…..История не сохранила первого слова, сказанного человеком. А оно, несомненно, было. Напрашивается: «Маленькое слово человека и большое – для всего человечества!» Тут я ненароком слишком близко подобрался к тому, о чем речь еще впереди – к ассоциациям, метафорам, их необходимости, роли и значимости.
…..По порядку. Не буду взыскивать с истории, она много чего утратила за прошедшие века. «В начале было Слово… Потом слова, слова, слова…» – это сказано до меня. Не сохранила история и первой метафоры, чего уж о словах сокрушаться! А в общении стало ощущаться отсутствие экспрессивного потенциала в лексиконе, худо-бедно достаточным для примитивного информационного обмена. Однако появилась потребность и произошел некий сдвиг, скачок в мышлении, реализовавшийся практически.
…..Представляется продуктивным методологическое замечание Маркса: «Анатомия человека – ключ к анатомии обезьяны. Намеки на высшее у низших видов животных могут быть поняты только в том случае, если это высшее уже известно». Здесь не обойтись без логической реконструкции языка в прошлом, исходя из нынешнего зрелого литературного арсенала, охватывающего многочисленные фигуры речи от «А» до «Я», от адинатона до языковой единицы включительно. Естественно, метафоры и «сложносочиненные» идиомы создавались стихийно. Первоначально они непосредственно вплетались в словотворчество людей, позднее стали предметом исследования лингвистов и представителей смежных дисциплин. Не углубляясь в теоретические дебри и дерби, отмечу все более преобладающую роль многообразных фигур речи и идиоматических выражений, суммарно объединяя их под «единой метафорической крышей» в лексиконе. Естественно, что на столь абстрактной ступени рассмотрения нет смысла вычленять отдельные языки в общем массиве, стоит лишь отметить генеральную тенденцию их развития и катализирующую роль метафоры в становлении «homo rationabile».
…..На авансцене языкового развития, безусловно, стоит литература. Иосиф Бродский так и высказался: «Язык не средство поэзии; наоборот, поэт –– средство или инструмент языка <…> Язык –– это важнее, чем Бог, важнее, чем природа, важнее, чем что бы то ни было иное, для нас как биологического вида». Тем самым поэт поднял планку до главного условия существования человека! Почти то же имел в виду и Мераб Мамардашвили, относившийся к мифологии как к человекообразующей машине, а не системе представлений.
…..Обогащение языка приводит попутно и к тому, что люди используют его не только для выражения мыслей, но также и для их сокрытия. Порицаемое двуязычие (не биллигвистического, но янусовского разлива) в наше время живет и побеждает, впрочем – замечу безотносительно к моральным оценкам, – и это работает на языковое развитие. Гипотетический обратный путь? Вот он. Несчастный король Лир, как бы предупреждая минималистическую редукцию речевых возможностей, на мгновенье возвращается к «дометафористическому» периоду человечества:

Сведи к необходимостям всю жизнь,
И человек сравняется с животным.

…..Неутешительно: физическая аскеза и духовная нищета…
…..Метафористика, а в широком смысле буду включать в нее весь комплекс речевых фигур и тропов, вызвышающихся над минималистическим и однозначным протоколизмом, не только оживляет речь, она преодолевает примитивизм, прививает гуманистические чувства, словом, очеловечивает. Из сферы непосредственного общения метафоры перекочевали в литературу, укрепились в ней и в развитом своем виде оказывают активное влияние на все стороны духовной жизнедеятельности, не только дополняя и украшая, но также скрепляя их. Необходимо использовать исследовательский потенциал, заключенный в самой возможности метафорической интерпретации явлений окружающего мира.
…..Подтверждением правомерности подобного подхода может послужить известное гегелевское высказывание, что история повторяется дважды. Первый раз в виде трагедии, второй – в виде фарса, дополненное его же ремаркою относительно иронии истории, вернее, «хитрости мирового разума». Применение столь неожиданных метафорически нагруженных понятий, как «фарс» и «хитрость» в контексте историко-философского знания, обогащает методологию метафористики, эвристически расширяет возможности ее применения, раздвигая горизонты исследовательского поля.
