доктор филологических наук,
профессор Житомирского государственного университета им. И. Франко

Жизнь на кладбище, или Простуженное человечество

…..Ее проза поразила меня неожиданностью интонаций и красок, открытостью суждений и естественностью эмоций, необычностью героев и сюжетов, а еще – удивительным чувством стиля, которое и определяет неповторимость повествовательной манеры Элины Свенцицкой. В ее книге «Мои шедевры»1 собраны сорок три «маленькие» и две «большие» повести.
…..Повесть… Весьма традиционный и часто употребляемый жанровый определитель. Но относительно прозы Э. Свенцицкой он если и «работает», то только отчасти. Он, как, впрочем, и все термины, которыми оперирует литературоведение, – чрезвычайно общ, унифицирован и весьма абстрактен по характеру своему. А посему, когда речь идет об индивидуальном почерке художника, нуждается в уточнениях и смысловой коррекции. Абстракции хороши, но в математике, ибо язык формул – это язык точности, язык изначальной гармонии.
…..Для гуманитарных исследований абстракции – не панацея. Ведь в искусстве не всегда гармония поверяется алгеброй. Да, безусловно, «золотое сечение» – апофеоз абстракции в живописи. Но передать манящую загадочность улыбки Джоконды при помощи «золотого сечения» – невозможно, ибо она не поддается точному исчислению.
…..Любая литературоведческая абстракция (в том числе и жанровый маркер – повесть) не учитывает субъективного фактора – роли творящей личности в создании произведений изящной словесности. Любая литературоведческая абстракция нивелирует авторский поиск и почерк, а посему нуждается в уточнениях, которые проистекают из природы каждого конкретного произведения. Ибо жанр – форма авторского присутствия в созданном художником творении. Если, разумеется, человек творящий – личность. Именно она, личность, создает свой художественный мир. Тот мир, который позволяет увидеть общее в отдельном и отдельное в общем.
…..Повести Э. Свенцицкой, «маленькие» и «большие», – явно притчевого характера: в основе их – сама жизнь в ее оголенности и неприкрашенности. И из этой достоверной, подлинной и воссозданной художником картины жизни, рождаются сформулированные автором выводы поучающего характера (как в «больших» повестях) или скрытые, проистекающие из подтекста повествования. Как, например, в «Похоронах кролика»2. Но природа поучительности в притчах библейских и в повестях Элины Свенцицкой – разная. Назидательные посылы в повестях Э. Свенцицкой – не рационалистичны (как в библейских притчах3), а эмоционально окрашены, заострены.
…..У героинь Э. Свенцицкой – истории без любви, ибо в реальной жизни – робкие побеги этой любви заглушают бурно растущие сорняки: ненависть и раздоры, кровь и коварство, войны и моры. Нет мира под оливами – и не взойдут зерна любви, брошенные на землю, лишенную влаги. И об этом свидетельствует художник, ибо эти истории поведала ей наполненная страданиями жизнь. Но – История, отраженная в «маленьких» и «больших» повестях, предстает как великий абсурд.
…..В «Повести о нас» абсурдны ситуации, в которые попадают героини (Анна и Ната), абсурдна их речь, буквально сотканная из алогизмов, абсурден мир, порождающий страждущих и страдающих. И абсурдность такого бытия передается в формах самого абсурда. Он во всем: в построении фраз, в сочетании несочетаемых лексем, в единении брутального и лирического, в нарочитом дидактизме, соседствующем с иррационализмом чувственного мира героинь, в бытовой конкретике их монологов и в философских раздумьях автора. И из такого сочетания несочетаемого рождается трагизм повествования.
…..В «Мессии» Э. Свенцицкой властвует сатира, доходящая иногда до сарказма. Но они, сарказм и сатира – не смеховой природы. В них – боль. Боль за человека, униженного и обездоленного, страдающего и не понимающего, за что и почему страдает. И эта боль автора порождает горечь. Но горечь эта имеет не привкус экзотического миндаля. Это горечь украинской степной полыни… Горечь дикого поля… И она, эта боль, сродни той, которую в свое время испытал Радищев, путешествуя из Петербурга в Москву: «Я взглянул окрест меня – душа моя страданиями человечества уязвлена стала».
…..В созданиях автора (во всех, в «больших» и в «малых») герой – «маленький человек». Но он совершенно не тот, каким был во времена Пушкина. Он – мелок, в нем нет благородства, он – деградировал. Он превратился в – «маленького человечка». Да и откуда ему взяться – благородному? Если мир, окружающий его и его породивший, забыл о благородстве. Если новоявленные фарисеи благородность лукаво заменили прагматизмом, дабы прикрыть свой собственный цинизм и пошлость «убогих времен». Подобное родит подобных. И превращается человек в человечка. Отрекшись пастуха своего, он отдается пастуху чужому. И, потеряв голос свой, начинает петь с его голоса.
…..«Маленький человечек» Э. Свенцицкой уже не индивидуальность, не исключительность. Он – часть массы, слепой в своей незрячести и глухой в своей полученной по злой воле этих фарисеев оглушенности. Он – просто существующий. Ибо он в этом мире одинок и некому ему даже «поплакаться в жилетку». Даже кошка, к которой обращается одна из героинь «Повести о нас», Ната, от нее бежит. А когда Анна, мать Наты, «исповедуется» кошке (!) в своей материнской боли, кошечка – спит.
