*    Выступление С. Б. Бураго в Доме актера, Журнал на сцене «COLLEGIUM» № 36, Киев, 1997 г.

Добрый вечер, дорогие друзья. Итак, мы открываем сегодня 36-й выпуск нашего ежемесячного международного научно-художественного журнала на сцене. Обратимся к проблеме животных и людей, эта тема, несмотря на свою видимую банальность, очень сложна, местами даже трагична.

Прежде всего, я должен как всегда оправдать тему нашего «Коллегиума», которая спровоцирована печально известным киевским постановлением, которое, вероятно, многие читали и осознали, потому что собравшиеся здесь имеют некое отношение, как и все мы, к зверью, в том числе к домашнему. Постановление это проникнуто духом прямо-таки имперской или тоталитарной безапелляционности. И самое страшное здесь то, что в нем сквозит возможность возрождения геноцида не только против животных, но и в потенциале шире – человека.

В самом деле, в этом постановлении читаем, что гражданам разрешается держать в собственном доме не более трех взрослых животных, например, скажем, одну собаку и две кошки или там две собаки и одну кошку, или там трех собак, или трех кошек. Что делать с четвертой взрослой головой, уже непонятно, но это не разрешается. Затем, если человек живет в коммунальной квартире, то там ему в своей собственной комнате разрешается держать вот эту самую злополучную кошку только с разрешения соседей. В общественных же местах общего пользования вообще пребывать эти самые кошки или собаки не могут, даже если соседи «не против». Конечно, разбирать все это довольно скучно и неинтересно, тем более что это постановление уже вроде и было разобрано, оно было отвергнуто, но, тем не менее, вопрос стоит сформулировать следующим образом: кем и по какому праву все это разрешается или запрещается, держать ли трех, двух, десять голов, неважно. Почему кто-то должен «позволять» что бы то ни было делать, скажем, мне в моем доме? Кто берет на себя такое право? Вот это и не понятно.

Хотя, впрочем, право такое есть. Это аксиоматически положенное в основу данного документа право государства распоряжаться жизнью своих граждан во имя, так сказать, общего блага. То есть это не что иное, как формула тоталитаризма, который, как нам казалось, мы уже пережили. И этот тоталитаризм звучит, как мне представляется, в этом зверски оскалившемся антизверином и явно антропоцентрическом постановлении. Нет нужды подробно разбирать, повторяю, все положения этого замечательного со многих точек зрения документа, который уже опротестован Минюстом и Генпрокуратурой, но как говорят, продолжает еще действовать в некоторых районах Киева.

Важно разобраться в том, как такое вообще может быть возможно, какова внутренняя установка и жизненная философия, если хотите, стоящих за этими воинственными и совершенно доблестными строками граждан, ратующих за общественный порядок. Ну, прежде всего, это, конечно же, безоглядный антропоцентризм, то есть человек мыслится, безусловно, стоящим в центре всего мироздания, вернее, на самой вершине этого мироздания. Что касается животных, то если они и представляют собой некую ценность, то исключительно функциональную, никак не иначе. Они могут существовать в той мере, в которой они могут быть полезны нам, людям. Причем эта функциональность так, как она выражена в том постановлении, о котором я говорю, даже не распространяется, если можно так выразиться, на духовную функциональность. Скажем, одинокий человек должен иметь друга, этим другом может быть собака и так далее. Ну,  то, что в западном мире понятно. Об этом речь здесь не идет вообще. Напротив, обратите внимание, дело заключается в том, что необходимо обязательно вносить плату за то, что вы держите животных. Во-первых, вы его должны зарегистрировать, перерегистрировать, на ошейник нацепить номерок. Кроме этого, вы должны ежегодно его прививать от бешенства, еще там всякие другие прививки ему делать в обязательном порядке. Естественно, все это платно, за все эти услуги надо платить. Кроме того, скажем, какая-нибудь пожилая женщина, имеющая кота или собаку, скорее всего, все равно сверх всего этого должна платить от 2 до 6 гривен, потому что полагаю, что у этой пожилой женщины небольшая собака. Если большая – то 10 гривен, а если какая-нибудь там порода, то 100 гривен и прочее. Надо платить обязательно, кому и почему – не понятно. Нет, ну кому понятно, но вот за что, не совсем ясно.

