Помню, меня и других товарищей страшно удивило, что Леонид позднее переменил свои убеждения и примкнул к социал-демократам, как он сам потом рассказывает».

28 Блоковский сборник. – Тарту, 1964. – С. 541.

29 Записано мной летом 1965 года со слов младшей сестры Марии Михайловны Добролюбовой – Ирины.

30 Блоковский сборник. – С. 415.

31 Там же. – С. 542.

32 Таким образом, вполне оправдывается  предположение  Ю. К. Герасимова,  сделанное им в указанной статье, что криптоним «С–Р–ъ», которым подписан не–  кролог «Памяти М. М. Добролюбовой» в газете «Товарищ» (1906. – № 142. – 17 декабря) расшифровывается как «эс–ер».

33 Слепушкин Н. Поэт и революционер // Курская правда. – 1917. – № 3. – 5 января. Николай Петрович Слепушкин, на которого Семенов в свое время произвел глубо кое впечатление, проделал большую работу по собранию его произведений и восстановлению о нем памяти; с двумя интересными докладами о Семенове он выступал    в Филиале гос. лит. музея «Никитинские субботники». Пользуясь случаем, выражаем искреннюю благодарность Н. П. Слепушкину за ряд ценных указаний, которые мы учли в этой статье.

34 Блоковский сборник. – С. 409,542.

Фактпребывания Семенова в тюрьме подтверждается также архивными данными. В фонде канцелярии Рязанского губернатора имеется дело «О привлечении к ответственности дворянина Семенова-Тян-Шанского за незаконные поступки по отношению к религии».

В нем содержится упоминание о том, что Семенов был замешан в 1905 и 1906 году в политике и «отбыл наказание, 9-ти месячное заключение в крепости» (Государственный архив Рязанской обл. Ф. 5, ст. 3, оп. 204, св. 20. д. 1017, к, 35,1910 г.).

35 Блоковский сборник. – С. 415.

36 Товарищ. – 1906. – №141.– 16 декабря.

37    Товарищ.  –  1906.  –  №  142.  –  17  декабря.  «Ее  внезапная  смерть,  –  пишет        Ю. К. Герасимов, – породила слух о том, что доведенная до галлюцинаций преследованиями жандармов и переживаниями по поводу готовящегося ею террористического   акта,   она   покончила   жизнь   «самоубийством».   Необычность   ее   погребения   усиливает   правдоподобность   слуха.   (Блоковский   сборник.   –   С. 542). Факт подготовки ею террористического акта, несмотря на ссылку исследователя на дневник Е. П. Иванова, – проблематичен. М. М. Добролюбова мучилась сознанием  постоянной  и  беспрерывной  насильственной  смерти  во круг. Заканчивая повесть «Проклятие» (Трудовой путь. – 1907. – № 3), Л. Семенов цитирует  письма  к  нему  сестры  Маши  (в  повести  Серафимы):  «Вы  подумай  те об этом.  Какой  ужас  смерти  в  палачах  и  судьях…  и  писать  трудно,  и  никому не говорю». Галлюцинациями сестра Маша мучилась еще со времени возвращения  с  русско-японского  фронта  (свидетельство  об  этом  –  в  «Дневнике»   Л. Семенова). Одна из  галлюцинаций,  как  рассказывала  ее  младшая  сестра,  Ирина Михайловна Добролюбова, в разговоре с автором этих строк, – «три пансионерки  и  лампа».  Осталась  записка:  «Дорогие  мои,  любимые,  из  любви     к вам ухожу, так глубоко, беззаветно люблю. Наступите ногой на черный камень могилы моей и идите вперед и выше». Умерла она в возрасте 24 лет (род. 22 июля 1882 г. в Италии, сад Фроскате – ум. 11 декабря 1906 г., в Петербурге). Отрывки из дневника и писем М. Добролюбовой напечатаны: Collegium. – 1993. – № 1. – С. 118– 131.

38 Блоковский сборник. – С. 415.