…..В то же время, следует отметить традиционно сложившуюся недооценку роли метафоры в научных исследованиях. Очевидно, что это связано, прежде всего, с нестрогостью и расплывчатостью понятия, приблизительностью его содержания; отсюда и отношение к ней как к чему-то вспомогательному, годному исключительно для оживления сухого текста примерами. Сведение метафоры к иллюстрациям к тем или иным положениям неминуемо обедняет даже собственно научное содержание. Метафора порою оказывается способной с такой наглядностью выразить тот или иной тезис, что перед ней в изумлении останавливается организованное по строгим канонам познание. Метафорика в целом близка к интуитивному, ассоциативному, образно-художественному мышлению, и в иных случаях использование ее может достойно противостоять строгому логическому изложению. Что ж, тем лучше! – на этой разнице потенциалов раскроется много такого, чего не видно с каждого из отмеченных полюсов, какою бы высокой энергией истины/заблуждения они ни были заряжены! Метафорическое познание привлекает эстетическим и эмоциональным обогащением текста, независимостью от устоявшихся канонов и склонностью к парадоксальности. Впрочем, эмансипированность метафорического подхода не стоит преувеличивать, прельстившись его красочностью, и взваливая на него непосильные или несвойственные функции.
…..Иосиф Бродский в Нобелевской лекции признавался, что его неоднократно посещала мысль о замене государства библиотекой, а потенциального властителя наших судеб следовало бы спрашивать прежде всего не о том, как он представляет себе курс иностранной политики, а о том, как он относится к Стендалю, Диккенсу, Достоевскому. Подобная идея покажется наивною, если руководствоваться ею в качестве директивы, но достаточно принять во внимание метафорический характер высказывания, как все становится на свои места. Кому же, как не руководителю авторитетно проводить гуманистические ценности в жизнь? Действительно, метафорам органически присущи игровые моменты, выражающиеся в гиперболизации утверждений, доведении их до экстрима, карнавализации и травестизации в противовес избыточной серьезности. В то же время, метафоричность утверждений вовсе не избавляет от критического их переосмысления; они, подобно всем гипотезам, нуждаются в логической верификации. Особую притягательность метафорам придают ассоциативные связи, подчиненные известным и противоречивым закономерностям. Конечно, ассоциация, раз возникнув, проявляется достаточно устойчиво, и в этом смысле характеризуется причинно-следственной зависимостью, близкой к условным рефлексам, хотя и возникает непреднамеренно. К тому же связь эта не жесткая и тем более не однозначная, ведь ассоциация в иных случаях может и не сработать.
…..Необходимость, как и сущность, реализуются не сами по себе; они и объявляются «рядясь в физические одежды» случайности и явления, через которые опредмечиваются, законы выражают себя через факты и связи, в том числе – ассоциативные! Далеко не каждый (мягко сказано), завидев падающее яблоко, откроет всемирный закон. И пирожное «мадлен» герою эпопеи Марселя Пруста (с некоторой долей натяжки присовокуплю сюда и продвинутого читателя) нарисует более яркую картину, нежели наличная действительность. А ведь физически в самом движении предмета или изысканном ястве нет видимых для этого оснований, что лишний раз свидетельствует об ограниченности одномерного позитивизма.