Но вот что любопытно. Любопытно то, что от этой платы освобождены Минобороны, СБУ, Госкомграница, Гостаможня и МВД. Они никому ничего не платят за содержание этих собак. Философия этого положения такова, что она рассматривает животное исключительно как функцию. Действительно, в МВД нужны собаки, нет вопросов. И пограничникам тоже нужны собаки, и СБУ, наверное, необходимы. Но в данном случае собаки рассматриваются в качестве некоего оружия, речь не идет о самоценности жизни какой-то собаки. Если собака есть оружие, значит тогда все нормально, платить не надо. Если же она, ну скажем так, духовно функционирует с этой самой старушкой, о которой мы говорили, то тогда за это платить надо, и, естественно, старушке.

Вы понимаете, дело в том, что достаточно глубоки корни философии, которая лежит в основе данного постановления. Антропоцентризм – очень давняя, практически не заканчивающаяся история. И поэтому мне хотелось бы остановиться, если позволите, немного на самих основах нашего антропоцентрического взгляда на мир. Откуда, так сказать, он взялся, почему он существует и как он может дальше существовать, и что с ним, с этим антропоцентризмом, делать. Я уже когда-то говорил здесь и повторю сейчас, наверное, опять, что человеческая жизнь, наша жизнь и наши познания неразделимы. Мы не можем жить, не познавая. Если мы познаем какой-то предмет, то обязательно отождествляем себя с ним, то есть внутренне чувственно возникает некое поле тождества, где мы одновременно отождествляем и различаем себя. Мы понимаем, что если я рисую лампу, я – художник, эта лампа перестает для меня быть чужой, одной из каких-то ламп. Это уже некая лампа, с которой я как-то связан или скала какая-то, или еще что-то. Я уже не безразличен к ней. В процессе творчества и процессе познания, что в принципе одно и то же, есть какой-то момент моего отождествления с предметом моего познания. И одновременно с этим, я знаю, что я – это я, а скала – это скала. Но здесь получается совершенно диалектическая штука, когда одновременно я  и отождествляю и разделяю себя с предметом, который познаю. И так, собственно говоря, во всем, не только в художественном познании, но и в познании научном, шире – и в познании как таковом. Потому речь идет об этом отождествлении как о необычайно важном условии нашего познания, или, как говорят  об идентификации – я что-то в мире меня окружающее; об идентификации «я» и, как говорят философы, «не я», то есть того, что не является мной, того, что я не осознаю как свое «я», а как что-то другое. Я это осваиваю. Великолепное слово – я его делаю своим, осваиваю, узнаю. То есть, именно в этом слове и выражен сам момент тождества, отождествления, я что-то делаю своим, неразличимым   с моим. Вот что. Так вот мы, безусловно, идентифицируем себя со своей семьей, со своим родом, со своим народом, со своей расой, с человечеством вообще. То есть обязательно, живя в этом мире и познавая что-то, мы идентифицируем себя с тем, что мы познаем.

Я  как-то  в  аудитории  с  иностранными  студентами  задал  такой  вопрос:

«Скажите, пожалуйста, ваша мама красивая?» «Да», – говорит Ахмед. «А ваша мама красивая?», – обращаюсь к другому студенту. «О, да», – говорит Хусейн.

«А ваша мама красивая?» – спрашиваю я еще кого-то. И все говорят «да».  «Что, самая красивая?» Все говорят, да, самая красивая.

Красивая у всех, если «самая», значит одна. Не понимаю. И правильно делаю, что не понимаю. Потому как, для того, чтобы этот вопрос провокационный понять, как же могут быть все самые красивые, необходимо разорвать эту самую идентификационную связь там, где моя мама оказывается частью меня,  и я ее частью, есть вот эта самая неразличимость и выделенность из всего мира. Потому, когда детей спрашивают, любишь ли ты своих родителей, извините, вопрос не только бестактный, но и со всех точек зрения, например, «кого ты больше любишь, маму или папу?», мягко говоря, некорректный. Мягко говоря, потому что только разрыв этой связи, естественной родственной связи, может привести к тому, что придется поставить всех в ряд и думать, кого же ты больше любишь. А для этого надо эту связь разорвать, то есть следует перестать любить, ибо эта связь есть любовь.

