Яков Махлин • Литстудия – мать литсотрудника

ВРЕЗ-АННОТАЦИЯ

«Литстудия – мать литсотрудника» – считает журналист Яков Махлин. В середине двадцатого века литературными студиями обзаводились школы, техникумы, институты, редакции газет, издательства. Студии влекли неравнодушных к слову молодых людей, они дорожили общением с единомышленниками. Далеко не всем посчастливилось влиться в ряды профессиональных литераторов, зато многим удавалось найти своё место в газетах и прочих средствах массовой информации. Заступить на первую в тогдашней табели о рангах ступень – литературного сотрудника. Престижные должности типа обозреватель, очеркист, колумнист и пр. в штатных расписаниях тогда не значились. Ну, а что иные записи из блокнотов автора воспоминаний так и не преодолели цензурные и самоцензурные рогатки – само по себе красноречивое свидетельство того времени.

ПОДСОЛНУХИ

Эту историю рассказал мне в конце шестидесятых ветеран киевского «Зеленстроя».

После войны в здании желтого корпуса Киевского университета квартировало Ми­нистерство просвещения. Руководил им Павло Тычина. Выступления министра часто звучали по радио. Сугубо прозаические тексты он читал, как стихи, нараспев.

Известно, чиновники любого ведомства, народное образование – не исключение, воспринимают в штыки руководителей не из своей среды. А уж поэтическое витание в облаках для них хуже красной тряпки. Чиновники убеждены, что инструкции и строгие предписания для нормального функционирования управленческой вертикали важнее эмоций и вдохновенья.

Приближался апрель, а с ним традиционный субботник. В конце серьёзного совещания, посвящённого проценту успеваемости, министр неожиданно предложил рядом с министерством часть аллеи бульвара Шевченко засеять подсолнухами. Сотрудникам идея не пришлась по душе. Достаточно, мол, тех недель и месяцев, что работали на руинах Крещатика под лозунг поэта-министра. Но Павло Григорьевич стоял на своём. Никакой травы на газонах – только подсолнухи.

Втайне от инициатора оппозиционеры обратились к зеленостроевцам. Тем тоже не улыбалось шествие масличной культуры по центральному городскому бульвару. Цветут подсолнухи несколько недель, а потом что делать? Опытный садовник посоветовал:

– Соглашайтесь, заготовьте семечки. Но в ночь перед «праздником труда» слегка прокалите в духовке.

На субботник сотрудники министерства вышли дружно, копали усердно. Взрыхлили землю между тополями. Повтыкали семечки, полили из шланга.

Утро рабочего дня Павло Григорьевич начинал с обхода бульвара. Соседние участки покрыла зелёная вуаль, а на этом ни один росток не проклюнулся. В середине мая сдался:

– Не родит тут земля, посейте хотя бы траву.

КРАСНОДОН

В начале пятидесятых город Краснодон был городом скорее по названию. Представлял из себя несколько слившихся шахтных посёлков, перепоясанных подъездными железнодорожными путями. Разве что кирпичные одноэтажные коттеджи на заглавной магистрали соответствовали имиджу райцентра. Остальные улицы повторяли рельеф балок, оврагов и железнодорожного полотна. Застроены в основном «шанхайчиками» – глинобитными мазанками. Из того же материала были слеплены сараи, заборы, даже собачьи будки.

Словом, сведения, почерпнутые из романа Александра Фадеева «Молодая гвардия», соответствовали действительности. Расхождения касались деталей. На практику в трест «Краснодонуголь» наша 55-я группа Киевского горного техникума приехала поздно вечером. Нам предложили поспать на столах. Утром первой проснулась та половина группы, что состояла из демобилизованных солдат. Плохо спали не потому, что столы твёрдые. Руки-ноги взрослых мужчин на такой площади не умещались.

Слышим, смеются. За зданием треста высилась школа, до неё метров пятьдесят, если не больше. Бросить на такое расстояние гранату никакой чемпион не смог бы. Не то что недомерок Серёжа Тюленин, которого так пронзительно в знаменитом фильме сыграл актёр Сергей Гурзо. В романе и в кино Тюленин метнул несколько гранат из слухового окна на крыше школы в здание треста, где при немцах располагалась биржа труда. И поджёг её.

Так я впервые понял, что не всему напечатанному можно верить…

Практику проходил в нескольких километрах от города. За час успевал добраться до кинотеатра или до редакции газеты «Социалистическая родина». В отличие от большинства районок Украины, она выходила на русском языке. Не помню, кажется, что-то моё в газете напечатали, может быть, даже стихи. А, может, и ничего. Зато подружился с ответственным секретарём Эдиком Ершовым, выпускником факультета журналистики Харьковского университета. Единственного такого факультета на всю республику.