…..Эмпирическая случайность способна породить неслучайную ассоциацию, выстраивая в памяти целую сеть событий, а одна причина – привести к нескольким следствиям, в данном случае, ассоциациям; или группа причин приведет к общему знаменателю в качестве ассоциативного результата. Да и сами индивиды значительно разнятся между собою и по столь многим параметрам, что не стоит ломиться в открытую дверь, приводя все новые и новые доводы, доказывая сложность достижения даже относительной эвентуальности результата. «Прикладывая» метафору к исследуемому объекту, необходимо учитывать, что слишком близкая ассоциация «на правах сравнения» элементарно сольется с ним, не пробудив фантазии, в искусстве она окажется «эстетической подставой» или копией, в науке – тавтологией и, соответственно, не будет содержать эвристического потенциала. А бесконечно далекая ассоциативность, произвольно протянутая «за горизонт событий», оборвет смысловую связь на полпути или последняя и вовсе не возникнет. Примером тому хрестоматийные метафоры «сапоги всмятку» и «дважды два – стеариновая свечка». Непонятно? Вот и я о том же! Но подготовленный читатель, знакомый не понаслышке с текстами Чехова и Тургенева, и в этом случае выйдет «со своим фонарем», поскольку, помимо смысла того или иного фрагмента текста, владеет еще и сверхсмыслом. Как актер, не остановившийся на задаче – сверхзадачей, пресуппозицией, основанной на его способности адекватного восприятия предыдущего текста (полбеды!) или даже того, чего не было в самом тексте, но самостоятельно воссоздаст генерированием версий, догадок, интуиции, знакомством с художественным контекстом и не только данного произведения. Как это может быть? Я ведь оговорил: через подготовленность. Того самого читателя, который, оказавшись в театре и углядев в первом акте висящее на стене ружье, не испугается, услышав выстрел, в последнем. Или самозабвенно ожидая его. Но умозрительный (осторожно – тавтология!) зритель, вроде описываемого Мерабом Мамардашвили в Четвертой лекции «Кантианских вариаций» представителя инопланетной цивилизации, все происходящее на сцене не сумеет отличить от частной жизни людей. Инопланетник способен и дров нарубить, выскочив на сцену, как в иных случаях мы можем увидеть в незамысловатых кинокомедиях, даже если на стене не найдет ни топора, ни карты Африки. Не для всех, значит, ружье на стенке больше, чем ружье! При чем тут карта? Проверочная фраза от доктора Астрова: «А, должно быть, в этой самой Африке теперь жарища – страшное дело!» Откуда инопланетнику быть в курсе театральных условностей, чеховской драматургии и непредвиденного выстрела да и всего метафорического багажа? Непроизвольная ассоциация возникнет только у информированных читателей и зрителей!
…..Однако ассоциация может целенаправленно внушаться тем или иным способом, манипуляциями, позаимствованными из смежных областей искусства. Благодаря «эффекту Кулешова», телезритель, увидев два несвязанных кадра или эпизода, неосознанно досочинит для них логическую связь. Картину искусно доретушируют эффектом «двадцать пятого кадра», включив злым умыслом соответствующие ремарки и комментарии, попадающие в ту же кассу, привычные лозунги пустят фоном мелодию для создания нужного настроя… Подобная технология носит универсальный характер. Отдаленным метафорическим аналогом ее можно считать «Пособие для сочинений», предложенное Великим комбинатором журналисту с говорящей фамилией Ухудшанский за двадцать пять рублей для вербального выражения энтузиазма и нагнетания психоза. Или использования каучуковых изречений бюрократического штемпеля «Геркулеса» уже на правах тавтологической отмычки. А увлекающиеся конспирологией даже в случайных совпадениях способны углядеть определенную систему, вследствие так называемой иллюзии кластеризации, в соответствии с теорией установки Дмитрия Узнадзе. Отсюда, кстати, прокладывается прямой путь к добровольному само­обману – совсем по Пушкину:

Ах, обмануть меня не трудно!..
Я сам обманываться рад!

…..Тем самым реципиенты своими чувствами не просто подтвердят наличие стокгольмского синдрома, но и его эффективность, чем пользуются не только террористы, стоявшие у истоков феномена, но и бойцы идеологического фронта. О корреляции метафорического и эмпирического замечу, что сходство между ними относительно, разница – абсолютна. К тому же физическая и метафизическая реальности «скомпонованы» из принципиально разных элементов и форм бытия; уже поэтому они разнесены в онтологическом пространстве, хотя сближаются в смысловом. Пусть метафорические доводы и не имеют абсолютной доказательной ценности, эстетическая их составляющая более чем убедительна – тоже не последний импульс в процессе познания. На возможные тесные смысловые отношения между ними могут намекать интуитивные предвидения «пророков в чужом отечестве». Скептиков адресую к блестящей фразе Марселя Пруста: «Дурные вести, касающиеся Франции, раньше узнаются за границей», которая, естественно, является всего лишь гениальным прозрением художника. Подобные моменты позволяют порою внезапно предвосхитить искомый результат, до поры скрытый в «коловращении жизни». Не случайно Мераб Мамардашвили считал, что «в действительности все гораздо проще, чем кажется в теориях, достаточно просто больше верить своей интуиции и тому, что заложено в наши души».