Так вот, человек идентифицирует себя обязательно в разных измерениях. И это хорошо. Плохо в этом только одно. И вот это одно, как мне представляется, есть начало зла вообще, зла как такового. Это абсолютизация той или иной идентификации. На основе любви, которая абсолютна, я не могу себя идентифицировать ни с чем другим. Во-первых, я ограничен в своем развитии. Во-вторых, я творю зло по отношению к другим и в том числе по отношению к себе и собственной семье. Если я люблю свой народ так, что ненавижу все остальные, и эта любовь дает мне основание к ненависти, то значит, присутствует зло. Тут, кстати, я снова вспоминаю Владимира Соловьева, который говорил об этом, его формулировка, по-моему, очень точна и четка: «Национализм есть национальный эгоизм». Все. То есть такая идентификация, которая переходит в абсолют сама по себе, уже является злом. Так и с атеистическим мировоззрением, с партией той или другой, неизвестно, с чем угодно, всегда абсолютизация будет ни чем иным, как злом.

Так вот, если этого нет, если мы переходим все барьеры абсолютизации, идентифицируем себя с семьей, с родом, с народом, с расой, с человечеством, нам необходимо сделать еще шаг и идентифицировать себя со всем миром. Остается только сделать его, чтобы из мира видимого шагнуть в мир вечного смысла, в его невидимый мир.

Так вот, познание свойственно не только людям, но и животным. Невозможно представить себе существование любой твари без того, чтобы она познавала окружающую ее среду. Она ее познает так, как может это сделать. Обязательно, если она не разберется, как отделить себя от чего-то другого, невозможно дальше ориентироваться. Мы видим де-факто, что животное ориентируется, то есть оно тоже обладает способностью познания. Это первое. На каком же этапе идентификации останавливается животное в отличие от человека? Или не останавливается, и оно то же самое, что человек? Вот в чем проблема.

Мне представляется следующее. Эта проблема, наверное, особо важна для биолога или человека, который занимается психологией животных. Но, тем не менее, даже беглым взглядом видно, что среди различных млекопитающих такая идентификация животного с чем-то иным для нас достаточно очевидна. Даже те, у кого есть собаки и кошки, особо собаки, видят, что собака идентифицирует себя с той семьей, в которой она живет. Это ее семья, и она прекрасно ладит со всеми. Ясно, что это идентификация «я или не я» на уровне вот такого сообщества, там она и осуществляется. Мы это наблюдаем практически. Далее. Осуществляется она и по-другому. Одна собака, когда гуляет на поводке, бросается все время на другую собаку, лает, пытается что-то выяснять, но не будет бросаться не на собаку. То есть она признает существование некоего собачьего сообщества, правда, разъединенного нашим человеческим вмешательством. Видимо, у них есть генетическая память.

Так вот во всех этих идентификациях, свойственных познанию животным мира, доходит ли животное до того самого осознания или ощущения высшего смысла, о котором я говорил применительно к нам, людям?

Давайте посмотрим в глаза друг другу, я имею в виду людей и зверей. Посмотрите в глаза, вспомните глаза собаки или кошки. Можно  ли сказать, что в них не светится смысл? Можно ли сказать, что нет основы для возможного взаимопонимания между человеком и зверем? Можно ли это отрицать?

Кроме того, к вопросу о языке общения. Мы прекрасно общаемся со своими домашними животными, замечательно общаемся. Мы  понимаем  все, что мы должны понять друг о друге, нет никаких вопросов. Да, это не вербальный, а какой-то другой язык. А может быть это и есть самый главный язык, о котором когда-то говорил кубинский поэт Элисео Диего, язык, который господствует над всеми вербальными языками.

Здесь мы сталкиваемся с довольно серьезной проблемой – мясоедства и вегетарианства. Если некий высший смысл жизни присутствует и у зверья, что же мы с вами, дорогие мои, в гастрономе покупаем колбаску? Как же можно вообще это допустить? Это важнейшая проблема, которая решалась и решается как бы по-разному. Напомню вам Льва Николаевича Толстого. Нет, с точки зрения антропоцентризма, где животные существуют только для того, чтобы быть съеденными, проблем нет. Нормально. Но с какой-то другой точки зрения проблема вновь становится актуальной. Скажем, у Толстого она возникла. Я сейчас не могу это дословно процитировать, у меня не было времени порыться, чтобы точный текст вам воспроизвести в его дневниках, но по смыслу я, честное слово, не совру. Там две разные беседы совершенно. Первая: «Ну, что вы спорите со мной об этом, – говорит он своим оппонентам. – Вот пойдите на живодерню, да посмотрите. А после этого приходите и поговорим». Вторая тема: «Ну, – говорит его оппонент, я уже не помню кто, – вы знаете, Лев Николаевич, если же мяса не есть, так в общем-то и хлеба есть не надо. И обувки не надо, мы уничтожаем и растения. Значит вообще не надо жить, потому что мы непрерывно что-то уничтожаем». После этой беседы у него в дневнике появляется запись: «Ну, что за люди! Если уж нельзя сделать всего, почему же ничего не надо делать? Даже что мы можем сделать, не делаем». Вот смысл такой. Интересная логика.

