<<< Начало

А. В. Бондарко в своей известной книге «Грамматическая категория и контекст» писал: «Выделяя среди частотных значений главное или основное (иногда – несколько таких значений), мы основываемся на критерии наименьшей зависимости от контекста (иначе говоря, наибольшей самостоятельности) и критерии специфичности»241. Но что такое «наименьшая зависимость от контекста» и что такое «специфичность»? Кажется все просто: если какое-либо значение определенной грамматической категории остается одним и тем же в разных текстах, то оно и оказывается вполне самостоятельным и независимым. Но рассуждая так, нам придется заранее абстрагироваться от многих «частностей», и прежде всего от смысла и стиля высказывания, составной частью которого эта категория является. Потому речь может идти лишь об относительной самостоятельности этой категории, которая может постулироваться лишь условно и для определенных практических целей. Так, скажем, лексикологи создают словари, выделяя опорные вехи значения слова. Но абсолютизация семантических вех есть не что иное как опредмечивание языка и его саймовская «минимизация», то есть тот самый случай, когда общее значение «покрывает» собой все «частные» значения слова. Кроме того, наиболее частотное значение слова или грамматической категории, выделенное из ряда текстов как самостоятельное, абсолютно таковым быть не может, поскольку существует ведь и исторический общеязыковой контекст, и каждый элемент языка, как и любой текст, необходимо связан с прошлым и будущим языкового процесса. Будучи относительно самостоятельным по значению в целом ряде текстов, слово или грамматическая категория теряют эту свою иллюзорную самодостаточность с точки зрения этимологии и исторической грамматики, являясь убедительным показателем вечного становления самого языка. Сведéние же этой бесконечной процессуальности к предметно ощутимой конечности одного или нескольких значений есть выражение все того же, расчленяющего мир на механические элементы скептического течения мысли.

Но скептическое течение мысли в разных его проявлениях – и мы уже достаточно говорили об этом – ведет к тупику в познании мира и к бесчеловечности  в жизненной практике. И потому возможность и смысл филологического исследования могут обусловливаться исключительно диалектикой, а в самой филологии – направлением Гумбольдта, Потебни, Лосева и их единомышленников.

Считая вслед за Гумбольдтом, что «язык есть человеческая деятельность»242, А. А. Потебня этим самым, разумеется, ни коим образом не «преодолевал» субъекта этой деятельности, и вся его языковая концепция основывается именно на отношении к человеку как «мере всех вещей». Потому и язык для ученого «не есть совокупность знаков для обозначения готовых мыслей, он есть система знаков, способная к неопределенному, к безграничному расширению».

Или иначе: «слово служит не только  для того, чтобы записывать мысль, но  и чтобы находить ее»243. Язык, таким образом, нисколько не отчуждается от человека, напротив, является непосредственной реализацией его сознания, которая опять же на это сознание и воздействует. И поскольку это процесс и деятельность, то и значение слова А. А. Потебня безраздельно подчиняет контексту высказывания. Ученый на только не «покрывает» наиболее частотным значением все прочие значения слова, но считает даже, что «нам в словарях изобразили знаками знаки слова, отделяя все прочее». Слово, считает А. А. Потебня, может иметь лишь одно единственное значение, определяемое всегда неповторимым контекстом его употребления. Не может оно в таком случае как бы постоянно не рождаться заново. «Но предположим, – говорил ученый, – что одно и то же слово имеет множество значений. Такое предположение, что слово имеет множество значений, и есть именно сильное отвлечение. Это делается только с целью сокращения труда, чтобы не повторять одних и тех же звуков. В действительности же мы с несомненностью можем утверждать, что каждый раз, когда слово произносится, оно не может иметь более чем одно значение»244.

Ничего общего с саймовской однозначностью или с положением об однозначности научного термина (и тем  более  символа  или  притчи)  эти  мысли  А. А. Потебни, разумеется, не имеют: здесь вполне справедливо однозначность диктуется не звуковой целостностью слова, а контекстом его конкретного употребления, то есть, если слово традиционно определять как некую звуковую целостность, то у Потебни речь идет как раз о бесконечности значений этой звуковой целостности. По сравнению с догматической лингвистикой это, конечно, большой шаг вперед, и со всем этим можно было бы безусловно согласиться, если бы мы получили ответ, что же обусловливает само звуковое единство таких бесконечных, по Потебне, слов, как, например, «конь», или любое другое звукообразование. Очевидно все-таки, что здесь мы сталкиваемся со строгой диалектикой общего и единичного, и значение слова «конь», кроме контекста его конкретного речевого употребления, обусловливается также и его историческим контекстом. Именно внутренняя связь этих двух контекстов, то есть контекста индивидуального речевого употребления слова и его надындивидуальной природы (общенационального и общечеловеческого контекстов языка), реализует на практике естественную диалектическую связь человека с другими людьми и человечеством в целом. С этой точки зрения каждый смыслообразующий элемент языка, как волна в потоке, несет в себе то самое единство противоположностей, которое, согласно диалектическому мировосприятию, вообще составляет основу мироздания.

Необычайно ценен тот факт, что А. А. Потебня к важнейшим своим выводам и о «внутренней форме слова», и о поэтической природе языка, и о решающей роли контекста в определении истинного значения слова, пришел в большой степени благодаря скрупулезному анализу огромной массы явлений, характерных для разных европейских языков.

Исходя из своего анализа, А. А. Потебня в классическом четырехтомном труде «Из записок по русской грамматике» приходит, в частности, к весьма важному и по своей сути антигегелевскому выводу о том, что сущность грамматических явлений ни в коей мере не сводится к логике. Эмпирико-аналитическая доказательность этого факта значительна как в философском, так и в практическом планах. Примечательно (и должно было бы быть поучительным для наших методистов в области преподавания русского языка), что Ф. И. Буслаев именно этот факт несводимости грамматики к логике учел в четвертом издании своего учебника. Вот как он писал об этом А. А. Потебне: «Исправляя мои ошибки, Вы только разъяснили мне то, что мне самому смутно мерещилось. Хоть я исходил от твердого намерения противопоставить грамматику против логики, но, делая уступки обычаю, сворачивал с прямого пути. Теперь по Вашим Запискам я окончательно убедился в тех принципах, которых нетвердо держался»245.

