***
Мир держится
на ЧЕСТНОМ СЛОВЕ,
которое только и было
у Бога.

***
Вечно у меня нет
свободных денег,
зато всегда есть
свободные мысли.

***
Точка —
запятая,
отбросившая
спасительный
хвостик
н а д е ж д ы.

ПАМЯТИ СЕРГЕЯ КУРГАНОВА
Уходят
сокурсники,
сослуживцы,
сотрудники,
соседи…
С о б е с е д н и к и
не уходят!

***
Старики превращаются
в песочные часы:
дотронься — и сыпется
золотой песок
Времени.

***
Выбегаю
на улицу детства
каждый божий сон.
***
Вытянув шею,
котёнок наблюдает
за бабочкой.
Вытянув шею,
мальчик наблюдает
за котёнком,
наблюдающим
за бабочкой.
Вытянув шею,
мама наблюдает
из окна
за мальчиком,
наблюдающим
за котёнком,
который наблюдает
за бабочкой.
Господь Бог
с небесной тверди
наблюдает за мамой,
наблюдающей
за мальчиком,
который наблюдает
за котёнком,
наблюдающим
за бабочкой.
Развалясь на диване
и полуприкрыв глаза,
поэт развлекается тем,
что наблюдает за Богом,
наблюдающим
за мамой,
мальчиком,
котёнком
и бабочкой.

***
Попал на губу
Времени
Колобок.

ПОЧТИ ПО ЛЕНИНУ
Искусство
принадлежит
у р о д а м.

«НЕ ЛИШАЙ МЕНЯ ДАРА СОВЕСТИ…»
(О строках Евгения Гимельфарба)

В кругу московских молодых поэтов конца 1930-х – начала 1940-х годов (Михаила Кульчицкого, Павла Когана, Давида Самойлова, Михаила Львова, Бориса Слуцкого, Сергея Наровчатова, Евгения Аграновича и некоторых других) ценились не стихи как некие законченные и совершенные творения, а строчки – яркие, самобытные, запоминающиеся – пусть и в сумбурном, расхристанном, «неухоженном» стихотворении. Ребята себя не называли «поэтами», им больше нравилось такое рабочее, в духе эпохи, определение: «ЛЮДИ, ДЕЛАЮЩИЕ СТРОЧКИ». И строчки от них таки остались: «Сороковые, роковые…» (Д. Самойлов), «Я с детства не любил овал! Я с детства угол рисовал!» (П. Коган), «Не до ордена. Была бы Родина. С ежедневными Бородино» (М. Кульчицкий)…

Нынче другая мода: профессиональные поэты не бывают небрежными по отношению к собственным произведениям, тщательно прорабатывают весь текст (гладкопись вообще достигла высшего пилотажа, современный автор коль и захочет – не напишет коряво: рука-то набита!), однако, как ни странно, даже если стихотворение в целом впечатляет, от него чаще всего остается лишь некое ощущение («послевкусие»), но далеко не всегда продолжают нас окликать какие-то строчки, мгновенно запавшие в душу при первом знакомстве.

Евгений Гимельфарб – поэт непрофессиональный, технических недочетов в его стихах вагон, но, слава Богу, и золотинки удачных строчек тоже мелькают, а это не так уж мало! Потому что такие строки как бы открывают «диалоговое окно», цепляют внимание и выводят мысль и чувство читателя на неожиданные орбиты. А именно это и должно делать Искусство: зацепить, отвлечь от прочитанного текста и вызвать волну ассоциаций.

Вот строчка, вынесенная нами в заглавие: «Не лишай меня дара совести…» (из стихотворения «Авва, Отче!»). Старомодное понятие «совесть» – явно не то, чем руководствуется сегодня большинство обитателей планеты. Совесть – категория, свойственная высокой культуре, а цивилизация вполне обходится ее «парой» – стыдом. Совесть – страх исказить свое внутреннее «Я», стыд – страх перед потерей репутации за поступок, признаваемый в определенном обществе или социальной группе неблаговидным. И когда лирический герой Гимельфарба просит Бога не лишать его не жизни, не таланта, а дара совести, мы понимаем всю высоту духа этого человека, и, может, впервые задумываемся о том, что совесть – такой же дар, как талант: ну да, есть люди бездарные в плане художественном, а есть обделенные даром быть порядочным человеком, даром человечности. Вы думаете совесть – только результат правильного воспитания? Конечно, но это еще и результат Диалога, который, увы, не у всех получается. «Со-весть» – это «со-ведание», совместное знание. Кого с кем – понятно: это то, что знаем только я и Бог. И больше никому до этого нет дела! «Муки совести» – оттого, что я отклонился от прекрасного образа того человека, который был достоин напрямую общаться с Богом. Бог не упрекает и уж тем более не мучает человека за свершенный негативный поступок, но человеку мучительно осознавать свою отдаленность от себя же самого лучшего – доброго и благородного. Совесть – бесценный дар, даже если она «грызет» (особенно по ночам), потому что только она позволяет нам вернуть (в результате огромных духовных усилий) образ своего позитивного Я, который внушает нам чувство самоуважения, так необходимого, чтобы не унижать, не унижаться и не быть униженным. Совесть – сторожевой пес нашего духовного здоровья.