…..Сколь горька эта авторская ирония: до какого же состояния нужно было довести человека, чтобы он изливал свою боль и свое отчаяние – пусть домашнему, но хищнику!? Почему? Да просто потому, что героинь окружают хищники о двух ногах. И они куда опаснее, чем кошка. Они убивают себе подобных. Если не делом, так словом или просто безучастностью. Но обязательно убивают!
…..«У всех людей есть предки. И те, у кого они общие, – издревле враждуют между собой. У всех людей есть пращуры. А почему мы называем предков пращурами? «Щур» – по-украински крыса. Значит, наши предки – крысы, и с этим уже ничего не поделаешь». Этой шокирующей, открыто саркастической констатацией начинается новелла с более чем красноречивым названием: «Крысы и люди», которой и открываются «Мои шедевры» Элины Свенцицкой. А в «больших» повестях, как некое продолжение сущего в повестях «маленьких», в основе конфликта – не борьба межвидовая, а внутривидовая. И выживают в ней как раз не думающие и рефлексирующие, а хищники.
…..В свое время Р. Олдингтон по поводу «Улисса» Дж. Джойса высказался весьма категорично и уничтожающе уничижительно: ««Улисс» — наиболее ожесточенное, мрачное, свирепо-сатирическое произведение из всего до сих пор написанного мистером Джойсом. Это чудовищная клевета на человечество». Суждение Р. Олдингтона весьма спорно. На заре ХХ века Джойс увидел те ростки антигуманного мира, которые в дальнейшем определят сущность иных времен. Увидел и ужаснулся. И этот свой ужас запечатлел в «Улиссе».
…..А не это ли увидел и провидел Кафка, представив мир, как мир уничтожающихся новоявленными варварами нравственных ценностей, как мир, убивающий человека и человечность?! Это был послевоенный мир начала ХХ века. Мир хаоса, безверия, отчаяния и бесперспективности. Мир, который разуверился в бессмертии души.
…..Не потому ли реинкарнация в индуизме, мифологические метаморфозы антиков – светлые в своем утверждении бесконечного перехода одной формы жизни в другую, у Кафки «превращаются» в мрачное торжество смерти, что мир, увлекшись технологическим прогрессом, забыл о своем гуманитарном развитии? А если и вспоминает, то видит его в «кривом зеркале».
…..При всей различности личных судеб героинь двух повестей они, героини, являют собой различные грани одной, – созданной неуемной фантазией автора. Но таких запоминающихся, таких реальных. Эта героиня (как некий собирательный образ) чем-то очень близка к джойсовской Мэрион Блум. И бесконечные монологи ее столь же, так сказать, «потокосознательны», как и у Джойса. А мрачность и трагичность судеб героинь Э. Свенцицкой заставляет вспомнить безысходность кафковского Грегора Замзы, которого ожидает только смерть, ибо мир его отверг.
…..Не этот ли мир породил и «маленького человечка» в «Повести о нас»? И не потому ли этот «маленький человечек» так далеко ушел от своего прародителя, что человек, как биологическая и как социальная особь, превратился в нечто существующее, а не живущее? Что история движется не по спирали, а по замкнутому кругу? А ведь все вторичное обречено на деградацию, ибо не ведает развития. Что этот «маленький человечек», поклоняясь Богу, не забывает и Мамону, а посему и преступает скрижальные заповеди. Он просто запамятовал библейское: «Никто не может служить двум господам: ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить; или одному станет усердствовать, а о другом не радеть».
…..Этот «маленький человечек» – обречен! Обречен потому, что его подлинным антиподом является мир, который окружает его; социум, которому нужен раб, рожденный для того, чтобы покорно отстрадать свое в этой жизни и умереть. Такой мир изменить трудно, если не невозможно, ибо он создал систему, которая в человеке убивает человека, превращая его в некое внешнее подобие Божьему творению, а по сути – в нечто противоположное ему. .Этот «маленький человечек» блаженным не станет. И блаженство не познает. И не найдет он утешителя в себе самом, ибо не ищет пути к нему. Он – инфантилен.
…..Автор же остается при своей боли и своей горечи, ибо неистребима она в реальной жизни, ибо мир, опьяненный человеческой кровью, просто обезумел. Автор повестей – не приемлет этого безумия. Безумия мира, сохраняющего память о «великих убийцах» прошлого и забывающего о тех, по судьбам которых история прошла катком. Поэтому и завершает «Повесть о нас» безысходно горькое: «в истории остаются только цифры… И потому истории никогда не вместить жизни. Жизнь болит, когда в нее вторгается история». Элина Свенцицкая создала удивительный жанр повести, авторский по природе своей – трагико-лирическую повесть-притчу.
…..«Мессия» же – иная по своей жанровой доминанте. В «Мессии» автор сорвала благопристойные (и не очень) маски с новоявленных «пророков», спекулирующих на святых истинах и извращающих эти истины, дабы возвысить себя. Сорвала безжалостно, жестко, бескомпромиссно, ибо нет никого страшнее лжепророка, напялившего на себя тогу спасителя рода людского. И поэтому мечущаяся в поисках себя Сарра с ее шараханием из одной крайности в другую, с ее разоблачающим новоявленных «кумиров/пророков» сарказмом не предстает как фигура трагическая. Трагическое не совместимо с саркастическим. Сарра – фигура едва ли не гротесковая. Она не вызывает сострадания. Не случайно венчает повесть саркастическое: «Нет Бога, кроме Бога и пророчицы Его Сарры, на белой верблюдице сидящей. Аминь». «Мессия» – тоже повесть-притча. Но – сатирическая!
