ДУША У МАЛЫХ РЕК ПЕРЕНИМАЕТ ОПЫТ…

<< Вернуться к содержанию

Весной 2013 года в Киеве состоялся конкурс произведений о малых киевских водоемах «Малі річки Києва». Его итоги были подведены на берегу речки Совки после экологической акции по уборке ее берегов. Тексты некоторых участников конкурса, а также тех, кто вдохновился речной темой, мы представляем вашему вниманию. 

Инициатор конкурса – Наталья Бельченко

Анатолий Лемыш

Почайна

Под Подольской кручею нанесло песка.
Ткнулась в бок Славутичу робкая река.

Мостики причальные, люд, колокола.
Тихая Почайная гаванью была.

Как Днипро ей нравился, как он был могуч,
Как обнял красавицу у зеленых круч,

Как Почайна нежная к милому текла!
Но разлива вешнего не перенесла.

Был Днипро стремителен, яростен и зол!
Паводком губительным затопил Подол!

И река, покорная мужу своему,
Душу родниковую отдала ему.

…Домики сутулятся, вечер, огоньки.
Я живу на улице имени реки.

Все забылось, кануло, илом занесло.
Только церкви каменной светится чело.

И, как глянешь пристально, видишь иногда:
Под асфальтом чистая плещется вода!

Василь Махно

Джуринка

це мовчання з землею зітліло
це Джуринка проходить крізь тіло
ви сідаєте разом за стіл
раз на рік на жовтневу Покрову
обережно наче корону
приміряєш повітряний стих

і важкий дерев’яний підшафок
самогон що тремтить у карафі
мовчимо схожі трохи на риб
може ми по Джуринці пливемо
у воді нам і тепло і темно
плавники наче леза бритв

може стіл цей що знає господар
підмивають Джуринки води
за тонкі наші всі плавники
ми не стримаєм навіть повітря
нас чекає Джуринки подвір’я
наші двері і наші замки

а Джуринка нам каже: я з вами
я згортаю вас із плавниками
ви вже риби хоча й за столом
вам не треба повітря ковтати
ні стихів на життя пам’ятати
ані дбати про самогон

ні про те що садити що їсти
ні як їхати зранку до міста
ні як спродати збіжжя чи дріб
ваші зябра годуються духом
я вода – й значить ваша посуха
ваша смерть і насущний хліб

приміряйте стихи ваші царські
бо ви риби для мене базарські
і тримайтесь за стіл і кропиву
бо як зрушаться води в Джуринці
попливемо водою й гостинцем
Горб-долиною косо і криво
в наших зябрах набилося клею
плавники обліпились землею
ми призначені значить коронні
пропустити Джуринку тілами
щоб вона була нами і з нами
цим стихом у повітрі й короні

Ольга САМОЛЕВСКАЯ

* * *

Вы думали – блядь я, вливая в меня нечистоты.
Я Лыбедь, я весть вам несу сквозь шальные века.
В истории вашей мои родовые истоки.
Канава теперь – древнерусская ваша река.

В ладонях держали меня, из ладоней и пили,
в меня окунались, спасаясь от знойного дня,
в меня заходили заморские чудо-флотилии,
века, словно в Лету, навек погрузились в меня.

И в водах моих лучезарных, широких и вольных,
а ныне живущих в зловонном бетонном гробу
уже отразились все ваши убийства и войны.
Деянья людские тащу на усталом горбу.

Неужто была полнокровной, игривой и гордой?
Доселе скользит надо мной золотая ладья…
Я Лыбедь – сестра основателей вашего города.

О старость моя, о кромешная старость моя…

ВАЛЕРІЯ БОГУСЛАВСЬКА

З-ПІД ЗЕМЛІ

І заговорить голос крові
Підземно скутої ріки:
– Чим завинила я Петрові,
Чим завинила я Дніпрові
Тоді і нині – навіки?
Чи це не я в собі хрестила
Твоїх, Кий-граде, городян?
Не кожній річці так щастило…
Чи мирром гіршим їх змастила,
Не підмостила, як Йордан?..
Невдячна доля і повчальна.
Коротка пам’ять у людей.
У кам’янім мішку Почайна,
Ба навіть не згадаєш, де й

Коли – була – пропала – зникла,
Перевелася нанівець.
А що, хіба іще не звикла?
Ні? Вп’ялись палі, наче ікла.
Що, боляче? Мовчиш, як мрець.

Мов Калнишевський, ти, Почайно,
В отій норі засліплий кріт.
Затужиш по козацькій чайці –
Не зойкнеш. Придушили крик.