Дорога в райцентр вела мимо разрушенного шахтного двора. В ствол шахты оккупанты бросали молодогвардейцев. Живых, окровавленных после пыток. Экономили пули. В музее подпольной комсомольской организации, что располагался в одноэтажном бараке, много экспонатов. Огурец, который вырастил в бутылке Ваня Земнухов, школьные сочинения Ульяны Громовой. Под стеклом – разлезающееся по швам пальтишко Серёжи Тюленина…

Мы-то в школе изучали первое издание романа Фадеева. После нас в программу внесли второе издание, исправленное и дополненное. Автор вынужден был вставить в текст двух наставников-коммунистов. Портреты руководителей, руководивших патриотическим порывом молодёжи, висели в каждой комнате музея. Только портреты. Никаких материальных свидетельств жизни этих персонажей романа музейщики не нашли…

Краснодон поразил добрыми отношениями между людьми. Эдик Ершов порывался заплатить в столовой за мой обед, объясняя, что он уже самостоятельно трудится, а я всего лишь практикант.

Практика хорошо подкармливала моих сокурсников. Мы умудрялись, кроме зарплаты, полагавшейся нам на рабочих должностях, получать немалую по тем временам стипендию и «дублёрские» – за каждый рабочий день. На дублёрские купил в Киеве после практики первые в своей жизни часы. Долго они мне служили, больше тридцати лет. Старшие товарищи вкалывали по полной, а мы, переоблачившись в рабочую одежду, были не прочь забраться в вагонетки подремать часок-другой…

Трудился я в паре с местным электрослесарем, парнем примерно моих лет. Как-то раз заночевал у него дома – начался дождь, и тропки из спрессованного снега окончательно разбухли. Шаг в сторону – болото. Впрочем, и до дождя дорога особой проходимостью не отличалась. Прежде, чем войти в хату, мы соскребали грязь с подошв на специально для этого процесса приспособленной металлической пластине. Утром проснулся и представил, во что превратились ботинки и как они в тепле окаменели. Ошибся. Мама моего приятеля поднялась раньше нас, приготовила завтрак, вымыла и просушила нашу обувь.

Кажется, дома у этого парня вся наша группа отмечала моё восемнадцатилетие. Я был самым младшим по возрасту. Меня, наконец, приняли в тот день в «союз старых холостяков», основанный ребятами, прошедшими войну. Был повод собраться вместе. Долго потом я рассказывал, как в свой первый юбилей целовался со всеми девушками из нашей группы. Подождав, пока собеседники переварят информацию, добавлял: «Их было две. Тамара Крыжановская и Люда Иванова».

ЯМБ И ХОРЕЙ

Литературной студией в Киевском горном техникуме руководил Леонид Александрович Масленков. От него мы узнали о Гумилёве, Ахматовой, Бальмонте и других корифеях Серебряного века. Филологический факультет Киевского университета св. Владимира наш учитель закончил в 1914 году.

Лекции по теории стиха, основанные на работах Шенгели, мы конспектировали. С той поры на слух отличаю ямб от хорея, трёхстопные размеры, цезуру, спондей, женскую, мужскую и дактилическую рифмы. Всё это выручало меня на экзаменах в университете. Не только меня. Не покидал аудиторию до конца экзамена, сидел и подсказывал.

Леонид Александрович читал нам лекции по памяти, увлекался красотами стиха и очень хотел, чтобы мы разделяли его радость. Мы вошли во вкус, рыскали по библиотекам. Но где уж нам? Труды Гаврилы Романовича Державина «Рассуждения о лирической поэзии или об оде» ещё не были переизданы. А вышедшие в девятнадцатом веке не сохранились даже в букинистических магазинах, куда нереально было заходить со стипендией в кармане. Нашкрябал лишь на томик Каролины Павловой, но так и не понял, зачем эта поэтесса мне нужна.

Мы скупили изданную отдельной брошюрой под красной обложкой статью Владимира Маяковского «Как делать стихи?». Поэт революции поднимал настроение, убеждал, что поэзия – посильное занятие. Однако хотелось более современной подсказки. Она появилась в виде книги Михаила Исаковского «О поэтическом мастерстве». В салатовой обложке. Стихи этого классика при жизни ежедневно читали по радио: «Спасибо Вам, что в годы испытаний// Вы помогли нам устоять в борьбе. // Мы так Вам верили, товарищ, Сталин, // Как может быть, не верили себе!».

Под этими строками многие из нас тогда подписались бы. Что же касается советов классика молодым, тут осечка. Из длинных монологов вытекало, что совать своё рыло в калашный ряд кому попало не следует.

Спустя годы дошло, что советский классик далеко не всегда воплощал на практике собственные указания и предписания. Даже в самой знаменитой его песне спотыкаешься о неточность. Груши цветут обычно раньше яблок, а поэт утверждает обратное: «Зацветали яблони и груши» … Едкий пересмешник Владимир Войнович указал на вопиющую неряшливость. Когда глазами читаешь, то да: «Как, увижу, как услышу…». Но слышится-то совсем другое: «Каку вижу… каку слышу…».