…..Метафорика имеет еще и когнитивное преимущество перед традиционными способами познания, через неоднозначное выражение тезисов она пробуждает фантазию читателей, призывая их к сотворчеству текста едва ли не на равных с автором. Так, Мераб Мамардашвили полагал, что «любая интерпретация есть часть самого произведения, а она непредсказуема и не выводима заранее». Заодно обращу внимание на непрогнозируемость интерпретации, что наводит на мысль о «нечаянной», ассоциативной ее природе! Юрий Лотман заметил, что «текст, допускающий ограниченное число истолкований, приближается к нехудожественному и утрачивает специфическую художественную долговечность». Одновременно художественный текст менее предсказуем, чем нехудожественный. Близость метафористики и художественной литературы закономерно обусловлена общей смысловой и образной тканью. При этом открывается перспектива эстетической верификации реальности (в частном случае – текстов), с использованием не только отдельных метафор, но и их групп, оформленных в сюжеты – мифологемы, генетически родственные искусству. В свою очередь, мифологемы, как продукты мифотворчества, условно соотносятся с метафорами как своеобразные тексты с яркими цитатами из них, высвечивающими содержание.
…..Сразу отмечу, мифологемы, как и мифы, вовсе не обязательно генетически восходят к архаике; можно с полным правом отнести к ним современные мифологизированные воззрения. Р. Муслумов в статье «СЛОВЕ\WORD» (1996, № 24-25) утверждает, что «мифология претерпела значительные изменения, избавляясь от наиболее одиозных характеристик, приобрела новые заблуждения… отличается от своей исторической предтечи, во всяком случае, никак не меньше, чем современность от былинных времен». Соответственно, за точку отсчета современной мифологии из литературных источников можно принять весь массив текстов антиутопического жанра и содержания, не обходя, впрочем, и документальные свидетельства.
…..Художественные тексты и метафоры, извлекаемые из них, способны сами поощрять продуцирование принципиально новых знаний и образов. В подтверждение сошлюсь на авторитетное мнение Альберта Эйнштейна: «Достоевский дал мне много, необычайно много, больше Гаусса»; а в переписке с физиком Паулем Эренфестом Эйнштейн назвал «Братьев Карамазовых» «самой пронзительной книгой», которая попадала ему в руки. Фридрих Ницше говорил, что знакомство с творчеством Достоевского «принадлежит к самым счастливым открытиям» в его жизни и считал Достоевского гением, созвучным его мировоззрению, «единственным психологом», у которого ему было чему научиться. Особенно Ницше восхищался «Записками из подполья», при чтении этой книги в нем «сразу же заговорил инстинкт родства». Конечно, эти и подобные оценки носят глубинно-личностный и субъективный характер, так что остается верить авторам высказываний, коль скоро они видят эстетическое влияние на собственное творчество изнутри.
…..Во взаимодействии метафорического и собственно логического познания происходит то, что Мераб Мамардашвили назвал совместным «вхождением в пространство идеи» (метафора ведь и является специфической ее разновидностью). А если учесть, что трактоваться метафоры могут неоднозначно, то следствием явится не стереотипность, но скорее стереоскопичность обзора путей продвижения к истине, в любом случае работая на освоение пространства вокруг нее. Метафоры, как уже отмечалось, не столь жестко связаны с описанием эмпирических предметов и процессов, не чураясь даже и концентрированной иррациональности. Тем самым богатство метафорического лексикона парадоксально дополняется, к примеру, фигурой умолчания (чем самым активным образом пользуются идеологи всех мастей), которая представляет себя оксюмороном «значимое отсутствие». Как поручика Киже, только наоборот!