В этом же стихотворении Е. Гимельфарба первое четверостишие с энергичной первой строкой, выламывающейся из размера второй строкой и интересной неидеальной составной рифмой в третьей строке тоже заставляет о многом задуматься:

Кто зажег свет в душе моей, не гаси!
Не дай мне задуть его порывом ненависти!
Пока спасает меня над морем неба синь,
последний удар душе моей не нанести.

О чем просят Бога люди? Да о чем угодно, кроме самого главного, – не гасить свет в душе! А ведь этот свет часто гасится «сам собой»: тяготы быта, скучная работа, опостылевшие отношения, пьянство, наркотики, «бабки» как смысл жизни… Однако герой поэта знает еще одного коварного губителя света в душе – самого себя, обуянного ненавистью. И понимает, что справиться с ним ох как нелегко! Поэтому и просит Бога помочь уберечь огонек в душе. Ненавидеть проще, чем любить. Но ненависть, даже праведная, чревата потерей внутреннего света. Конечно, исторически оправданным был призыв: «Пусть ярость благородная вскипает, как волна…». Но ярость, по большому счету, не бывает «благородной», и, вскипая, как волна, она может затушить те остатки света, которые в душе еще брезжат… Примеров этому – тьма. Невольно вспоминаются слова Григория Померанца: «Дьявол начинается с пены на губах у ангела».

«Неба синь» для героя стихотворения – надежный щит от всех бед и невзгод, и дело не только в постоянном ощущении Отцовой длани. Не случайно речь идет не просто о небе, а о небе над морем: здесь обе «сини» сливаются, пространство расширяется до бесконечности, внушая человеку мысль о такой же безбрежности горизонтов души.

В стихотворении «Ариаднина нить» есть строки:

Жизнь – предвечная неустойка,
поколениям не оплатить.

Замечательно здесь странное слово «предвечная», т. е. как бы «бывшая до вечности» (чего быть не может по определению: ведь вечность была всегда!). О чем говорит поэт? Да о том, что за дар Жизни мы никогда не отблагодарим Творца. Но значит ли это, что и пытаться отблагодарить – бесполезно? А вот и нет! Так что, приносить жертвы, строить храмы, прославлять на каждом углу, вешать 20-метровые транспаранты «СЛАВА БОГУ!»? Нет, все проще и тише: для Творца нет большей радости и лучшего выражения благодарности, чем обнаруживать в человеке свой образ и подобие – творца, или, как сказал бы Велимир Хлебников, творянина.

Создал мир рачительный художник,
красок не случайна кутерьма…, – читаем у Гимельфарба.

Слово «рачительный» мертвой хваткой вцепилось в единственное родное ему словечко –
«хозяин». Художник как раз нам чаще всего представляется расточительным, щедрым. Но тут речь идет о неслучайности красок и их сочетаний в картине мира Божьего. Не то что павлины или бабочки – любой жучок нас поражает гармонией колористики. Рачительность Художника, создавшего Природу, – в благородной сдержанности тонов и оттенков, а если они ярки (как в период листопада в наших широтах) или даже буйны (как в тропиках), в них нет аляповатости, которую мы часто наблюдаем на полотнах тех, кто пытается воспроизвести это чудо.

Природа, по Гимельфарбу, – лучший Учитель:

Объяснило мне море, кто я,
отесавши бока о скалы.

Прекрасная метафора отношений «Я – Мир».
Некоторые авторские эпитеты ошарашивают. Например:

любовь – надменный конвоир (стихотворение «Эвридика»).

Да, Эвридику из царства Аида выводит, «конвоирует» любовь Орфея, и эта Любовь достаточно надменна и строга по отношению к любящим. А разве мы в обыденной жизни, даже храня в душе светлое чувство, но позволяя себе небрежность или даже грубость по отношению к любимому человеку, не ощущаем на себе презрительный или надменный взор этого незримого конвоира?

Вот на такие раздумья наталкивают намеренно вырванные нами из контекста строки новой книги Евгения Гимельфарба «Пыль Времени» (Одесса, 2021). Дай бог ее читателю побольше эвристических зацепок и полетов ассоциаций!