В упомянутой брошюре о важности поэтического мастерства Исаковский в пух и в прах разделал произведение популярного автора. Цитирую дословно: «…в песне имеется такой припев: Моя родная сторона// Осенним золотом полна. // Поля широкие, хлеба стоят высокие…». Не понимаю о чём здесь идёт речь. Если «моя родная сторона осенним золотом полна», то есть, если уже осыпаются листья, то какие же могут стоять «высокие хлеба»? Ведь хлеба к этому времени обычно убирают и поля пустеют».

На полном серьёзе это утверждал поэт, который в своих стихах умудрился «каку» не только видеть, но и слышать. Словом, ни в грош не ставил плоды раздумий Гаврилы Романовича Державина, утверждавшего: «должно в строках сквозить всегда сладкоголосие и вкус».

ПЯТЬ ПРОЦЕНТОВ ПРАВДЫ

Гомеопатическая доза в «пять процентов правды» позволяла иным авторам не краснеть за свою публикацию. Разумеется, если эти пять процентов «лили воду на нашу мельницу».

Республиканская газета «Сталинское племя» в конце пятидесятых разразилась гневной статьёй: «Конец литературной забегаловки». По мнению безымянных информаторов органа ЦК ЛКСМУ нехорошее заведение располагалось в квартире молодого филолога Мирона Петровского. Там под видом разговоров о литературе собирались: профессор киевского госуниверситета А. А. Белецкий, выпускник мединститута Юрий Щербак и ещё несколько человек, чьи фамилии мне ничего не говорили. Следом за перечислением имён и мест работы злоумышленников шли обвинения во всех смертных грехах. Читают подозрительные стихи, носят брюки-дудочки, танцуют буги-вуги. Совершают эти развратные действия на фоне стены, от пола до потолка увешанной абстрактными картинами.

Завидовал и завидую глубоким знаниям Мирона Петровского, такту в общении, взвешенности суждений, неотрывных от стиля его статей и книг. Мирон был первым человеком, у кого на полке увидел энциклопедические словари. Долго пребывал в уверенности, что такие книги выдают на руки лишь в читальных залах библиотек. С Юрием Щербаком познакомился заочно, по репортажам в многотиражке медицинского института. Его отчёт о поездке в Москву на первый Всемирный фестиваль молодёжи (1957 год) поразил с первой фразы: «Паровоз уткнулся в пальму с кадкой и остановился…». Пальма долго росла под стеклянным фонарём перрона Киевского вокзала в Москве.

За разоблачительной статьёй в молодёжной газете последовали оргвыводы. Кого выгнали с работы, кого понизили в должности.

Но мы – о «пяти процентах правды» в газетном материале. Будете, как говорили на Подоле, смеяться, но именно столько достоверности и ни копейкой больше присутствовало в разоблачительной статье.

Заключались указанные пять процентов в маленькой абстрактной картине, что одиноко висела в квартире Петровского. На полотне действительно отсутствовал привычный сюжет. В грязно-серые мазки вклинился ярко-жёлтый луч. Вот и всё. Но взглянешь, и почему-то поднимается настроение.

Написал крамольную картину Юрий Щербак, ставший впоследствии доктором медицинских наук, писателем, драматургом, общественным деятелем, дипломатом. Насколько мне известно, он с тех пор не брался за кисть. А жаль.

ТРУЖЕНИК ПЕРА

С Абрамом Костовецким познакомился на совещании в горкоме комсомола, где с членами редколлегий районных «Окон сатиры» делились опытом корифеи из журнала «Перець».

Костовецкий не состоял в штате журнала, вообще не служил. Жил исключительно на гонорары. Из госконцерта, журналов и газет. Писал для эстрадников монологи, клеймил в хвост и в гриву поджигателей войны, гневно напоминал им о судьбе незадачливых предшественников: «Коммунизм пытались уничтожить всяко// Гитлер, Муссолини, Тодзио, Танака…». Коллеги по сатирическому цеху признавали мастерство поэта с Подола, однако не без ехидства констатировали:

Абрам, твои поднялись акции,
Но всё же мы сказать должны:
Ты больше досаждал редакции,
Чем поджигателям войны.

С чувством юмора у Костовецкого было всё в порядке, иначе не процитировал бы мне, причмокивая от удовольствия, эти четыре строки. Редактор журнала «Перець» снизошёл-таки к своему постоянному автору, поспособствовал изданию сборника карикатур в сопровождении текстов Абрама. Справедливости ради надо сказать, что фамилия Костовецкого в журнале, под текстами плакатов и др. целенаправленной агитации появлялась не часто. В отличие от гонорарных ведомостей. Абрам поставлял темы для карикатур (за обложку – платили особо). Насколько знаю, на этой стезе очень даже преуспел. Иногда упражнялся по местным мишеням. Не выше управдома. Дословно придерживался завета Остапа Бендера.

Поймали за руку завмага,
Посажен жулик, наконец.
Жил припеваючи, деляга,
Теперь он – камерный певец.