…..Это и пустые ячейки, где надлежало находиться портретам декабристов в галерее героев Войны двенадцатого года, на что обратил внимание Юрий Лотман. Есть и более современный казус, связанный с попыткой прикрытия знаков отсутствия: после ареста Берии обладатели второго издания Большой Советской Энциклопедии получили по почте в большом конверте извещение: «Подписчику БСЭ. Государственное научное издательство рекомендует изъять из пятого тома БСЭ 21, 22, 23 и 24 страницы, а также портрет, вклеенный между 22 и 23 страницами, взамен которых Вам высылаются страницы с новым текстом. Ножницами или бритвенным лезвием следует отрезать указанные страницы, сохранив близ корешка поля, к которым приклеить новые страницы». А как насчет неуничтоженных «до логического конца» следов фотошопного вторжения, – согласно расследованию Елены Шмараевой – в результате чего лакированная столешница отразила часы Breguet, отсутствующие на руке патриарха?! Наконец, last but not least: попытки правящей ныне верхушки Соединенных Штатов вычеркнуть имя предыдущего Президента Дональда Трампа отовсюду, где только возможно, впрочем, странным образом дополняемое проклятиями в его адрес, что подпорчивает чистоту эксперимента. Небольшой исторический экскурс в поисках прецедента: Екатерина II, с помпой провезя Емельяна Пугачева в железной клетке и публично казнив лютою казнью через четвертование, позже приказала стереть о нем память навсегда! Но оба эти способа вместе плохо сочетаются. Постепенно склонились к умолчанию. Так намного удобнее – избегать лишних вопросов, соответствуя установкам будущего «министерства правды 1984 года». Традиция была продолжена в ХХ веке. Упоминания о самой одиозной для большевиков личности Троцкого были деперсонифицированы понятием «троцкизм». Тройка «Бухарин-Рыков-Томский» и того меньше – превратилась в просто «правых», а связка Каменев-Зиновьев не удостоились даже собственного наименования.
…..Наличие отсутствия говорит само за себя, выставляясь ненарочито, однако напоказ, пусть по ошибке или недосмотру. Как бессмертное – «никогда не было и вот – опять!» Гораздо дальше в этом направлении по шкале абсурдности продвинулся астеизм – еще один литературоведческий термин, которым стоит разжиться для пополнения запасников метафористики! Его применением уже умышленно акцентируется внимание на том, что якобы пытаются скрыть! Это высший метафорический пилотаж эзоповского уровня! К нему можно прийти даже нечаянно, «святой простотой», что повысит градус комического эффекта: «В СССР секса нет!» или «Бог в помощь, когда Солнце в полночь!» Впрочем, любые приемы, будучи многократно растиражированными, скажем в поговорках, теряют в неожиданности и перестают первозданно восприниматься. Как то: «намозолить глаза», «язык без костей»… Для должного эффекта нелишне иметь собственный и одновременно парадоксальный взгляд, словом, быть неординарной личностью. Вспоминается фигура речи Дмитрия Шостаковича, который из санатория адресовался хорошим знакомым, по нескольку раз повторяя, что тут очень интересно, каждый вечер проводятся политзанятия или лекции о международном положении!
…..Доводы в пользу так называемой экономичности художественного текста в полной мере могут быть отнесены к метафорам, апелляции к эстетической их составляющей. Взять пастернаковские «восемь строк о свойствах страсти» и выразить внеметафорическим языком. Статья займет несколько страниц Энциклопедии, и в них будет бесстрастно изложен механизм сальерианского разъёма чувств. Напомню, что Юрий Лотман и другие исследователи текстов считают искусство самым экономным и компактным способом хранения и передачи информации! Схожую мысль высказал Валентин Катаев: «Надо уже сейчас готовиться к этому чуду, приучая себя мыслить образами, ибо это есть один из самых экономных способов художественного – да и не только художественного! – мышления». Признание особенно ценное, если учесть, что исходит оно от представителя мира искусств, исповедующего «мовизм», незангажированного ни в философии, ни тем более в идеологии!