39 Семенов Л. Строки из серии «Свобода» // Трудовой путь. – 1907. – № 7. – С. 37.

40 Блоковский сборник. – С. 541.

41 Там же. – С. 542– 543.

42 Там же. – С. 543.

43 28 декабря, например, Л. Семенов присутствует на репетиции «Балаганчика»

А. Блока. (Блоковский сборник. – С. 415), где рассказывал о себе Е. П. Иванову.

44 Там же. – С. 394.

45 Ср. записи А. Блока в записной книжке за август 1906 г. – IX, 75– 76.

46 Толстой Л. К. Полн. собр. соч.: В 90 т. – 1956. – Т. 78. – С. 169.

47 Блоковский сборник. – С. 543.

48 Там же.

49 Т. е. Е. П. Иванов.

50 В. Н. Орлов ошибочно полагал, что Л. Д. Семенов «в 1905 г. прекратил литературную  деятельность  и  ушел  «в   народ»,   сблизился   с   сектантами,   поз–   же – с толстовцами» (II, 389). Л. Семенов сблизился не с толстовцами, а с Л. Н. Толстым (в 1907 г.), с сектантами он позднее жил под одной крышей (в Гремячке Данковского уезда Рязанской губ.) но сектантом сам не был. От литературной деятельности Семенов отошел значительно позднее. Его вещи появились в журналах в 1907– 1909 гг.

51 Блоковский сборник. – С. 415.

52 Товарищ. – 1906. – 21 декабря (3 января).

53 Там же.

54 Судя но записям Толстого, Л. Д. Семенова он полюбил, называл его попросту

«Леонидом». Свидетельство о том,  что  Толстой  его  полюбил,  больше,  чем  хо чет, и не перестанет  его  любить  даже  тогда,  когда  он  изменит  себе,  со  ссылкой на их переписку,  есть в «Дневнике» Семенова. Известно 11  писем Л. Н. Толстого к  Л. Д. Семенову,  его  имя  неоднократно  встречается   в   дневниках   писателя,   все это открывает интересную и важную тему «Лев Толстой и Л. Д. Семенов».

55 См. например, запись в дневнике Блока о приезде Семенова в Петербург весной 1911 г. О поездке этой пишет и сам Семенов в «Дневнике».

56 Слово это вставлено Л. Д. Семеновым.

57 Архив Госмузея Л. Н. Толстого (Москва). Ф. А– 7, № 54559, л. 1,1. об.

58 См. корреспонденцию «Упорный боец» // Русское слово. – 1912, № 21. – 26 февраля.

59 Гос. архив Рязанской обл. Ф. 5, ст. 3 ст. 3, оп. 204, св. 20, д. 1017, л. 93.

60 Там же.– Лл. 104, III.

61 Земля и воля. – 1917.– 29 сентября.

62 Андрей Белый. Начало века. – С. 476.

63 Там же. – С. 475– 476.

64    По  всей  видимости,  обо  всем  этом  Блок  говорил  с  Н. Клюевым,  после  чего и записал свои мысли в дневнике.

65 Через день после этой записи о Л. Д. Семенове Блок пишет в дневнике: «Кроме «бюрократии», как таковой, есть «бюрократия общественная» (VII, 73).

66   Именно в 1911 г. написана основная часть поэмы Блока «Возмездие»: «Возмездие» же   за   человечность   окружающей   жизни,   по   мысли   автора   поэмы,   должен «творить» последний первенец рода» и «он готов ухватиться своей человечьей ручонкой за колесо, которым движется история человечества» (III, 298).

67 Шиповник. – СПб., 1909. – Кн. 8. – С. 47– 48.

68 Там же. – С. 39– 40.

69  «Я   изменил   Льву   Николаевичу,   я   перестал   быть   Толстовцем,   –   записывает Л. Д. Семенов в «Дневнике» 4 ноября 1917 г., – я уверовал в Христа и его Пречистую Матерь…» «Обращение» это произошло в 1916 г. при содействии Н. Я. Грот, возившей Л. Семенова в Оптину Пустынь.