Этот индуктивный метод А. А. Потебни в истории русской филологии по своим главным выводам глубоко связан с той философско-диалектической дедукцией, которую мы встречаем в лингвистических работах А. Ф. Лосева. Правда, говоря строго, вести речь о собственно лингвистических исследованиях ученого можно лишь условно: поскольку А. Ф. Лосев исходил из признания глубочайшего и безусловного единства языка и сознания человека, его философия языка есть одновременно и философия сознания.

Если В. В. Виноградов, создавая  свою  теорию  поэтической  речи,  обратился к чистому эмпиризму  и отказался  от  всяких  теоретических  положений  о слове и речи во имя того, чтобы «обратиться сразу» к изучению конкретных словесных структур, прильнув таким образом «к “живой воде” языка литературно-художественных произведений»246, то А. Ф. Лосев был далек от намерения абсолютизировать известные слова Гете о мертвой теории и зеленеющем древе жизни. Все дело в том, какова эта теория и в какой мере она жизненна. Единственно жизненной теорией, начиная с первой его «лингвистической» работы («Философия имени») и кончая последней («Языковая структура»), Лосевым признается диалектика.

«Диалектика, – читаем мы в «Философии имени», – есть единственный метод, способный охватить живую действительность в целом. Более того, диалектика есть просто ритм самой действительности. И нельзя к столь живому нерву реального опыта как слово или имя, подходить с теми или иными абстрактными методами. Только такой конкретный метод как диалектика, и может быть методом подлинно философским, потому что он сам соткан из противоречия, как и реальная жизнь. А то, что имя есть жизнь, что только в слове мы обращаемся с людьми и природой, что только в имени обоснована вся глубочайшая природа социальности во всех бесконечных формах ее проявления, все это отвергать значит впадать не только в антисоциальное одиночество, но и вообще в античеловеческое, в антиразумное одиночество, в сумасшествие»247. Говоря откровенно, нам ничего к этому добавить, кроме разве что ссылки на предыдущие параграфы этой главы, непосредственно касающиеся скептического принципа индивидуализма и его высшей точки, то есть социального и медицинского сумасшествия.

В эпоху интенсивного влияния позитивизма на  филологию, в  том  числе  и на русское литературоведение и лингвистику, А. Ф. Лосев, в противоположность знаменитым русским формалистам, убеждал в «нелепости» противопоставления языкознания и философии, и для того, чтобы быть понятым, ссылался как раз на методологию естественных наук: «и как нелепо говорить о прикладной механике, астрономии и математике, не строя и не  используя эти науки предварительно в их теоретической части, – доказывал Лосев, – так же точно нелепо и вздорно сведение психологии и языкознания на одно прикладное знание и отказ от теоретического их обоснования, как от ненужного балласта и «философского тумана»248.

Сознательный отказ от философии – тоже философия, но философия лукавая, уходящая в эмпирическую стихию и ее бесконечные расчленения, описания и систематизацию, избегающая прямого ответа на важнейшие проблемы жизни.

«Диалектика – абстрактна. Но как же в таком случае она есть непосредственная основа жизни? – читаем мы в «Философии имени». – А так, что она есть как бы скелет жизни, ритм жизни, оформление и осмысление жизни. Не ищите реальности только в безымянном, бессловесном и хаотическом. Скелет, стержень, форма, фигура жизни так же реальны, как и сама жизнь. <…> Диалектика есть ритм жизни, но не просто сама жизнь, хотя это то же самое и значит, что она есть жизнь, ибо ритм – тоже жизненен»249.

Такое понимание и ощущение диалектики естественно обращают нас к органической теории романтизма, и именно в этом следует видеть причину того факта, что, как говорит Л. А. Гоготишвили, «Лосев на несколько десятилетий опередил поворот лингвистики в сторону коммуникативно-прагматических аспектов языка»250. Впрочем, дело, видимо, не в опережении на какой-то единой беговой дорожке, дело в том, что А. Ф. Лосев с самого начала своей творческой деятельности был глубоко связан (прежде всего через Вяч. Иванова и философию В. С. Соловьева) с романтической диалектикой и потому менее всего был способен поддаться какому-либо соблазну позитивизма. Впереди Лосев оказался просто потому, что миновал – и не мог не миновать – обусловленного влиянием позитивизма «кризисного состояния», которое переживает современное теоретическое языкознание251.

«Язык, – говорил А. Ф. Лосев через пятьдесят шесть лет после «Философии имени», – в настоящее время представляется нам как живой организм. Но для этого необходимо, чтобы все его составные части были чем-то таким, что связано с целым тоже органически, а не механически. Однако как бы ни был самостоятелен какой-либо элемент и как бы ни был он изолирован от других элементов языка, сам по себе он тоже является органическим целым, каким-то маленьким языковым организмом. А это значит, что каждый элемент языка в зародыше уже содержит в себе то целое, из которого получаются те или другие языковые образования. Другими словами, о валентности в языке имеет смысл говорить только в случае остро динамического понимания языка в противоположность механическому»252.

Перед нами – чистая трансляция романтической диалектики на лингвистические проблемы. Язык – как и вообще все в этом мире – прежде всего признается динамической цельностью, что само по себе утверждает существование подлинной связи явлений, а не их механического соединения (о котором говорил Д. Юм). Но если существует эта связь, то невозможна никакая абсолютная обособленность и самодостаточность отдельного языкового элемента, и его природа, и возможности могут быть выявлены исключительно в контексте, то есть в безусловной связи с другими элементами языковой или внеязыковой реальности. Но из этого следует также и то, что каждый элемент, взятый для аналитического рассмотрения отдельно, содержит в себе возможность его связи с другими элементами, которую А. Ф. Лосев и называет «валентностью». Причем, валентность «не просто есть или существует в слове, но она является его смысловой мощью, ее (его? – С. Б.) разносторонней и даже трудно исчислимой семантической потенцией. Валентность слова действительно, можно сказать, есть его основное значение. Но это не просто основное значение, а еще и заложенная в нем потенция весьма разнообразных значений»253.