Б’є у в’язниці пропасниця,
Як авта десь вгорі летять…
…Дніпру у темряві насниться
Ріки відтятої культя…

Виводять чайки чаєняток
Поза човнами, в комишах…
Чи не тобі, Почайно, натяк,
Що звільнено і Калниша?..

АНДРЕЙ ГРЯЗОВ

Глубочица

Под жёлтым зонтом не смогу я укрыться надолго
От света и шума вчерашних зелёных дождей,
От красных трамваев, плывущих к истокам Подола,
Чтоб вмиг разметать икроногие стайки людей…

От света ночей и какого-то вечного свиста
Там, между дверей, где живёт то ли брат, то ли друг,
Спешащий на азбуку Морзе направленных систол
Из стенок сердечных, несущих и боль, и испуг.

Когда, прозревая, ты смотришь на прошлое, раня
Не только себя, но любого, с кем обща броня;
Когда к изголовью приблизится тихо Нафаня
И скажет: «…Эх, Кузя, зачем ты не слушал меня!..»

…Навряд ли укрыться от лепета липких снежинок,
Летящих на завтра, на хрупкий обветренный лёд,
На зов тишины, в мир расколотых детских пластинок,
На зов пустоты, где никто никого не зовёт…

Под жёлтым зонтом я дойду до Днепровского мола,
И сменит избыток – убыток расхристанных дней.
В трамвае Иова я сам уплыву в глубь Подола
И стану ещё – на утрату – больней и сильней…

ВІКТОРІЯ ОСТАШ

* * *

Голоси, приглушені роками,
як підводні течії в душі…
Чуєш, друже, водограй з-під каменю,
з-поміж бруду і пробитих шин?!

Знаю, чуєш: важко притлумити
заживо похованих пісні!
Либідь, Совка… скільки їх під плитами –
русел, що голосять уві сні…

Ирина Иванченко

Речка Совка

Слабеет натяжение воды.
И где невесть сегодня нерест рыбы.
Чьи речи, чьи печатные труды
подхватят обессилевшую Лыбедь…

Слабеет напряженье, жидкий ток,
искрит местами, падает с годами.
Но мы родня. Любой из нас – приток
другой реки. И кто-то в нас впадает.

Так речка Совка (тихий, без стремнин
исток бок о бок с Рощею Кадетской)
зимой и летом с правой стороны
питает Лыбедь родственной поддержкой.

Бетонный терем, царский карантин.
Чуть теплится река – и то везенье.
Земли – в обрез. И тех, кто на пути,
зло и нещадно втаптывают в землю.

Но речка Совка, сводная сестра,
чужое семя в княжеском семействе,
найдет в ярах, проводит до Днепра.
Таись, родная, с ночи до утра
от ярости людской и тяжб земельных.

Лютует боль. Невмоготу дышать,
но вспоминаю, подавляя ропот, –
не замерзает Совка. И душа
у малых рек перенимает опыт.

Мой стих, мой брат, упругий чистотел.
Хоть неказист – целебен на поверку.
Душа течет в коллекторе потерь
и лишь в стихах выходит на поверхность.

И пробивает под землёй ходы,
и над землёй возносится свободней.
Душа наполовину из воды,
наполовину – из любви Господней.

Мы все притоки. С ночи до утра
перетекаем, увлажняя недра,
за пазухой у вещего Днепра,
за день пути впадающего в небо.

Поліна Овраменко

Річка

Голосами не своїми навесні кричать річки:
Ставлять рибинам загиблим очеретяні свічки.
Попід кригою задуха, довго сонечка нема.
В пастці – короп, гине щука, як затягнеться зима.

І русалоньки ховають в ковдру коси голубі.
І пісень вже не співають – заподіяли собі.
Бо річки cумні не скоро скинуть лати крижані.
В них мороз – жорстокий ворог: в річці, наче у труні.

Промінців співочі стріли відчуває вмить ріка:
Кригу важко,  наче крила,  піднімає сторчака.
Сяє день, співа повітря, рибка голос подає,
Річка, наче повні відра сонця з неба дістає.

Озиваються, мов дзвони великодні, відра ті.
Повінь: тішаться ворони – і на пагорби круті!
І схилились верби низько: хоч пригубити води!
Річка співом будить місто: «Гей, – бринить, – усі сюди!»