Раз в неделю я проходил мимо дома на углу Почайнинской и Спасской, где на втором этаже жил Абрам вдвоём с мамой. Наискосок размещалась районная баня. На обратном пути иногда заглядывал. Просто так, по случаю пришедшей на ум рифмы. Абрам в свою очередь проверял на мне свои новые сочинения.

На севере до меня дошёл слух, что Костовецкий женился, переехал, как большинство подолян, на Левый берег. Как-то в отпуске посетил его на новой квартире, познакомился с женой. Повезло поэту. Женщина ценила каждую строку супруга. Когда я по привычке возник на предмет неточной рифмы, она набросилась на меня, аки дикая кошка, исцарапала словами. Не успокоилась, пока не выпихнула за двери.

Больше мы не виделись. Абрам сам вышел на меня. В маленькую районную газету на краю земли пришло письмо из Киева. С просьбой опубликовать злободневный фельетон на международную тему – в Перестройку спрос на его продукцию резко упал. Адрес на конверте мой, фамилия моя, а внутри еле различимый пятый экземпляр машинописи. Такой же степени свежести и актуальности. Долго подбирал интонацию и слова. Но автор всё равно обиделся и больше на контакт не выходил.

РОЖДЕНИЕ АНЕКДОТА

Соль анекдота – в стыке несовместимого, высокого с низким. Или наоборот. Это теория. Довелось стать свидетелем рождения лишь одного «короткого устного рассказа с неожиданной концовкой» (определение из Толкового словаря).

Сейчас трудно представить, какую радость и подъём вызвало в 1957 году сообщение ТАСС о первом советском спутнике. Следом полетел не просто кусок металла с радиопередатчиком на борту, полетела собака Лайка. Не знаменитые Белка и Стрелка, что вернулись живыми с орбиты, а представительница породы охотничьих собак – Лайка. Кажется, порода и кличка – одновременно.

Лайка крутилась на орбите все октябрьские праздники, а после них сгорела вместе с кабиной. Не первый научный эксперимент, где пришлось пожертвовать жизнью животного. Сообщение о смерти Лайки породило двоякие чувства. Всё-таки первое живое существо запустили в космос мы, а не супостаты. Пса жалко, конечно. Активисты обществ защиты животных в наших широтах ещё не проклюнулись, однако какое-то чувство неловкости перед «друзьями нашими меньшими» в интеллигентных кругах возникло.

Проектный институт, где тогда работал, размещался в одном из корпусов Киевской Лавры. Вскоре после войны из келий монастыря, из дальних и ближних пещер удалили монахов. На освободившихся площадях, кроме проектировщиков, разместились жилые помещения, инфекционная больница, мастерские художников и даже училище прикладного искусства.

В курилке, рядом с огромным залом, где квартировал строительный отдел института, мужики обсуждали институтские новости. Заодно перемывали кости начальству. В тот день сосредоточились на заместительнице начальника строительного отдела Зинаиде Карловне. Отдел самый большой в институте, сотрудников до фига. Чтобы держать их в узде, требовалась железная рука и стальной характер. И тем, и другим Зинаида Карловна, миниатюрная блондинка средних лет, была обильно наделена. Ряды недовольных её приказами и наставлениями не редели.

Стоим, обсуждаем гибель собаки на орбите. Вдруг групповой инженер, только что жаловавшийся на крутой нрав начальницы, сказал:

– Знаете, есть идея! Давайте напишем главному ракетному конструктору письмо и порекомендуем в следующий раз поместить в капсулу Зину Карловну. Она со всех сторон подходит, места много не займёт…

Мы переглянулись. Наиболее информированные тут же вставили свои пять копеек: а где узнать адрес главного конструктора и его фамилию? Засекречены же! Обиженный групповой не обратил на скептиков внимания и выдохнул с той же интонацией:

– Пожертвуем для науки ещё одной собакой!

БОЙ С ТЕНЬЮ

По осени сотрудников проектных институтов и прочую интеллигенцию бросали на уборку урожая, на овощные базы. С потеплением международного климата добавилась внесезонная повинность – изображать на улицах радостный коридор по случаю визита высоких гостей. В тот раз маршал Тито со своей женой Иванкой запаздывал. Или это был шах Ирана с шахиней Сорейёй. Полчаса стоим, час, другой. Не едут. Руки скованы портретами членов Президиума ЦК КПСС и транспарантами со здравицами в их же честь. Ни отойти, ни потрепаться, с кем хочется. Находчивый Димка Лукацкий пристроил обузу и приятелю посоветовал:

– Чего вцепился в Ворошилова, поставь его к стенке!

На беду рядом оказался начальник отдела кадров, он же секретарь парторганизации. Что началось и чем кончилось! Многочасовым разбором на комсомольском бюро. Отстояли мы Димку. Даже от выговора без занесения. Долго я гордился нашей сплочённостью и вольнодумством, пока не побывал у художников завода «Арсенал». По любопытному совпадению, их мастерская размещалась за забором, у которого изобретательный Димка непочтительно выразился в адрес портрета первого красного офицера.