В противоположность А. А. Потебне, определявшего само существование слова конкретным контекстом речевого высказывания, А. Ф. Лосев поступает логически строго и наделяет единое слово (например, «конь») бесконечным количеством значений в связи с бесконечным количеством контекстов. С семантической точки зрения, между тем, единство слова определяется не каким-либо просто наиболее частотным его значением, по-саймовски «покрывающим» все реальные и диктуемые контекстом речевого высказывания его значения, а напротив, его валентностью, то есть его семантической потенцией, которая в отличие от саймовской опредмеченности есть смысловая способность. Принцип движения, таким образом, пронизывает решительно все «уровни» языка, от звука до целого текста. Что же касается значения слова, то А. Ф. Лосев говорит, что оно «несмотря на известную устойчивость своего ядра, все время находится в состоянии становления, которое бывает настолько интенсивным, что порой бывает даже трудно отделить одно значение слова от другого», а с другой стороны, «реальное значение данного слова в разных контекстах очень часто совмещает в себе даже вполне противоположные оттенки и даже вполне противоречивые. <…> Совмещать противоречивые оттенки слова в разных контекстах – это и значит подходить к семантике диалектически»254. Можно смело сказать, что какого бы положения А. Ф. Лосева мы ни коснулись, всегда перед нами логически безупречная диалектика, и как метод мышления, и как мироощущение. В самом деле, говоря о валентности как потенции, Лосев практически возрождает диалектику Шеллинга: «Всякая потенция, – говорил немецкий философ, – составляет подлинное звено целого, лишь поскольку она есть совершенное отображение общего и целиком вмещает его в себе. Это и есть как раз то соединение особенного с общим, которое мы обнаруживаем в каждом органическом существе, как и в любом поэтическом произведении, в котором, например, каждый отдельный образ есть служебная часть целого, и все же он при полной законченности произведения опять-таки сам по себе абсолютен»255.

Диалектика, примененная к действительности, языку или поэзии – едина, она сама по себе есть «непосредственное знание». Лосев убежден также в том, что «диалектика есть подлинный и единственно возможный философский реализм»256. Разумеется, в работах А. Ф. Лосева человек не может быть хоть в какой-то мере отодвинут в сторону. «Человеческое сознание или, попросту говоря, человек, – читаем мы в «Языковой структуре», – вот та специфика, которая делает валентность языковедческой категорией. В этом смысле мы и говорим не просто о валентности, но о смысловой валентности», и даже об «интерпретативно-смысловой валентности»257.

Противостоя всякому «отстранению» и «преодолению» человека, А. Ф. Лосев настаивает именно на интерпретативной сущности языка: «Язык всегда есть некоторого рода интерпретация»258. Иными словами, не действительность – язык, а действительность – человек – язык.

«В самом лучшем случае, – пишет философ, – отражением действительности можно было бы считать не язык, а мышление, хотя и такая концепция была бы тоже слишком большим упрощением всей проблемы. Но считать язык только отражением действительности и находить в этом его специфику, – это значит не только отрицать возможность лжи и также заблуждения (потому что в таком случае все предложения необходимо было бы считать истинными), но и не признавать языка как орудия общения. Не отражение действительности, как она есть сама по себе, а понимание ее с той или иной точки зрения и сообщение этого понимания другому сознанию – вот что такое язык»259.

Этот взгляд – подчеркнем специально – может базироваться исключительно  на  обусловленном  диалектикой  признании  сущностной  связи  человека    с другими людьми и всем миром. Ведь само существование языка как явле ния, находящегося во взаимозависимости с личным сознанием и мышлением человека, и вместе с тем явления общественного, возможно лишь тогда, когда человеческая личность не понимается как замкнутая в себе некая предметизированная и доступная лишь нашим простым ощущениям индивидуальность (неделимость). Здесь неизбежна диалектика целого и частей. Если же человек признается этой предметизированной самодостаточной обособленностью, то язык вообще не определим через сознание и мышление (сразу же объявится столько же «языков» сколько имеется имдивидуумов); либо же само мышление человека должно быть гипостазировано и, таким образом, навсегда оторвано   от конкретного мышления конкретного человека, и тогда мы получим гегелевский идеализм. Одним словом, отстранение человека в формуле «действительность – язык» есть положение скептической философии.

И здесь мы сталкиваемся с важнейшей проблемой, методологически значимой для всего нашего дальнейшего изложения. Это проблема свободы языкового выражения.

В самом деле, в формуле «действительность – язык» ни для какой свободы языка просто нет места: свободно ли зеркало по отношению к тому, что в нем отражается? Здесь в прямом смысле, как это и отмечал А. Ф. Лосев, нельзя ни обмануть, ни ошибиться. Но, к сожалению, и обманов, и ошибок в нашей жизни достаточно. С другой стороны, формула «действительность – человек – язык» предполагает полную свободу языкового выражения, обусловленную разнообразием понимания человеком действительности и свободой его интерпретации этой действительности. А. Ф. Лосев пишет, что «язык вполне свободен, как свободна интерпретируемая им стихия чистого мышления и как свободно само мышление, призванное быть отражением самой действительности»260.