Андрей Беличенко

Горное озеро

(Водоём между Олимпийским стадионом и Черепановой горой)

Это озерцо, бутылочно-цветное в апреле, чистое, как бельё невесты, сохранилось лишь в моей голове. Входя в него в солнечный воздух, душа моя трепещет, как зоб ярко-зелёной жабы, которых там тогда было пруд пруди. Все они пели от радости и благодарили меня. Только меня! Ах, покорю ли я когда-нибудь сердце озёрной жабы, что благоговела передо мной?! Только не торопитесь ловить меня на логической ошибке. Не так легко вой­ти в реку даже единожды, когда от смущения хочется плакать. Жаба ныряет в моих слезах. Она видит себя моей невестой ещё до того, как станет девушкой, а я – юношей. Она пускает пузыри и мечет икру. Да нет, это я пускаю пузыри и мечу икру. Это я воспеваю огромный шар, внутри которого я замер в ожидании глаз. Увидьте меня! А я – её – увидел! Я, ребёнок, озеро, воздух. Амфибия мысли-языка и слова без мысли. Жаба – это мысль озера. А я? А я – его слово. Счастье найти друг друга в себе. И детство, и жизнь, и Сам Бог – они все одно это озеро, из которого я выхожу на берег, не понимая, что со мной случилось. И смеюсь им.

Я возвращаюсь в дом под горой с воронкой озера, образовавшегося в котловане так и не построенного бассейна, который, построенный ниже, вскоре сгорел, озарив рассвет моей юности. И выношу из этого обилия воды, талой и грунтовой, баночку с настоя­щим тритоном, шевелящимся в зеленовато-жёлтой мути. Это мозг Бога. Мой глаз – Его сердце. А мой Анус – вся глубина, что связывает нас сейчас как телесная молитва.

Материализовав Память, я преодолеваю материю. Понравиться тому, кому уже нравишься, так же невозможно, как полюбить своего убийцу. Но я всегда предпочитал невыносимые мысли и невыполнимые миссии. Как мальчик, напряжённо следящий за пальцами фокусника, чтобы поймать его на подтасовке, я никак не могу понять, как человек снаружи становится человеком внутри – и как, глядя на сумасшедшего, я сам становлюсь им, оставаясь собой. Озеро детства превратило в метафору меня самого. Я лишь способ, каким эта метафора проявляет себя. Я стебель цветка, пузырёк жабы, блик в окне. Но существовал ли бы реальный внешний мир без этой метафоры, которую я ощущаю как своё собственное существо? Вот истина, какая не может быть проверена на опыте, ибо вне опыта она не может быть сформулирована даже как ложь. Лишь озеро Памяти открывает мне мир, где истина может существовать вне опыта. Потому что не только отражение жабы в моём глазу, но и сам мой глаз равно принадлежит и ей, и мне. Вне мысли о жабе, жаба невозможна. Вне жабы невозможен я сам, ибо моя мысль о ней зависит от её восприятия меня. Здесь не экология мысли, но её (мысли) обусловленность контекстом её (мысли же) нахождения. Только в памяти озеро может стать озером не одной жабы, но и моим собственным органом, питающим меня пространством – вторым Анусом, существующим лишь у девственниц.

Метафизика сознания развёртывается не в сознании, а памяти – и развёртывается она как гомософия. Совсем по Анаксагору, моя мысль такая же часть мира, как жаба и мальчик. Они гомеоморфны, и в качестве этих Анаксагоровых гомеомерий, превращают своё существование в беспрерывную гомосексуальность, ибо подобное любит подобное, когда мыслит его как свою противоположность. Истина – это пуля без Выстрела. Любовь – это озеро в Голове. Моё сознание не вмещается ни в Истине, где оно повергнуто в отчаяние, ни в Любви, где оно в основном несчастно. Я хожу по берегу своего детства со своим сознанием – и не знаю, где его спрятать и куда приткнуть. А вот из воды выходит и страшная Цапля и думает меня проглотить, ибо я равноценен с жабой не только в своих глазах. Я прыгаю из своих глаз в лилии, и сам превращаюсь в одну из них. Ведь я их – вижу! Моё сознание без конца отрицает самоё себя, чтобы быть попеременно всем, подтверждая свою мыслимость своей видимостью. Но метафора зрящего языка соединяет эти случайные скачки в мою реальность. Не различив меня с лилией, страшная Цапля проходит мимо. Так я становлюсь девушкой с именем цветка. Метонимия смысла делает всё озеро реальностью моего сознания, а не моего восприятия. Язык знаменует моё бессмертие, подорванное соитием с Бездной. Как же отличить себя от языка? Как быть метафорой и оставаться в теле? Вспомним лилию и жабу – моё сознание есть жаба на лилии, т.е. мир цветущий «просто смыслом». А он чувственно воспринимаем как всё, что может быть помыслено в нём. Именно благодаря Цвету внутренней реальности, мысля жабу внутри, я всё же не становлюсь жабой снаружи.