В порядке весёлого трёпа рассказал хозяевам о происшествии. В ответ бригадир художников поделился воспоминанием о Воткинске, куда в войну эвакуировали завод. Перед ноябрьскими праздниками главный особист «почтового ящика» лично проверял качество наглядной агитации. Портрет маршала Ворошилова его насторожил:
– Это что? – ткнул пальцем в непросохшую краску.
– Товарищ Климент Ефремович!
– Я спрашиваю: это что?
– Нос товарища Ворошилова…
– Ещё раз показываю: что это, что?
– Ус товарища Ворошилова…
Особист потерял терпение:
– Вам что, неясен мой вопрос?
– Это тень от носа товарища Ворошилова…
Пальцы вопрошавшего сжались в кулак и закачались перевёрнутым маятником:
– Заруби себе на лбу! У тебя может быть тень от носа… У меня может быть тень от носа… У товарища Климента Ефремовича тени от носа быть не может!

ДОМА С СЕКРЕТОМ

В 1956 году жилых домов строили мало, каждая стройка – событие. Особенно для многотиражки «Київський будівельник», где я начинал свою газетную карьеру внештатным сотрудником.

Памятник Богдану Хмельницкому очерчивала двойным циркульным следом трамвайная линия. Фигура всадника возвышалась над Софийской площадью, была её зримым центром. Окружающие строения не прижимали гетмана к земле – крыши на уровне 4-го этажа.

Атаку на имидж вдохновителя Переяславской рады начала шестиэтажная новостройка. Проект ещё не хрущёвских стандартов, потолки высокие, почти дореволюционные. На теперешний аршин – не шесть, все девять этажей. Три секции, три парадные двери.

Квартиры в секциях разительно отличались друг от друга. Не планировкой, а, скажем так, начинкой. В одной – сосновый паркет, в другой – буковый, в третьей – дубовый. Где стены кухонь побелены, где обложены плиткой, а где и холодильники стоят. Прораб рассказал, что дом предназначен для работников обкома, облисполкома и передовиков производства. Кому, в какой подъезд выпишут ордер я и сам догадался. Ничтоже сумняшеся изложил прогноз на бумаге. Заметка в номер не прошла.

В том же году сдавался в эксплуатацию дом на радиальной улочке, соединяющей нынешнюю площадь Независимости с ул. Владимирской. Пятиэтажный, облицованный плиткой. Да ещё на гранитном цоколе. Дом строился целевым назначением для членов Союза композиторов. Паркет, кухни, входные двери – у всех одинаковые. Отличалось здание невидимым глазу качеством. В междуэтажные перекрытия, в стены вмурованы толстые резиновые прокладки. Для звукоизоляции. Чтобы композиторы могли спокойно творить, не опасаясь спугнуть музу, гостящую у соседа.

По количеству мемориальных досок на цоколе дом композиторов давно вышел в лидеры среди жилых зданий Киева. Видимо, руководители творческого Союза распределяли ордера в прямой зависимости от таланта. Чем доказали, что лозунг «От каждого – по способностям, каждому – по потребностям» порой, в отдельных случаях, на отдельно взятой жилплощади удавалось осуществить.

ВОСЕМЬ СТРОК НАДЕЖДЫ НИКОЛЬНИКОВОЙ

Многолетний редактор многих киевских газет Олег Сытник с гордостью говорил мне, что больше половины его сокурсников стали членами Союза писателей. Могу подтвердить. В конце пятидесятых годов литературная студия при издательстве «Молодь» в основном состояла из студентов факультета журналистики университета. Среди тех, кто, подобно Олегу Сытнику, не стал писателем, была студентка из того же потока Надежда Никольникова.

Как-то отменили заседание литстудии. Из Москвы пришла грустная весть о самоубийстве автора «Молодой гвардии» Александра Фадеева. Появилось окно, и я поехал на ул. Московскую знакомиться с автором толстой тетрадки стихов. Ответственному секретарю многотиражной газеты завода «Арсенал» Саше Кислову стихи нравились. Но их автор не мог произвести на Сашу положительного впечатления. Фронтовик, Саша около года служил замкомвзвода в женской роте. К моменту нашего знакомства после войны прошло лет десять, а Кислова буквально трясло от перечня амуниции, каковой он вынужден был снабжать своих подчинённых.

Вызвался выручить Сашу, отнести тетрадку автору. Девушка снимала угол в покосившейся деревянной халупе. Всего на год-полтора старше, а уже не о свиданиях, а о чём-то глубоком пишет:

Пылкие, внимательные юноши.
Девушки, влюблённые без слов.
Первая, давным-давно минувшая,
Часто неудачная любовь.
Помелькала солнечными перлами,
Отцвела букетом дивных снов.
Хорошо, что я твоя не первая,
Я твоя последняя любовь!

Уговорил Надежду пойти со мной в литстудию. Там она это восьмистишие, кажется, только одно, и прочитала. Её смутило, что в зале студенческая её группа почти целиком. Плюс однокурсники с других факультетов университета. Не буду называть фамилий, но, верьте на слово: подавляющее большинство нынешних классиков, пишущих на украинском языке, выходцы из той студии.