…..Однако, при всем отличии друг от друга, эти повести имеют одного общего героя – Автора (что и не скрывает, впрочем, Элина Свенцицкая). Это она не приемлет «мессианство» не только религиозных, но и светских фарисеев. Это она страдает от абсурда, царящего в этом обезумевшем мире. Это она сострадает тем, чьи судьбы трагичны, и не сострадает тем, кто достоин осмеяния. Это она творит свои, авторские варианты традиционных жанров.
…..И подтверждение тому – маленькие «шедевры». Они воспринимаются как бесконечно длящийся монолог. Поток сознания, поток рефлексий, поток мыслей и чувств. Поток этот рожден страдающей душой автора. Но душа, умеющая страдать, способна пробудить сострадание в душах других. Способна очищать души их от скверны и пошлости не только жизни – бытия. Герои маленьких шедевров немногословны. Мир их чувств не поражает разнообразием. И в этом однообразии судеб – трагизм героев и героинь в коротких новеллах, которые подобны крику онемевшего от боли человека: его рот разверзнут в крике, но этот крик, увы, не слышат.
…..Как, например, в «Кладбище простуженных»4. Среди многих маленьких «шедевров» Элины Свенцицкой этот занимает особое место, ибо в судьбах героинь (Марины и Тамары), в их лишенных и не подвластных логике желаниях и мечтаниях, абсурдных по сути своей, ассоциативно читается непроизвольно возникающий некий обобщенный образ, который выходит далеко за пределы конкретных судеб. Ведь Земля, которая, по распространенному суждению, является колыбелью человечества, одновременно хранит в себе столько погибших и умерших, что может не без основания считаться и гигантским могильником уже исчезнувших цивилизаций. Но их-то, цивилизации, создавали люди. И исчезали вместе с погибшими цивилизациями те, кто остался только в древних эпических сказаниях и в мифологии…
…..Хотя, по большому счету, сюжет «Кладбища простуженных» – незамысловат. Он – простенький. Но – не простоват. Ведь мечтания и страхи героинь – нереально-реальны. Они в своей алогичности по-своему логичны. Они – мираж: он как будто есть и его нет. Все зависит от плотности и температуры различных слоев атмосферы. Изменится их соотношение – и мираж исчезнет. И останется только воспоминание о нем, как остается воспоминание о мечте, которой не суждено никогда сбыться, ибо запечатлевается она только в памяти, подобно памятнику на кладбище, высеченному из черного гранита. В нем – жизни нет. В нем – кричащее одиночество еще живущих. Они оплакивают мертвых… Они оплакивают тех простудившихся на сквозняках истории, которые еще при жизни своей забыли (или стерли из памяти своей) притчу о добром самаритянине, забыли о человеческих привязанностях, долженствованиях и состраданиях. Хотя, впрочем, и оставшиеся вживе не всегда вспоминают завет «помоги ближнему», ибо не ведают милости к нему. Холодный мир оледеневших сердец страшен в своей душевной ледниковости.
…..Так притчевость повествования провоцирует появление новеллы-притчи. В «шедеврах» автор создала удивительный в своей стилевой и смысловой целостности макротекст, в котором новеллы-притчи подготавливают рождение повестей-притч. Элина Свенцицкая запечатлевает импульсы, которые посылает жизнь, и транслирует их читателю, заражая и заряжая его уже своими, личными, авторскими болями и страданиями. Она объективирует субъективное.
…..Ее творения – реалистичны и абсурдны. Одновременно. И этим Элина Свенцицкая разительно отличается от Джойса и Кафки. Но этот реалистический абсурд создала жизнь. Автор же «шедевров» его увидела, прочувствовала и пересоздала в своих притчевых творениях.
…..Ее реалистический абсурд сохраняет миметическую природу искусства, но формы сохранения этой природы и ее сущности – далеко не безусловны. Они – полярны, но в своей полярности дополняют друг друга. Автор соединяет, казалось бы, совершенно несоединимое, сочетает несочетаемое: реалистическое и абсурдное, рациональное и интуитивное, сострадательное и безразличное.
…..Она – констататор и провокатор в одном лице. Она пишет портрет нашего времени: безумного и бездумного. Но, будучи критически мыслящей, она провоцирует раздумья о сущности мира и мироздания, об обретениях и утратах человечества, о смысле и бессмыслице жизни и бытия. Она сдерживает свой крик боли, но эта сдержанность оглушает. Она не желает вызвать слезотечение у читателя, но пробуждает в нем сострадание. Она не превращает читателя в потребителя чувств, но чувства его воспитывает. Она вскрывает язвы дня сегодняшнего, чтобы они не проявлялись в грядущем. Она предается обличению, ибо чтит знание. Она почитает знание, чтобы воцарилась мудрость.
…..Она – в трудных поисках Правды и Истины. Она осознает, что Правда у каждого – своя, а Истина – единственная, и открывается она не всем. Но чтоб Истина открылась, необходимо познать правду свою и других, быта и бытия, материального и духовного. Ведь только из гармонии этих начал способно родиться Вечное и Всеобщее.