Моё короткое предисловие к философскому озероведению есть не более чем потреб­ность человека «найти во внешней реальности не инертный и чужеродный объект, а место, благоприятное для духовной активности» (Эмиль Брейе, французский философ, 1876–1952). Несомненно, разрешив противоречие между жабой, которой я не стал, и лилией, в которую я превратился, я хоть немного объясню, как мне, несмотря на столь очевидные логические трудности, удалось самому полюбить то, что я любил ещё до встречи с ним. Конечно, никто не утопился бы, если бы я ушёл из семьи и основал другую. Небо бы не упало, если бы вместо жабы я сошёлся с жаворонком. Но, простите, я так и не сумел улететь.

25.03.2013

Олаф Клеменсен

* * *

Здесь Лыбедь мутная живет,
мечтая о форели…
Н. Бельченко

Десь там
Либідь витікає віршем,
І цілих п’ятнадцять хвилин віршем тече без домішок прози,
і навіть води у ріці немає.
Лишень згодом у ній з’являється трохи води і сміття.
Строфи, слова і літери пливуть сірниками,
Чіпляються за іржаві каркаси старих холодильників.
Лишень у районі Московської площі – сама вода,
Саме сміття.
Від вірша залишається –
Не запах – спогад про запах.
І рідко хто
Спогад унюхає,
Ставши на задні лапи…

Мария Луценко

РУЧЕЙ

(Исповедь Лыбеди, некогда
крупной киевской судоходной реки)

Я вскоре стану как ручей –
прозрачной, чистой и ничьей
послушницей-женой.

В речном раю плохая связь,
и ты родство утратишь, князь,
с единственной княжной.

Как заживём?
Как знать, как знать:
Ни приручить, ни в дом позвать,
ни выгнать за порог.

Понятней станет пескарям
и старым, ржавым якорям
чудной мой говорок.

И ты – теперь ни сват, ни брат, –
сестре родной не будешь рад,
я стану лишним ртом.

И жить уйду, себя стыдясь,
в подземный терем, светлый князь,
и видеть сны о том,

как, собирая в пятерню
ручьёв журчащую родню,
бетон тугой прорву,

пройду сквозь острый окрик твой,
сквозь арматуры неживой
железную траву.

В речную русую косу
вплетая память, понесусь, –
не следуй по пятам! –

под белыми корнями пней
из царства призрачных теней,
к дельфинам и китам.

Ты взял в оковы ржавых труб
мои запястья, милый друг,
я – узник твой и раб.

Мне слышится Почайны хрип,
но снятся стайки пёстрых рыб
и яркий, красный краб,

в прожилках мраморных – волна.
Мне сумрачную явь от сна
не отделить: в глазах

достаточно немой слезы,
и на беззвучный мой призыв
придёт с полей гроза,

взметнётся в небо хлёсткий кнут,
и нас ни в чём не упрекнут
разбитые шоссе,

я створки окон распахну,
галеты хрупких крыш макну
в холодное глясе

и зашвырну браслет моста
в такие дальние места,
где не бывал и Тит!

Пойдёт ко дну ненужный хлам,
и горечь с горем пополам
пучина поглотит.

Какая, мой дружок, тоска –
лежать в асфальтовых тисках,
не удеру – умру!

Ты вспомнишь как-нибудь потом
о мутной речке под мостом
в Протасовом яру.
Ты полагаешь, это – месть?
Но так звучит благая весть!
Плотину строй, не строй,

а горе льётся за края,
и в нём не помнится, что я
слыла твоей сестрой.

С. Квірел

* * *

Кричать русалки, наче кішки,
У темряві нічних заток.
Котрась із них потрапить нишком
В рясний русанівський садок –
Квітучу гілку у волоссі
На ранок принесе вона.
В нас бавляться русалки й досі,
Де осока і мілина.
І на Труханових озерах,
Аж поки не з’явився міст,
Бува, із верболозу – шерех,
І промайне русалчин хвіст.
Пливи, русалочко цнотлива,
У вірші – не у верші – втрап.
Як для рибалки ти не диво,
Будь для поета ним хоча б!

2018-04-02T13:09:49+00:00