А из студийцев, писавших на русском, никто в Киеве своей первой книги не увидел. Даже Юнна Мориц, блиставшая, насколько знаю, ещё в литстудии Дворца пионеров, расположенном рядом с Домом офицеров. Там теперь китайское посольство, а в здании издательства «Молодь» – индийское. Тоже интересно, хотя не по теме нашего разговора.

Надя родом из Белой Церкви, ещё одноэтажной и захолустной. После университета работала в районной газете в Иванкове, под Киевом. А районка для творчества мало оборудована.

Газета с утра до вечера требует прозаических строчек.
До отъезда на Север пару раз пересекался с Надеждой в Киеве. Она уже работала редактором, сначала в том же Иванкове, потом где-то под Одессой. Разговор не очень клеился. Я для неё был городской штучкой, не очень разбиравшийся в заботах районки. Без конца курила сигареты. В отличие от папирос, они всю дорогу тащат внимание на себя. То дымят, то пальцы обжигают.

В начале девяностых от одного из Надиных сокурсников узнал, что она на пенсии, вернулась домой, в Белую Церковь, учит молодых газетчиков. Стихи писать перестала. Районка заела окончательно. И то сказать, кому нужны стихи, когда работодатель в лице райкома требовал передовые статьи.

Иногда перед глазами возникают споры-разговоры в литстудии при «Молоди». Фамилии и лица запомнились, стихи – нет. В случае с Надеждой Никольниковой ситуация прямо противоположная. Хотя автор так и не увидела свои стихи напечатанными в книге…

«ОНИ ЛЮБИЛИ ДРУГ ДРУГА…»

В литературных студиях Киева конца пятидесятых Генрих Шахнович был фигурой заметной. Во-первых, успел издать сборник басен. Во-вторых, умудрялся жить исключительно литературным трудом. Нигде не состоял на службе. Что по тем временам приравнивалось чуть ли не к тунеядству – если ты не член Союза писателей. Генрих и сам подливал масла в огонь. Не упускал случая подколоть студийцев, постоянно разрывающихся между ухаживанием за поэтической музой и трудом на производстве. Не случайно, когда прошёл слух, что Шахнович в первую волну эмигрировал в Израиль, реакция людей, близко его знавших, была однозначной:
– Идиот, там же придётся вкалывать!

Как-то за мэтром, то есть за Генрихом, увязался начинающий прозаик по фамилии Кацман. Шахнович согласился пройтись рукой мастера по повести толщиной в палец, но предложил сделать это в нормальных условиях, у себя дома.

После ноябрьского морозца приятно посидеть в уютном кресле, затянуться сигаретой, похлебать чайку. Автор развязал тесёмки.

Повесть начиналась со слов: «Они любили друг друга…». Прозаик поборол волнение и принялся тарабанить абзацы. Генрих, выставив в потолок отточенный красный карандаш, кивал в такт. Я задремал, очнулся. Кацман читает, Шахнович кивает. За окном потемнело. На стол упала последняя страница.
– Как обещал, – изрёк мэтр, – пройдусь рукой мастера. Дай-ка стопочку!

Карандаш перекочевал из левой руки в правую, обвёл несколько слов под заголовком и принялся методично перечёркивать наискосок страницу за страницей. Автор поперхнулся, но Генрих выставил растопыренную пятерню и продолжал своё чёрно-красное дело. Внизу последнего листа карандаш приостановил бег и выделил заключительную фразу.

– Ну, вот, – сказал гостеприимный хозяин, – после некоторой правки повесть приобрела законченный, чёткий и ясный вид.

Могу добавить: воистину приобрела! Тщательно отредактированную повесть могу и сейчас воспроизвести, слово в слово: «Они любили друг друга, и дворники неодобрительно смотрели им вслед».

ПОЧЕРК ФЕЛЬЕТОНИСТА

Леонид Утёсов, создатель теа-джаза, привлёк стихотворного фельетониста Василия Лебедева-Кумача к написанию текстов песен. Окрылённые музыкой И. Дунаевского, затем – братьев Покрасс, К. Листова, В. Соловьёва-Седого, Ал. Александрова, Н. Богословского, они прочно вошли в язык. В словаре «Современных цитат» (и такой есть) насчитал около пятидесяти строк Лебедева-Кумача: «Широка страна моя родная…», «Легко на сердце от песни весёлой» …, «А ну-ка песню нам пропой, весёлый ветер…», «А ну-ка девушки, а ну, красавицы!», «Милый друг, наконец-то мы вместе», «Как много девушек хороших…», «Сердце, тебе не хочется покоя!», «Ну-ка солнце, ярче брызни…», «Физкульт – ура! Физкульт – ура – ура – ура! Будь готов!», «Капитан, капитан, улыбнитесь…», «Потому что без воды – и ни туды, и ни сюды», «Вставай, страна огромная…», «О чём ты тоскуешь, товарищ моряк?», «А ну-ка, дай жизни, Калуга! Ходи веселей, Кострома», «Три танкиста – три весёлых друга…», «Спят курганы тёмные» …