Но не противоречит ли это утверждение о полной свободе языка ранее сделанному нами выводу (§ 4) о его безусловной нравственно-эстетической природе? Нет, не противоречит. Еще Кантом, как мы знаем, «моральный закон» рассматривался как «закон свободы»261. И это естественно: к роботу, выполняющему заданную программу, нравственные оценки и требования не применимы. Нравственность – собственно человеческая категория, и мы видели, что любая попытка «отстранения» человека или «преодоления» человека в гносеологии обязательно включала в себя в качестве первоочередной задачи ниспровержение морали. Потому объективность нравственного начала – при всей разнице его определений у Канта или романтиков – не есть «объективность», как ее понимают в позитивизме («объективность» как внеи бесчеловечность), а есть именно указание на диалектику свободы и необходимости. Человек свободен следовать или изменить собственной природе, из чего, однако, не следует, что человеческой природы вовсе не существует в реальности. Противоречия мира не отменяют его единства, так же как и реальные противоречия человеческой личности не отменяют ее природы, так же как и различные противоречия, встречающиеся на каждом шагу и в лексике, и в грамматике ни в коей мере не отменяют сам по себе язык. Но как человек, подверженный порокам, неизбежно становится уродливым (что и случилось, скажем, с портретом Дориана Грея), так же и человеческий язык всегда реагирует на реализуемую в нем личную и социальную безнравственность. На встрече советских философов-участников Всемирного философского конгресса в Брайтоне (август 1968 года) Н. В. Мотрошилова говорила: «Язык, конечно, вместе с действием и мыслью принадлежит к главным опорам здания человеческой культуры. И не примечательно ли, что в нашей истории были органично взаимосвязаны такие, казалось бы, разноуровневые явления и процессы, как философская недооценка роли языка, с одной стороны, и пренебрежение к сохранению, развитию национальных языков, как деградация, обюрокрачивание повседневного языка, утрата традиций высококачественного обучения родному, в частности, русскому языку?»262. Обесчеловечивание общества неминуемо проявляется как деградация языка. Но это значит лишь то, что язык по своей сущности – человечен.

Мысль Достоевского о том, что мир красотою спасется, проявляется в нашем контексте этико-эстетическим единством языка и сознания. И потому смысл филологической работы – не в бесконечном «схемостроительстве» во имя «системоверия»263, а в познании и творческом пересоздании окружающей нас реальности на основе этико-эстетической сущности человеческого Я в его подлинной и естественной связи с другими людьми и всем миром.

Возможность осуществления этой филологической деятельности заключена в диалектической философии языка как философии человеческого сознания.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Ср. интересное суждение об этом в работе Г. фон Вригта «Объяснение и понимание»:

«Связь между действием и его результатом является внутренней, логической, а не каузальной (внешней) связью. Если результат не реализовывался, действие просто не было совершено. Результат – это существенная «часть» самого действия. Грубая ошибка – считать действие причиной результата» (Г. фон Вригт. Логико-философские исследования. Избр. труды. – М.: Прогресс, 1986. – С. 101).

  • 1

2 Философия. Логика. Язык: Сб. статей / Составление и предисловие В. В. Петрова. –

М., 1987. – С. 17.

3 См.: Виноградов В. В. История русских лингвистических учений. – М., 1978. – С. 227.

4 В. фон Гумбольдт. Язык и философия культуры. – М., 1985. – С. 365.

5 Блок А. А. Собр. сочинений: В 8-ми т. – М.–Л., 1962. – Т. 6. – С. 366.

6 Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. – Т. 3. – С. 448.

7 Интерпретация гумбольдтовой концепции языка, сводящая все к агностицизму, проявилась у ряда «неогумбольдтианцев». См.: Панфилов В. З. Гносеологические аспекты философских проблем языкознания. – М., 1982. – С. 20.

8 В. фон Гумбольдт. Указ. издание. – С. 349.

9 Здесь происходит то же самое, что и с понятием атома в естественных науках. К признанию самодостаточной целостности человека иногда подталкивает и вполне либеральное стремление вывести личность из-под пресса  государственной  машины. Не признающий этой имманентности романтизм часто упрекают в том, что он стал идейной предпосылкой жесточайших тоталитарных режимов XX века. Это неверно не только исторически (о чем будет сказано ниже), неверно это и теоретически: тоталитаризм есть крайнее выражение замкнутого в себе индивидуализма, а вовсе не его противоположность.

В самом деле, основа гуманизма (и это общее место) в признании сущностного равенства всех людей, в признании права за каждым на его свободное развитие; причем, ограничение этого свободного развития существует лишь в том, что собственная свобода не должна исключать свободу другого человека. Но эти гуманистические принципы строятся на признании существования человеческой общности, а не имманентности человеческой индивидуальности. Напротив, тоталитаризм предполагает насилие одних людей и даже одного человека над другими именно потому, что не признается эта духовная общность и основанные на ней взаимосвязь и взаимозависимость людей, но признается их самодостаточная индивидуализированность. Вождь любого калибра, непостижимый в величии собственной обособленности, относится к другим людям как к необходимой предпосылке собственного вполне имманентного и самодостаточного бытия; постулированное в его сознании отсутствие духовной связи с людьми освобождает его от всякой моральной ответственности за свои действия. Между тоталитарным и гуманистическим обществами примерно то же соотношение, что между преступной группой и тесным кругом искренних друзей.

Словом, признание самодостаточности человеческой индивидуальности не только не противостоит, как это может показаться при поверхностном взгляде, тоталитарным режимам, но с социальной точки зрения является условием их существования, их порождением и их вольной или невольной поддержкой.

10 Лосев А. Ф. Языковая структура. – М., 1983. – С. 136.

11 Цит. по статье Г. В. Рамишвили «От сравнительной антропологии к сравнительной лингвистике» (В. фон Гумбольдт. Указ. издание. – С. 316).

12 Шеллинг Ф. В. Философия искусства. – М., 1966. – С. 90.

13 Гегель Г. В. Ф. Эстетика: В 4-х т. – М., 1966. – Т. 2. – С. 14.

14 В. фон Гумбольдт. Указ. издание. – С. 161.

15 Гегель. Сочинения. – М.: АН СССР, 1956. – Т. 3. – С. 362.

16 Там же. – С. 32.

17 Там же. – С. 265–366.

  • 2

18 Ср. у Бертрана Рассела: «Путь от амебы  к  человеку  казался  философам  очевидным прогрессом – хотя неизвестно, согласилась бы с этим мнением амеба или нет» (Рассел Б. Почему я не христианин. – М., 1987. – С. 54). Через двенадцать лет в статье «Есть ли жизнь после смерти?» философ по сути, повторяет свое замечание, правда, «амеба» уже сменилась «мухой с теологическим умонастроением» (там же. – С. 210).