Но эта логика сама по себе не снимает проблему. И тогда поднимается вопрос относительно всего мироздания, взаимного поедания видов, ибо природа устроена именно так. А просветители нас в свое время призывали равняться на эту самую природу, которая так устроена. Мы попытались это сделать, в результате чего получили кровавую Великую французскую революцию, а после и все то, что мы получили после Великой французской революции. Что же нам делать с колбаской в гастрономе? Как нам с этим быть? Либо стройными рядами идти  в вегетарианцы, но дорого, говорят одни, да и вообще чего-то будет не хватать нашему организму. Другие же говорят, что хорошо, некоторые пошли этим путем и довольны. Я знаю и принципиальных вегетарианцов. Но это тоже не решает проблему. Скажем, я вегетарианец – это решает проблему моего собственного существования, моего собственного отношения к этому в своей жизни. Но мое вегетарианство нисколько не поколеблет других людей, и они продолжат есть мясо. Кстати, я не вегетарианец. Ну, как с этим быть? Это проблема, конечно, очень сложная. Поэтому-то я выступление так и назвал – трагедия сосуществования. И все же, что с этим делать?

Ну, можно сказать так. Существует некое негласное соглашение, которое заключил человек, скажем, с коровой. Он кормит её, принимает у неё роды, заботится о ней, корову пестует, выпасает, охраняет её от хищников, в результате чего и получает от нее мясо. То есть, соглашение работает. Корова, если бы была не такой, как сейчас, а сама по себе в природе, вероятно, была бы съедена не человеком, а волком, и значительно раньше. Что же и с этим делать?

Здесь мы сталкиваемся с другой масштабной проблемой – нашей собственной жизнью вообще. Мы сталкиваемся с проблемой смерти, потому что когда говорим об этом взаимном поедании видов, об употреблении мяса, что как бы исключает всякие разговоры о хорошем отношении к животным, раз уж мы так преступно себя ведем, и прочее, неизбежно возникает проблема смерти. В том числе и нашей собственной и вообще всех видов и всех индивидов. Что это такое? Если стоять на точке зрения, что смерть есть не что иное, как полное уничтожение индивида, это один расклад. Но на это можно посмотреть и более реально. Мы видим, что индивид уходит из видимого мира как живое существо. И дальше мы можем озвучить вопрос. На него будут по-разному отвечать, различные культуры давали разный ответ. Подобный вопрос, наверное, надо ставить и относительно всей жизни на земле и всего живого. То есть, страшна ли естественная смерть сама по себе, или страшна насильственная смерть и по отношению к тем же животным. То есть жила корова и умерла – очень жалко, но что же делать? А если мы ее зарезали, то тут возникает проблема насилия по отношению к жизни.

Я много думал об этом, наверное, как и каждый, начиная ещё с детства. Когда в юные годы сталкиваешься где-нибудь на улице с подобными актами вандализма относительно животных, когда тебя переворачивает всего, и ты не знаешь, что делать, а сделать ничего ты не можешь, и, кажется, ты убил бы дядю, который стреляет в собаку. У меня на глазах это происходило. Нормальное, здоровое чувство любого человека.

Так вот тогда возникает вопрос, вернее, проблема. Я не знаю, примите ли вы такую её постановку или же нет. Понимаете, смерть как полное уничтожение противоречит тому, что мы понимаем и ощущаем как смысл жизни. В самом деле, бессмысленно жить, если все равно все пройдет прахом. Каждый может сказать это относительно себя. Ну что, смысл в том, что я нарожаю детей, и они тоже умрут? За ним следующее, следующее, следующее поколение. Каков смысл вообще во всем этом? Все абсолютно бессмысленно. Никакого положительного смысла в этом я найти никогда не мог. С другой стороны, оказывается, что без ощущения внутри себя этого самого смысла, человек вообще не может существовать. Он просто погибнет, как погиб Николай Ставрогин в «Бесах» Достоевского, на гвоздике, так и повис за дверцей … Оказывается, жизнь – еще не потеря смысла, потеря смысла происходит тогда, когда жизни уже нет вообще, и она совершенно невозможна.