Тот случай, когда хочется продолжать и продолжать. Моё поколение, ему предшествующее и последующие, выросли на этих песнях, срослись с ними. Хотя не покидает ощущение, будто тексты вышли как бы из-под одного штампа, с регулярным обращением-зачином: «А ну-ка, ну-ка, и ещё не раз ну-ка и ну-ка!» …

У этого автора текстов песен отношения с языком были довольно напряжёнными. Не шибко задумываясь, он ломал слово через колено, а то и смачно вбивал молотком. Отсюда вставленное в рифму вместо «сломить» («одолеть», «победить») утверждение: «если враг захочет нас сломать…». Неестественна и другая строка данной песни: «Ведь мы такими родились на свете…». Ну, во-первых, не родúлись, а родилúсь, а во-вторых, «рождаются на свет» и уж никак не «на свете». Ляпы чуть ли не в каждой песне. Нынешним безграмотным авторам, имя коих миллион, есть с кого брать пример. И берут, не стесняясь и не краснея…

Хотя, хотя… Мы говорим о стихотворном фельетонисте. Ещё с двадцатых годов эти зубоскалы чётко следовали установке: «Утром в газете – вечером в куплете». На десятый день страшной войны была подписана к печати книжечка стихотворений Лебедева-Кумача под названием «В бой за Родину». Среди слепленных на скорую руку агиток, в ней напечатаны семь строф «Священной войны», ставшей благодаря музыке Александрова, гимном. В окончательном варианте осталось четыре строфы с припевом.

В 41-м всего-то четверть века минуло после Первой мировой войны (генерал-лейтенант Деникин назвал её в своих мемуарах – Второй Отечественной). Тогда ещё не истёрлись из памяти людей слова патриотической песни, звавшей солдат в 1914-м на борьбу с «тевтонской силой чёрною, с проклятою ордой» … Как и подобает профессиональному фельетонисту, Лебедев-Кумач осовременил классический текст, заменил «тевтонскую силу чёрную» «фашистской силой тёмною». Получился вполне злободневный текст. Заодно Василий Иванович приписал несколько строф.

Если говорить серьёзно о специфическом приёме фельетониста, то в данном случае речь о банальном плагиате. Но не будем забывать, что в первые тяжелейшие месяцы 41-го «Священная война» сыграла свою роль, стала воистину народной. И по большому счёту, ничего общего не имеет с творчеством фельетониста Лебедева-Кумача.

В «Золотой серии книг», вышедших к 30-летию Советской власти, сборник Лебедева-Кумача вместил его «избранные речи в стихах». Их поэт произносил на первой и последующих сессиях Верховного Совета РСФСР, на Торжественном заседании в День Военно-морского флота, на пленуме Союза писателей СССР… Поводы для выступлений разные, а в концовках обязательно: «Всем родной и всем знакомый улыбается в усы…». Это уже не намёк фельетониста, это задушевный отклик обласканного властью поэта-песенника…

А ведь как фельетонист Лебедев-Кумач добился настоящих высот. Многие строки из его фельетонов стали поговорками, живут самостоятельной жизнью. Хотя бы эта: «Без бумажки – ты букашка, а с бумажкой – человек».

«КОГО НЕЛЬЗЯ ПОСЫЛАТЬ НА…»

В начале шестидесятых заместителем начальника производственного отдела завода «Арсенал» работал некто Бабанский. Фактически выполнял обязанности диспетчера. При всевозрастающем объёме комплектующих и вечно поджимавших сроках – забот выше головы. Звонил, бегал по цехам и военпредам, по конструкторам и технологам. В конце месяца сутками не уходил с завода. Ел всухомятку, листая «Неделю». Первую «читабельную» газету – детище и гордость зятя Хрущёва, редактора «Известий» Аджубея. Всем разнообразное чтиво нравилось, а Бабанского возмущало:

– Понимаешь, тут вкалываешь с утра до ночи, солнца на пляже не видишь, а есть типы, которые только тем и заняты, что книжечки почитывают. Да ещё не стесняются подписываться: «Пушкиновед такой-то». Надо же, какие непыльные профессии выбирают!

Однако прославился наш производственник не в качестве читателя. Из-за поползновения стать писателем. Из-за одной строки, собственноручно выведенной красным карандашом.

По роду служебных обязанностей Бабанский ежедневно сталкивался с людьми, находившимися на разных ступенях заводской иерархической лестницы. Завод «Арсенал» с его революционными традициями многие годы служил своеобразным отстойником, где отпрыски высокопоставленных родителей наращивали престижный, как тогда считалось, трудовой стаж.

Фамилии иных клиентов Бабанского буква в букву совпадали с фамилиями членов ЦК КПУ, руководящих товарищей из обкома и горкома партии, Совета министров, горисполкома… Всего лишь отпрыски, в большинстве временные для завода люди, однако, палец им в рот не клади. Мало ли что.