19 Юм Д. Сочинения: В 2-х т. – М.: Мысль, 1966. – Т. 2. – С. 11.

20 Там же. – С. 14.

21 Б. Рассел в своей известной статье «Мистицизм и логика» (1917) критикует классическую философию именно за то, что в ней «чувство очевидности, открытости истины приходит раньше, чем какое-либо конкретное понимание. «Последнее, – замечает философ, – уже результат рефлексии над неартикулируемым опытом, полученным в момент откровения» (Рассел Б. Указ. издание. – С. 42–43). Однако поскольку доверять этому «чувству очевидности» нельзя (ибо чувство слишком субъективно, да к тому же, по Расселу, и ошибается чаще рассудка), вся эта ложная «мистическая философия» противостоит у философа истинной «научной философии».

Можно, видимо, согласиться с английским философом в том, что «чувство очевидности» определяет и философию Платона, и работы многих других философов. Однако это само по себе вовсе не обесценивает их исследования. Ведь и скептическое течение мысли,   в том числе и сциентизм, основывается на чувстве, но на чувстве недоверия ко всему, что выходит за грань повседневного опыта. И как много в статье Рассела умозаключений рождается именно из чувства, из бурлящего в нем чувства негодования по отношению «к мистицизму»! Особенно в разделе «Единство и множественность» (там же. – С. 50–51).

22 Ср. с наблюдением Б. Рассела: «У Юма, например, научный импульс властвует безраздельно…» (Рассел Б. Указ. издание. – С. 37).

23 Ср. у Д. Юма: «Все явления, по-видимому, совершенно отделены и изолированы друг от друга; одно явление следует за другим, но мы никогда не можем заметить между ними связи; они по-видимому, соединены (conjoined), но никогда не бывают связаны (connected) друг с другом. А так как у нас не может быть идеи о чем-либо, чего мы никогда не воспринимали своими внешними или же внутренними чувствами, то необходимо, по-видимому, прийти к тому заключению, что у нас совсем нет идеи связи или силы, и эти слова совершенно лишены значения независимо от того, употребляются ли они в философских рассуждениях или же в обыденной жизни» (Юм Д. Указ. сочинение. – С. 76). Или: «Мы не знаем реальной связи между одной или другой вещью. Мы знаем только, что идея одной вещи ассоциируется с идеей другой и что воображение осуществляет легкий переход от одной из них к другой» (там же. – С. 201). Разумеется, воображение, по Юму, в процессе истинного познания участия не принимает.

24 Юм Д. Указ. сочинение. – С. 351.

25 Кант И. Сочинения: В 6-ти т. – М., 1965. – Т. 4 (I). – С. 134.

26 Кант И. Указ. издание. – М., 1964. – Т. 3. – С. 123–124.

27  Основоположник  советской  психологической  школы  Л. С. Выготский,   напри  мер, пришел к выводу об эмоциональной наполненности вообще всякой идеи. См.: Ярошевский М. Г. Послесловие // Выготский Л. С. Собр. сочинений. – М., 1984. – Т. 6. – С. 347.

28 Локк Д. Избранные философские произведения: В 2-х т. – М., 1960. – Т. 1. – С. 128.

29    Там же. – С. 72.

30    Там же. – С. 73.

31 Юм Д. Указ. сочинение. – С. 742.

32 См. примеч. 23.

33 Юм Д. Указ. сочинение. – С. 775.

34 Там же. – С. 278.

35 Там же. – С. 803; ср. также: С. 432–433.

36    Там же. – С. 260.

37    Там же. – С. 221.

38    Там же. – С. 183.

39    Там же. – С. 333.

40 Кант И. Указ. издание. – Т. 4 (I). – С. 395–396.

Надо сказать, что Юм предвидел возражения против своей теории с точки зрения ее опасности для общественной морали и защищался следующим образом: «Нет более обычного и в тоже время более достойного порицания метода рассуждения, – писал он в “Исследовании о человеческом познании”, – чем попытка опровергать в философских спорах какую-нибудь гипотезу посредством указания на ее опасные последствия для религии и нравственности. Когда какое-нибудь мнение ведет к абсурду, оно несомненно ложно, но, если оно ведет к опасным последствиям, это еще не доказывает его ложности» (Юм Д. Указ. сочинение. – С. 97–98).

Это рассуждение вполне в духе современного нам сциентизма, выводящего нравственную проблематику за грани гносеологии. Однако в гносеологии самого Юма, как мы видели, моральные проблемы (в качестве нравственного релятивизма) занимают видное место.

41 Кант И. Указ. издание. – Т. 4 (I). – С. 442.

42 В 1913 году О. Мандельштам писал: «…безумный не считается с вами, вашим существованием, как бы не желает его признавать, абсолютно не интересуется вами. Мы боимся в сумасшедшем главным образом того жуткого абсолютного безразличия, которое он высказывает нам. Нет ничего более страшного для человека, чем другой человек, которому нет до него никакого дела» (Мандельштам О. Слово и культура. – М., 1987. – С. 48).

43 Немаловажно, что А. Блок в своей поэзии счастью как самоудовлетворенности противопоставляет – творчество. Подробнее об этом см.: Бураго С. Б. Александр Блок. Очерк жизни и творчества. – К., 1981. – С. 184.

44 Кант И. Указ. издание. – Т. 4 (I). – С. 347.

45    Там же. – С. 245.

46    Там же. – С. 349.

47 Там же. – С. 499–500.

48 Там же. – С. 314.

49 Кант И. Из «Лекций по этике» // Этическая мысль. 1988. Науч.-публицистические чтения. – М., 1988. – С. 309.

50 Кант И. Собр. сочинений: В 6-ти т. – Т. 4 (I). – С. 270.

51 См. примеч. 14.

  • 3

52 Кант И. Указ. издание. – Т. 3. – С. 155.

53 Там же. – С. 127.

54 См. там же.

55 Там же. – С. 120.