…..Что тогда сказать о минималистической метафоре, основанной не на натуральных, эмпирических основаниях, но на метафизических взаимосвязях? Ее экономичность, а следовательно, эффективность, многократно умножаются в силу неограниченной системности пересечения образов и их интерпретаций. Очевидно, что на коротких дистанциях метафорика не только интенсивно обслуживает сугубо научный текст, но даже способна опередить его логическую составляющую! Пафосная державинская строка огромной поэтической мощи, застолбившая расширяющееся гуманистическое пространство четырьмя вехами, между которыми располагается великий и ничтожный человек, полный потенциальных возможностей вне предустановленного масштаба: «Я царь – я раб – я червь – я Бог!» – дает яркую метафорическую картину человеческого измерения. «Теорию разумного эгоизма» Николая Чернышевского можно сколь угодно долго разбирать в контексте произведений русской демократической мысли. А метафорически – достаточно привести полемические рассуждения человека из подполья: «Свету ли провалиться, или вот мне чаю не пить? Я скажу, что свету провалиться, а чтоб мне чай всегда пить»! Впрочем, рекорды лапидарности бьет иронический лозунг: «Тщательно пережевывая пищу, ты помогаешь обществу!» – как наименее очевидная и меткая реплика знаменитых сатириков. Тот же Илья Ильф иронизирует: «В фантастических романах главное это было радио. При нем ожидалось счастье человечества. Вот радио есть, а счастья нет»! Ремарку эту вполне можно оставить без комментариев, как и высказывание Остапа Бендера на вопрос Шуры Балаганова о заграничных родственниках…
…..Метафора способна удачно обыграть языковые штампы, снижая до критического уровня пафос, как то: «Коммунизм – есть магистральный тупик человечества!» Или спародировать печально знаменитую инициативу Михаила Горбачева относительно перестройки подъездных путей к означенному тупику.

Уйдя из точки «А», там поезд на равнине,
стремится в точку «Б». Которой нет в помине.

…..Эта купюра из «Пятой годовщины» Иосифа Бродского нагляднее многословных рассуждений свидетельствует о роли поэзии в саморазвитии метафор. Образность языка не просто взаимно роднит метафористику и поэзию; здесь происходит даже удвоение тезиса, вне зависимости от того, аллюзия это или непосредственный отклик на реальное событие: «Но ворюга мне милей, чем кровопийца!» В сгущенности метафоры Бродского нельзя не заметить обе принципиальные крайности – эксплуатации и коррупции – разом. А его «Песня невинности, она же – опыта», которая (и это только одна из возможных ее интерпретаций) в лубочном стиле пародирует самоизживающийся социализм. Отмечу необычайную широту метафорического богатства, включающего в себя также каламбуры, иронию и постиронию, сарказмы, цитаты и штампы, их обыгрывание… Как говорится, далее по тексту вплоть до рефлектирующей «метафоры метафоры» Владимира Маяковского: «рифма-вексель», по-бухгалтерски изъяснив суть поэзии для непосвященных. А я, в свою очередь, через его метафору – смысл и пример метафорических возможностей «на перекрестках путей и мнений»!
…..Метафоры применимы не только рефлексивно к текстам разного рода, но и к реальным событиям, что позволяет расширить сферу их «юрисдикции». Метафористика – «улица с двусторонним движением», причем не только между станциями «Материальное-Идеальное», но и «Прошлое-Настоящее-Будущее». Она дает возможность вглядеться в реалии физического и метафизического мира много глубже, нежели при «банальном созерцании», внешнем скольжении взглядом по предметам или тексту! Тем более не сводится к удачной фигуре речи, острому словцу, яркому художественному образу, не ограничивается даже способами познания и описания действительности, то есть ролью гносеологического инструментария субъекта. Метафора занимает реальную, хотя и идеальную, позицию в онтологическом пространстве, как и любая идея, находится «между тем, что не выдумано, и тем, чего не видно» (Мераб Мамардашвили). Потенциально в самой реальности онтологически и изначально содержатся «протометафоры», способные к самораскрытию во взаимодействии с субъектами. Это значит, что самые метафоры, интерпретируемые экзистенциально, обретают самостоятельное существование не только в бытии человека, но даже будучи отделенными или отчужденными от последнего. Они не просто высвечивают характеристики физических предметов и явлений с неожидаемой стороны, но находятся в том же мире и в самих предметах – своеобразно манифестируя собою некое подобие антропного принципа метафорическими средствами. Несостоятельность «метафороневооруженного взгляда» – не должна засчитываться в качестве свидетельства отрицания автономности метафор. Не буду вторично злоупотреблять гегелевской цитатой в подтверждение данного спорно/бесспорного тезиса, но… Но то, что за ней стоит, – имеет место не только в представлениях о мире, а также в самом мире. Можно считать его параллельной или виртуальной Вселенной, связанной с нашей метафорическими лучами.