Итак, оказывается, что смысл – это то, что присуще жизни, с одной стороны. И мы, живые люди, рассуждая о том, что такое выход из этой жизни и что такое смерть, не можем говорить о бессмыслице жизни, вот в чем дело, иначе мы как бы перестаем существовать. И это, мне кажется, выводит нас из того кошмара, который предстал перед нами в наших воззрениях на природу после эпохи Просвещения, или, скажем, философии Ницше. Следует выйти из этой сферы, выйти из представления о том, что жизнь сама по себе бессмысленна и жестока, потому что если мы примем это всерьез, нам незачем жить, и мы жить не сможем. Мы никогда этого всерьез не воспринимаем и не принимаем, даже если мы об этом говорим, ибо мы живем. Мы начинаем юлить, начинаем быть нелогичными, где-то так. Чувство очевидности – одно, а эти воззрения – другое. Мы начинаем каким-то образом находить себе лазейки.

И вот здесь, может быть, можно полагаться все-таки на этот договор негласный между, как я говорил, человеком и коровой, или полагаться еще на какие-то такие договоры. Там мы помогаем этому виду выжить в целом, но вместе с тем какую-то часть его мы потребляем, и так далее. И тогда возникает та проблема, которая широко стоит в западной философии и юриспруденции относительно прав животных, в частности, права животного, которого везут на убой.

Но есть еще и другое убийство – это, так сказать, убийство для жизни. И поскольку мы идентифицируем себя с человеческим родом  все-таки больше, чем  с собаками, кошками, слонами и какими-то другими особями, и это вполне естественно, то также естественно, что мы во имя жизни своей или своих детей можем зарезать барашка. Было бы неестественно, что мы сохраняем барашка,    а наши дети умирают с голоду. Мы поставлены в такие условия, в такую ситуацию. Другое дело, как это сделать. Это уже вопрос другой, и я чуть-чуть позже и очень коротко об этом скажу.

Существуют, правда, и другие убийства, например, во имя удовольствия – охота, рыбалка. О, как хорошо посидеть утречком, на рассвете, закинуть удочку, потянуть эту самую рыбку и прочие дела. Какое удовольствие! Потом спрашиваешь у рыбаков, таких, заядлых: а от чего ты больше всего получаешь удовольствие? Они говорят: «Да нет, ну рыба, ну рыба, это же так. Главное, посидеть, в природе раствориться. Вот это здорово!» так и хочется сказать, господи, ну сиди и растворяйся, найди себе еще что-нибудь. Но зачем же при этом убивать ни в чем не повинную рыбу? Тебе не нужно это ни для еды, ни по необходимости. Какое от этого может быть в принципе удовольствие, от убийства живого, от уничтожения живого? Зачем? «Я поймал вот такого леща! Он – нет, а я поймал!» Каков механизм этого удовольствия? Самоутверждение, удачливость. Повезло, умеем! Человек самоутверждается. Но самоутверждение – это всегда, в общем-то, признак слабости и растерянности у человека. Только тогда, когда он не чувствует себя крепко стоящим на ногах, у него есть нужда самоутверждаться. Потому и удовольствие это тоже, простите меня, с моей точки зрения, несколько сродни человеческой духовной слабости. А на удовлетворение этой слабости уходят ни в чем не повинные жизни.

Вспомним охоту нашей партократии. Обязательно надо было общаться с природой, надо было выезжать, надо было охотиться! Погоняли, значит, каких-то оленей, которых тут же отстреливали. Охотник, джигит! А как же! Опять-таки, что за этим стоит? Любовь к природе, осознание своей ответственности перед природой, осознание своего человеческого достоинства? Что за этим стоит, в чем причина этой радости, оттого что убит олень? Или, допустим, он даже за этим оленем гнался довольно долго, и действительно честно, один на один с ним сражался, но все равно он убил его лишь для удовольствия. Но причина-то удовольствия все та же, что и у нашего тихого рыбака, только, может, еще более кошмарная. Удовольствие в том, что я себя проявил! Так прояви себя иначе, чего же ты берешь ружье и стреляешь? Есть руки, ноги, проявляй себя! Нет, так не выйдет, слаб человек, выродился, как говорил Ницше.