56 См. там же. – С. 129.

57 Кант И. Указ. издание. – Т. 4 (I). – С. 493.

58 См. там же. – С. 483.

59 Кант И. Указ. издание. – Т. 5. – С. 278.

60 Кант И. Из «Лекций по этике»… – С. 305.

61 См. там же.

62 Кант И. Указ. издание. – Т. 4 (I). – С. 463.

63 См. там же. – С. 362.

64 Шиллер Ф. Собр. сочинений: В 8-ми т. – М.–Л., 1937. – Т. I. – С. 164.

65 Цит.постатьеА. В. Гулыги«ФилософскоенаследиеШеллинга»(Шеллинг Ф. Сочинения: В 2-х т. – М., 1987. – Т. 1. – С. 30).

66 Там же.

67 Шеллинг Ф. Указ. издание. – Т. 1. – С. 419.

68 «Вилой природу гони, она все равно возвратится» (лат.). Гораций. Послание I 10, 24 (Примечания к кн.: Шеллинг Ф. Сочинения: В 2-х т. – Т. 1. – С. 601).

69 Шеллинг Ф. Указ. издание. – Т. 1. – С. 235–236.

70    Там же. – С. 237.

71    Там же. – С. 182.

72 В литературе не раз подчеркивалось плодотворное влияние Шеллинга на русскую культуру. См., например, прекрасную книгу Ю. В. Манна «Русская философская эстетика» (М., 1969). Недавно в цитировавшейся уже нами статье «Философское наследие Шеллинга» (см. примеч. 65) А. В. Гулыга выделил специальный раздел «Шеллинг и Россия», где напомнил, в частности, знаменитые строки Ф. И. Тютчева:

Не то, что мните вы, природа: Не слепок, не бездушный лик –

В ней есть душа, в ней есть свобода, В ней есть любовь, в ней есть язык.

См. также: главу-заключение А. В. Гулыги «Русская звезда» (Гулыга А. В. Шеллинг. –

М., 1984. – С. 289–309).

73 Шеллинг Ф. Указ. издание. – Т. 1. – С. 74.

74 Шеллинг Ф. Философия искусства. – М., 1966. – С. 161.

75 Там же. – С. 137.

76 Шеллинг Ф. Собр. сочинений. – Т. 1. – С. 486.

77 Гулыга А. В. Философское наследие Шеллинга. – С. 29.

78 Шеллинг Ф. Собр. сочинений. – Т. 1. – С. 72.

79 См. примечание. 66.

80 Берковский Н. Я. Романтизм в Германии. – Л.: Худ. лит., 1973. – С. 122.

81 См. об этом, в частности: Попов П. С. Состав и генезис «Философии искусства» Шеллинга // Шеллинг Ф. Философия искусства. – С. 5.

82 Кант И. Собр. сочинений. – Т. 3. – С. 129.

83 Шеллинг Ф. Собр. сочинений. – Т. 1. – С. 262, 263.

84 Гулыга А. В. Шеллинг. – С. 289.

85 Гегель. Сочинения. – Т. 3. – С. 365.

86 Кант И. Собр. сочинений. – Т. 3. – С. 160–161.

87 Там же. – С. 161.

88 Шеллинг Ф. Собр. сочинений. – Т. 1. – С. 496; Гулыга А. В. Философское наследие Шеллинга. – С. 35.

89 Асмус В. Ф. Проблема интуиции в философии и математике. – 2-е изд. – М., 1965. – С. 93.

90 Гегель. Сочинения. – М.–Л., 1934. – Т. 7. – С. 15.

91 Гейне Г. Собр. сочинений: В 10-ти т. – М.: Гослитиздат, 1958. – Т. 7. – С. 428.

92 Цит. по кн.: Гулыга А. В. Шеллинг. – С. 306.

93 На русском языке впервые эта работа опубликована в издании: Фейербах Л. История философии. Собр. произведений: В 3-х т. – М., 1967. – Т. 3. – С. 373–389.

94 Фейербах Л. Указ. сочинение. – С. 373, 379.

95    Там же. – С. 389.

96    Там же. – С. 384.

97    Там же. – С. 377.

98    Там же. – С. 379.

99    Там же. – С. 387.

100  Там же. – С. 379.

101  Там же. – С. 381.

102  Там же. – С. 382.

103 Цит. по кн.: Гулыга А. В. Шеллинг. – С. 287.

104 См. примеч. 6.

  • 4

105 Хорошо сказал об этом в одном интервью А. Битов: «Пишущий познает мир в момент, когда пишет. И у меня нет сомнений, я не ошибаюсь, только когда пишу. В жизни – сплошь, в тексте – никогда. Меня иной раз это пугает – откуда такая уверенность, это знание? Не безумие ли? Но она есть, она идет не от меня, она вне меня – значит, она мне даруется» (Огонек. – 1989. – № 38. – С. 11). Это многократно констатируемое художниками и философами (например, Шопенгауэром) ощущение объективности своего творчества, безусловно, связано с сущностью языка именно как «непосредственной действительности мысли».

106 Шлегель Ф. Эстетика. Философия. Критика. – М., 1983. – Т. 2. – С. 413.

107 Там же. – С. 337.

108 Там же. – С. 338–339.

109  Там же. – С. 365.

110  Там же. – С. 366.

111 Применительно к Александру Блоку, который в своей поэзии всегда овеществлял миг, но олицетворял вечность, см. в нашей кн. «Александр Блок. Очерк жизни и творчества».

112 Как известно, такое ощущение времени близко было, в частности, Э. Хемингуэю, что решительным образом отразилось в стиле его произведений.

113 Шлегель Ф. Указ. издание. – Т. 2. – С. 367.

114  Там же. – С. 345.

115  Там же. – С. 373.

116  Там же. – С. 364.

117  Там же. – С. 368.

118  Там же. – С. 371.

119 В. фон Гумбольдт. Язык и философия культуры. – С. 382.

120 Шлегель Ф. Указ. издание. – Т. 2. – С. 367.