___________________

1    Элина Свенцицкая. Мои шедевры. Киев. Каяла, 2016, 272 с.

2    …Девочка выбросила с балкона кролика. А потом отец принес его мертвого. И заставили родители девочку похоронить кролика. Она пошла на кладбище и зарыла его. «Я подумала: вот и все. И еще я подумала, что мама и папа скоро умрут, и все будет точно так же, только вот где взять такой большой ящик».

3    В библейской притче о Любви, как и вообще в притчах, тоже повествуется о житейской истории: трое старцев с «говорящими» именами (Богатство, Здоровье, Любовь) предложили некоей семье выбрать одного из них. После раздумий семья останавливает свой выбор на Любви. И, как и должно быть в притче, венчает повествование – назидательный вывод: «Старики ответили: «Если бы вы пригласили Богатство или Здоровье, другие два из нас остались бы на улице, но так как вы пригласили Любовь, куда она идет, мы всегда идем за нею. Там, где есть Любовь, всегда есть и Богатство, и Здоровье».

4    «Марина жила с Тамарой. Две девочки-переводчицы, одинокие, как мышки, в одной квартире. Марина все время думала о маме, которая жила где-то в степи под Артемовском. А Тамара больше всего хотела попасть на Кладбище Простуженных… И вот оно – Кладбище Простуженных… Ни дерева, ни кустика, только чужие могилы под чужим небом, и надписи на плитах на непонятном языке. Тамара стала читать над¬писи, чтобы разобраться, что за люди здесь лежат и почему они — простуженные. Но ничего не поняла и заплакала. Тут она увидела свою сожительницу Марину и ее маму. Они шли, обнявшись, по дорожке и не заметили Тамару. — Мама, давай будем жить на кладбище, — говорила Марина. — Мы ведь тоже простуженные. — Ну вот, — подумала Тамара, — значит, есть такие люди — простуженные, они умерли —и я плачу. Нужно плакать, когда люди умирают, даже если они — простуженные».