Так вот, в этой связи мне хотелось бы, чтобы мы с вами обратились к такой любопытной вещи. Существует маленькое племя пигмеев, которое не принимает цивилизации. Дело в том, что охота, рыбалка – это атавизм нашего первобытного существования. В восемнадцати грехах человеческих у этих самых несчастных пигмеев значительный процент занимают их отношения с животными, причем они ощущают некую моральную ответственность перед большими деревьями или, скажем, незаконным, ненужным уничтожением зверья. Удивительным образом африканское племя пигмеев, которое цивилизации не достигло, и скажем, те решения, которые принимаются самыми цивилизованными европейскими странами, перекликаются. Я имею в виду Совет Европы, ЮНЕСКО, словом, то, что мы называем европейской цивилизацией, к которой мы всячески стремимся. Ну, правда, что это, европейская цивилизация? Мы сами тоже Европа, и если мы вооружимся картой и линейкой, то окажемся в центре Европы, о чем мы читали во всех газетах. Мы – центр Европы! Правда почему-то недалеко от этого центра оказывается сразу Азия, но все равно мы – центр Европы. Так вот центр Европы определяется, наверное, все-таки не географически, а если хотите, философски и психологически. Потому, для того, чтобы быть европейцами, нам нужно меняться очень существенно внутри себя, кроме того, в Европе не все так хорошо, как и вообще в мире.

Теперь я просто приведу «Всеобщая декларация прав животных», это очень маленький документ, и я позволю вам его прочитать.

Преамбула:

  • Принимая во внимание, что жизнь едина, и все живые существа имеют общее происхождение и начинают различаться в процессе эволюции видов,
  • Принимая во внимание, что любое живое существо обладает естественными правами, а каждое животное, наделенное нервной системой, имеет особые права,
  • Принимая во внимание, что пренебрежение или просто незнание этих прав, причиняют огромный ущерб природе и приводят человека к совершению преступлений по отношению к животным,
  • Принимая во внимание, что сосуществование видов требует признания человеческим видом права на существование других видов животных,
  • Принимая во внимание, что уважение человеком животных неотделимо от уважения человека человеком,

Провозглашается следующее:

Статья 1

Все животные имеют равные права на жизнь в рамках биологического равновесия. Это равенство не отрицает разнообразия видов и особей.

Статья 2

Жизнь любого животного имеет право на уважение.

Статья 3

  1. Никакое животное не должно подвергаться плохому обращению или актам жестокости.

  1. Если умерщвление животного является необходимостью, то смерть должна быть мгновенной, безболезненной и не вызывающей ужаса.
  2. Обращение с мертвым животным должно соответствовать правилам приличия.

Статья 4

  1. Дикие животные имеют право свободно жить и размножаться в естественных условиях своей среды обитания.
  2. (Это, кстати, статья, против которой многие наши Министерства выступают) Продолжительное лишение свободы, охота и рыбная ловля ради удовольствия, а также использование дикого животного в иных целях, кроме целей жизненно необходимых, противоречат этому праву.

Статья 5

  1. Зависимое от человека животное имеет право на содержание и заботу.
  2. Ни в коем случае не должно быть брошено или необоснованно предано смерти.
  3. Любые формы разведения и использования животного должны строиться на уважении к психологии и поведению, свойственному данному виду.
  4. Выставки, выступления и киносъемки с использованием животных должны проводиться с уважением их достоинства и не допускать никакого насилия.

Статья 6

  1. Эксперименты над животными, которые вызывают их физическое или психическое страдание, нарушают права животных.
  2. Методы трансплантации должны быть научно обоснованными и современными.

Статья 7

Любое действие, приводящее к смерти животного без необходимости, а также любое решение, приводящее к такому действию, являются преступлениями против жизни.

Статья 8

  1. Любое действие, представляющее опасность для выживания дикого вида, и любое решение, приводящее к такому действию, является геноцидом, то есть преступлением против вида.
  2. Массовое истребление диких животных и разрушение биотоков является актами геноцида.

Статья 9

  1. Права животного, как юридического лица, должны быть признаны в законном порядке.
  2. Защита и охрана животного должны осуществляться через представителей государственных институтов.

Статья 10

Народное образование и воспитание должны помогать человеку с детства понимать, соблюдать и уважать права животных.