121 См.: Лосев А. Ф. Знак. Символ. Миф. Труды по языкознанию. – М., 1982. – С. 475–476

и др.

122 Шлегель Ф. Указ. издание. – Т. 2. – С. 367.

  • 5

123 См.: Юм Д. Указ. издание. – Т. 2. – С. 71, 76 и др.

124 См.: Лосев А. Ф. Проблема Рихарда Вагнера в прошлом и настоящем // Вопросы эстетики. – М., 1968. – № 8. – С. 131.

125 Вагнер Р. Моя жизнь. Мемуары. Письма. Дневники. Обращение к друзьям.  –  М., 1911. – Т. 4. – С. 192.

126 См. об этом: Лосев А. Ф. Указ. сочинение. – С. 140, 137.

127 См.: Вагнер Р. Указ. издание. – Т. 2. – С. 212–214.

128 См.: Лосев А. Ф. История философии как школа мысли // Коммунист. – 1981. – № 11.

129 Вагнер Р. Указ. издание. – Т. 4. – С. 350.

130 См.: Стравинский И. Ф. Статьи и материалы. – М., 1973. – С. 38–39. В конце жизни  И. Ф. Стравинский (как и Пьер Булез) все же принял искусство Вагнера.

131 Манн Т. Собр. сочинений: В 10-ти т. – М.: Худ. лит., 1961. – Т. 10. – С. 123.

132 Вагнер Р. Указ. издание. – Т. 4. – С. 313–314.

133 Вагнер Р. Избранные работы. – М.: Искусство, 1978. – С. 492.

134 Вагнер Р. Моя жизнь… – Т. 4. – С. 180.

135 Лосев А. Ф. Проблема Рихарда Вагнера в прошлом и настоящем. – С. 194.

Для краткости мы опускаем здесь мировоззренческий анализ художественных произведений Р. Вагнера. Частично этот анализ представлен в нашей статье «Блок и Вагнер. Концепция человека и эстетическая позиция» (Известия АН СССР. Серия лит. и яз. – 1984. – Т. 43. – № 6).

136 Лосев А. Ф. Исторический смысл эстетического мировоззрения Рихарда Вагнера // Вагнер Р. Избранные работы. – С. 34. 137 Вагнер Р. Моя жизнь… – Т. 4. – С. 173. 138 Там же.

139 Друскин М. С. Зарубежная музыкальная культура второй половины XIX в. – М., 1964. – С. 38.

140 См.: Вагнер Р. Статьи и материалы. – М., 1974. – С. 44–45.

141 Там же. – С. 65.

142 Вагнер Р. Моя жизнь… – Т. 4. – С. 172–173.

143 Гулыга А. В. Шеллинг. – С. 305.

144 Соловьев В. С. Собр. сочинений. – М., 1901–1907. – Т. 2. – С. 36.

145 Гулыга А. В. Шеллинг. – С. 305.

146 Манн Т. Указ. издание. – Т. 10. – С. 110.

147 Там же. – С. 123.

148 См. об этом: Бэлан Дж. Я, Рихард Вагнер… – Бухарест, б. г. – С. 191.

149 Ницше Ф. Вагнерианский вопрос. (Проблема). – К., 1899. – С. 8.

150 Там же. – С. 10.

151 Михайлов А. В. Предисловие к публикации (работы Ф. Ницше «По ту сторону добра  и зла») // Вопросы философии. – 1989. – № 5. – С. 116, 117.

152 Цит. по кн.: Лихтанберже А. Философия Ницше. – СПб., 1906. – С. 11. 153 Лосев А. Ф. Проблема Рихарда Вагнера в прошлом и настоящем. – С. 78. 154 См. примеч. 40.

155 Руткевич А. М. Примечания // Сумерки богов. – СПб.–М., 1989. – С. 345.

156 Михайлов А. В. Указ. сочинение. – С. 119.

157 Ницше Ф. По ту сторону добра и зла. – С. 124.

158 Ницше Ф. Антихристианин // Сумерки богов. – СПб.–М., 1989. – С. 345.

159 Ср.: Нитче. Антихрист / Пер. Н. Н. Полилова. – СПб., 1907.

160 Ницше Ф. Антихристианин. – С. 68.

161 Цит. по: Михайлов А. В. Указ. сочинение. – С. 120.

162 Ницше Ф. По ту сторону добра и зла. – С. 142.

163 Там же.

164 А. В. Михайлов справедливо замечает, что для Ницше вопрос о реальности мира не решен. См.: Михайлов А. В. Указ. сочинение. – С. 117.

165 Давыдов Ю. Два понимания нигилизма. (Достоевский и Ницше) // Вопросы литературы. – 1981. – № 9. – С. 139.

166 Цит. по: Давыдов Ю. Указ. сочинение. – С. 134.

167 Ницше Ф. Антихристианин. – С. 26.

168 Там же. – С. 152.

169 Ницше Ф. По ту сторону добра и зла. – С. 142.

170 Оруэлл Дж. 1984 // Новый мир. – 1989. – № 2. – С. 151.

171 Там же. – С. 152.

172 Оруэлл Дж. Указ. сочинение // Новый мир. – 1989. – № 4. – С. 123.

173 Нуйкин А. Открытое письмо… // Огонек. – 1989. – № 40. – С. 5.

174 Ницше Ф. Антихристианин. – С. 28.

175 См. примеч. 45.

176 Оруэлл Дж. Указ. сочинение // Новый мир. – 1989. – № 4. – С. 122.

177 См. примеч. 31.

178 См.: Оруэлл Дж. Указ. сочинение // Новый мир. – 1989. – № 3. – С. 150.

179 Там же. – С. 164.

180 Языкознание // Панов М. В. Энциклопедический словарь юного филолога. – М., 1984. – С. 323–324.

181 В. фон Гумбольдт. Язык и философия культуры. – С. 349.

182 Оруэлл Дж. Указ. сочинение // Новый мир. – 1989. – № 4. – С. 122–128.

  • 6

183 См.: Яковлев А. А. Предисловие // Сумерки богов. – С. 16.

184 См. примеч. 22.