…..Сейчас на авансцену сформулированной в заголовке проблемы выдвигается эффективное использование богатого метафорического арсенала. Метафора может быть (или не быть – почти по известнейшей цитате) – универсальным творческим явлением убойной силы. При этом, она способна также оказаться избыточной или недостаточной, призывая к взаимному сотворчеству! Интуиция в помощь, приходится действовать исходя из личного опыта и предпочтений. Впрочем, метафоры не панацея и не гарантия от заблуждений. Как и их вербальное воплощение с применением различных риторических фигур. А от метафорического мусора и пустой породы, «невпихуемых в оборот», стоит избавиться, не цепляясь за них из превратно понятого авторского тщеславия. С этим пожеланием косвенно связывается и тот неоспоримый факт, что метафору можно обозначить «последним прибежищем авторов» через уловку, в которой они не сознаются, но придержат в качестве «крайней отмазки»: припертые в угол неотразимыми доводами, могут удачно спастись, сославшись на метафоричность отстаиваемого тезиса, и именно благодаря ее неоднозначности и отсутствию категоричности!..
…..За современностью не поспеть кабинетному анализу, и знакомиться с нею приходится исключительно через средства массовой информации, которые, в свою очередь, ежедневно отфильтровывают в своих интересах «груду дел, суматоху явлений». Несомненно, следует относиться к информации критически, дополняя и обогащая ее, используя в частности механизмы метафористики. Так, от массовой пандемии коронавируса протягивается метафорическая нить в прошлое, находятся соответствующие аналоги с Антониновой и Юстиниановой чумой, средневековой оспой и ближе к нашим дням вплоть до «испанки» и СПИДа, что способствует и некоторому успокоению публики через сопоставление прежних жертв, исчисляемых сотнями миллионов, с нынешними… Ветхозаветные упоминания о Всемирном потопе увязываются с гипотетическим глобальным потеплением, а Десяти казням египетским пытаются дать физическое объяснение. СПИД в качестве наказания сопоставляется с судьбою Содома и Гоморры, для наглядности даже указывают на столб из каменной соли на горе Содом в Израиле, напоминающий формой женщину в покрывале. Конечно, всякое сравнение хотя и хромает, но оно же и выделяется «лица необщим выраженьем». Дело не только в том, чтобы обязательно найти приемлемый метафорический аналог, самый поиск служит совершенствованию методологии метафористики. В любом случае, небезынтересно находить и подвергать эстетической экспертизе возможную сопряженность реальных и мнимых артефактов с искусством. Как и по необходимости переосмысливать взгляды на историю, не убоявшись нелепых требований и запретов на ее «переписывание»! Видимо, подразумевается, что любое переписывание – суть фальсификация, подрывающая что? – правильно, чьё-то привычное и удобное мироздание. Стоит ли опровергать эту точку знания, более похожую на заблуждение? Если прошлое столь неоднозначно и рассыпается от наличия разнообразных мнений и фактов, нуждаясь в консервации, что уж говорить о настоящем, тем более будущем? Полная неизвестность, и следует приветствовать попытки вглядеться в нее хотя бы через метафоры. Жизнь, как заметил поэт, позволяет поставить «либо»…