Что угодно, но это другая философия. Самое неблаговидное здесь прослеживается в том, чтобы видеть животное юридическим лицом. Простите, пожалуйста, если брать в расчет теорию прав, нам известно верховенство международных законов над национальными. И это, в принципе, как бы никем не отрицается. Тем не менее, оказывается, что вот эта всеобщая декларация должна подстраиваться под наши законы, а не наоборот.

Понимаете, вот читаешь эти документы, сопоставляешь их с европейскими документами и ощущаешь, как бы это мягче выразиться, некое хуторцентрическое начало в этих документах наших, понимаете? Вот мы уже такие разумные, и вот вся Европа должна идти с нами в ногу. Это мы идем в Европу – Европа должна нас принять. А с другой стороны: «Да что же они такое пишут? Черт те что в этой декларации! Это же невозможно». Всякая абсолютизация есть зло. Поэтому мне думается, что зло это необходимо преодолевать во имя нашего собственного человеческого достоинства. Потому что идентификация «я и я» на основе поль зы и ближайшей, так сказать, задачи – это то, что делает дикий зверь в лесу. Я хочу закончить это, может быть, несколько затянувшееся выступление тем, что очень хотел бы, чтобы мы ощущали в себе человеческое достоинство и ощущали себя людьми, то есть тем видом живой жизни, который по-настоящему вырвался из этого самого коловращения бессмысленных смертей. Хотя надо  сказать, что у зверей во время охоты редко бывают бессмысленные жертвы. Итак, во имя того, чтобы мы чувствовали себя людьми и были достойными собственного человеческого вида, нам необходимо взглянуть несколько иначе на эту проблему, чем может быть, мы привыкли на нее смотреть с точки зрения утилитарности, с точки зрения нашей привычной философии потребления, в том числе потребления удовольствия. Спасибо за внимание.

«…И когда гонимые антилопы хлынули на большую равнину, их встретили те, для которых старались с утра вертолёты. Их поджидали охотники, а вернее расстрельщики. На вездеходах-«уазиках» с открытым верхом расстрельщики погнали сайгаков дальше, расстреливая их на ходу из автоматов, в упор. Без прицела. Косили как будто сено на огороде. А за ними двинулись грузовые прицепы – бросали трофеи один за другим в кузова, и люди собирали дармовой урожай. Дюжие парни, не мешкая, быстро освоили новое дело, прикалывали недобитых сайгаков. Гонялись за ранеными и тоже  приканчивали, но главная их задача заключалась в том, чтобы раскачать окровавленные туши за ноги и одним махом перекинуть за борт! Саванна платила богам кровавую дань за то, что смела оставаться саванной, – в кузовах вздымались горы сайгачьих туш.

А побоище длилось. Врезаясь на машинах в гущу загнанных, уже выбившихся из сил сайгаков, отстрельщики валили животных направо и налево, ещё больше нагнетая панику и отчаяние. Страх достиг таких апокалиптических размеров, что волчице Акбаре, оглохшей от выстрелов, казалось, что весь мир оглох и онемел, что везде воцарился хаос, и само солнце, беззвучно пылающее над головой, тоже гонимо вместе с ними в этой облаве, что оно тоже мечется и ищет спасения, и даже вертолёты вдруг онемели и уже без грохота и свиста беззвучно кружатся над уходящей в бездну степью, подобно гигантским безмолвным коршунам… А отстрельщики-автоматчики беззвучно палили с колена, с бортов «уазиков», и беззвучно мчались, взлетая над землёй, машины. Беззвучно неслись обезумевшие сайгаки и беззвучно валились под прошивающими их пулями, обливаясь кровью… И в этом апокалиптическом безмолвии волчице Акбаре явилось лицо человека. Явилось так близко и так страшно, с такой чёткостью, что она ужаснулась и чуть не попала под колёса. «Уазик» же мчался бок о бок, рядом. А тот человек сидел впереди, высунувшись по пояс из машины. Он был в стеклянных защитных – от ветра – наглазниках, с иссиня-багровым, исхлёстанным ветром лицом, у чёрного рта он держал микрофон и, привскакивая с места, что-то орал на всю степь, но слов его не было слышно. Должно быть, он командовал облавой, и если бы в этот момент волчица могла услышать шумы и голоса и если бы она понимала человеческую речь, то услышала бы, что он кричал по рации: «Стреляйте по краям! Бейте по краям! Не стреляйте в середину, потопчут, чтоб вас!! Боялся, что туши убитых сайгаков будут истоптаны бегущим следом поголовьем…»

Спасибо за внимание.