185 См. примеч. 168.

186 Писарев Д. И. Исторические эскизы // Писарев Д. И. Избр. статьи. – М.: Правда, 1989. – С. 343.

187 См. примеч. 19.

188 См. примеч. 161.

189 См. примеч. 23.

190 Писарев Д. И. Указ. издание. – С. 440.

191 Эти положения Д. И. Писарев изложил там же. – С. 374–375.

192  Там же. – С. 444–445.

193  Там же. – С. 445, 446.

194 Там же. – С. 433.

195 Рассел Б. Почему я не христианин. – С. 59–60.

196 Ницше Ф. Антихристианин. – С. 93.

197 Рассел Б. Указ. издание. – С. 59.

198 Там же. – С. 56.

199 Там же. – С. 210.

200  Там же.

201  Там же.

202 Там же. – С. 211.

203 Там же. – С. 135–136.

204 Там же. – С. 49. 205 Лосев А. Ф. Вл. Соловьев. – М., 1983. – С. 77.

206 Рамишвили Г. В. От сравнительной антропологии к сравнительной лингвистике // В. фон Гумбольдт. Язык и философия культуры. – С. 316–317.

207 Там же. – С. 317.

208 См.: Лосев А. Ф. Языковая структура. – М., 1983.

209 Гегель Г. В. Ф. Эстетика. – Т. 2. – С. 18.

210 См.: Хайдеггер М. Основные понятия метафизики // Вопросы философии. – 1989. – №

  1. – С. 122 и др.

211 Там же. – С. 159.

212 Эйнштейн А. Собрание научных трудов: В 4-х т. – М., 1967. – Т. 4. – С. 106.

213 Там же. – С. 143.

Ср. у А. Ф. Лосева: «Подлинное научно отработанное понятие не есть какая-то неподвижность, но, наоборот, является законом всех подчиненных ему частностей и методом возникновения из него всех его единичных представителей. Таковы, например, физико-механические понятия, вроде массы, объема, плотности, скорости, ускорения. Именно из таких категорий и строится механика, точная физика и все прочие науки, основанные на механике и физике» (Лосев А. Ф. Языковая структура. – С. 152).

214 Лосев А. Ф. История античной эстетики. Аристотель и поздняя классика. – М., 1975. – С. 39.

215 Степанов Г. В. Язык. Литература. Поэтика. – М.: Наука, 1988. – С. 92.

216 Борев Ю. Б. Художественное обобщение и его языки // Теории, школы, концепции. (Критические анализы). – М., 1986. – С. 27.

217 Они отчасти опубликованы в кн.: Ученые записки Тартуского университета. Труды по знаковым системам. – Тарту, 1971. – Кн. 5.

218 Переписка В. И. Вернадского и П. А. Флоренского // Новый мир. – 1989. – № 2. – С. 200.

219 Вернадский В. И. Труды по всеобщей истории науки. – 2-е изд. – М.: Наука, 1988. – С. 58.

220 Там же. – С. 62.

221 Там же. – С. 54.

222 Степанов Г. В. Указ. издание. – С. 96.

223 Там же. – С. 98.

224 Там же.

225 Будагов Р. А. Писатели о языке и язык писателей. – М., 1984. – С. 18.

226 Там же.

227 Там же. – С. 33.

228 Эйнштейн А. Указ. издание. – Т. 4. – С. 245, 246.

229 Переписка В. И. Вернадского и П. А. Флоренского. – С. 197.

230 Степанов Г. В. Указ. издание. – С. 129.

231 См. примеч. 13.

232 Степанов Г. В. Указ. издание. – С. 136.

233 Борев Ю. Б. Указ. издание. – С. 26.

234 Степанов Г. В. Указ. издание. – С. 151.

235 См.: Теории, школы, концепции. – С. 68.

236 Оруэлл Дж. 1984 // Новый мир. – 1989. – № 2. – С. 152.

237 Панфилов В. З. Гносеологические аспекты философских проблем языкознания. – М.: Наука, 1982. – С. 7, 8.

238 Ахманова О. С. Словарь лингвистических терминов. – М.: Сов. энциклопедия, 1966. – С. 158.

239 Там же. – С. 160–161.

240 Лосев А. Ф. Аксиоматика знаковой теории языка // Лосев А. Ф. Знак. Символ. Миф. – М., 1982. – С. 33.

241 Бондарко А. В. Грамматическая категория и контекст. – Л.: Наука, 1971. – С. 107.

242 Потебня А. А. История  русского  языка.  Лекции,  читанные  в  1882/3  академ.  году  в Харьковском университете. (Публикация С. Ф. Самофленко) // Потебнянські читання. – К., 1981. – С. 133.

243 Там же. – С. 134, 133.

244 Там же. – С. 130.

245 Полностью письмо опубликовано В. Ю. Франчук в кн.: Потебня А. А. Из записок по русской грамматике. – М., 1985. – Т. 4. – Вып. 1. – С. ХVII–ХVIII.

246 Виноградов В. В. О художественной прозе. – М.–Л., 1930. – С. 28.

247 Лосев А. Ф. Философия имени. – М., 1927. – С. 8–9.

248 Там же. – С. 30.

249 Там же. – С. 16, 17.

250 Гоготишвили Л. А. Ранний Лосев // Вопросы философии. – 1989. – № 7. – С. 148.

251 Панфилов В. З. Указ.  сочинение. – С. 5. 252 Лосев А. Ф. Языковая структура. – С. 133. 253 Там же. – С. 139.

254  Там же. – С. 169.

255 Шеллинг Ф. В. Философия искусства. – С. 65–66.

256 Лосев А. Ф. Философия имени. – С. 10, 12.

257 Лосев А. Ф. Языковая структура. – С. 135, 138.

258  Там же. – С. 179.

259  Там же. – С. 205.

260  Там же. – С. 148.

261 См.: Кант И. Сочинения: В 6-ти т. – Т. 4 (I). – С. 457.

262 Вопросы философии. – 1989. – № 2. – С. 77.

263 См. примеч. 228.