Над столом зам. начальника производственного отдела рядом со списком телефонов начальников цехов, конструкторских бюро, технологов, мастеров и так далее появился реестр фамилий, будто скопированный с протоколов президиумов республиканских и городских собраний. Поверх, чтобы уж точно не забыть, Бабанский начертал: «Кого нельзя посылать на…». Как подобает настоящему писателю, он был уверен, что нет плохих или хороших слов, если они точно выражают мысль автора. Так что многоточие в конце фразы – своеволие мемуариста.

Иным писателям-профессионалам столько не перепадало на орехи за «ошибочные» произведения, сколько досталось на парткоме Бабанскому за одну-единственную фразу.

ТРИ ЗВЁЗДОЧКИ

В заводской многотиражке «Арсеналець», в коллективном сборнике арсенальской литстудии «Слово робітниче» стихи Валентина Николаевича Сахарова напечатаны под псевдонимом. Не потому, что мишени его сатирических стрел в большинстве восседали у кормила производства и общественных организаций. Начальники как раз опасались обвинений в отсутствии чувства юмора и старательно делали вид, будто ценят и понимают шутку. Но что стоящие выше подумают? Разве укладывается в рамки, когда облечённый заботами инженер тратит свой досуг на столь несерьёзное занятие, как стихи? Опять же несколько двусмысленная тень может лечь на возглавляемые Сахаровым коллективы цеха, конструкторского отдела и всего завода.

Валентин Николаевич строго следил, чтобы его фамилия, тем паче фотография, не светились рядом со стихами… На радио – ладно. Благо приглашают на запись не строем, а как кому удобнее. Короче, в студию, на Крещатик, 26, Командор (подпольная кличка) послал вместо себя одного из своих замов – Юрия Коротынского. Юмор ситуации состоял в том, что умелец последний раз декламировал стихи очень давно, на уроке в школе. Или даже в детском саду.
Зам. старался вовсю. Микрофон передавал глубокий вздох человека, готовящегося к длительному погружению в воду, шелест страниц и, наконец, выдох: «Стихотворение «Мастер» … Стихотворение «Московскою ночью встретил я как-то…» Стихотворение «Три звёздочки» (это о стихотворении без названия) …

Запись пошла в эфир без сокращений. Магические «три звёздочки» произвели на радиоредактора неизгладимое впечатление.

ПАМЯТНИК

Презентация проекта памятника арсенальцам проходила в кабинете министра культуры республики, в новом здании на углу Крещатика и Свердлова. Прежде, чем дать отмашку на отливку в бронзе фигуры рабочего-знаменосца, министр пригласил к себе оставшихся в живых участников январских сражений. Пришло несколько человек. Более сорока лет минуло. Выжившие в боях боевики, так на эсеровский манер называли участников восстания, «по указу от 37-го» превратились во «врагов народа». Если бы не хрущёвская оттепель, так и сгнили бы в местах отдалённых.

Фигура министра выделялась на фоне кучки согбенных старцев. Небольшой рост и гигантский живот делали его похожим на колобка. По Киеву тогда ходила байка, пущенная злыми на язык киношниками. Дескать, министр в голодные послевоенные годы работал секретарём глубинного райкома партии. По заведённому обычаю районное начальство откармливало личную скотину в ближайших колхозах. Скотники на фермах, чтобы не дай Бог не перепутать, кому из райкомовских, райисполкомовских, милицейских, судейских и прокурорских начальников принадлежит животное, писали на спине красной краской фамилию хозяина. По словам юмористов-злопыхателей на самой грязной и толстой свинье красовалась фамилия будущего министра культуры…

Трудно было удержаться и не прыснуть, глядя на министра. Передвигался он, будто на четвереньках. Вразвалку. Пытал и пытал стариков, нравится или не нравится им идея изобразить руководителя восстания Андрея Иванова с флагом в руках? Старики мялись. Иванова они вроде припоминали, а держал или не держал он флаг – не могли сказать.

Министр снова и снова просил обратить внимание на исторические усы. Вдруг сбоку зазвенел девичий голосок:

– Почему мы упорно цепляемся за стандарты. Рядом в Литве установлена потрясающая скульптура Матери…

Министр оборвал:

– Нечего нам оглядываться на Прибалтику. У них там как не было, так и нет советской власти!

… Следом за бронзовым Ивановым, занявшим один из красивейших уголков старинного Мариинского парка, на аллеях и в скверах Киева появился целый взвод разнокалиберных деятелей революции и Гражданской войны, похожих друг на друга общим выражением лица и отличающихся только размерами. Кому был положен бюст, кому фигура до пояса, а кому и в полный рост. В зависимости от табели о посмертных рангах. За каждым таким памятником маячила фигура пузатого министра культуры. Боюсь, что наследники его, независимо от идеологической ориентации, до сих пор командуют в столице Украины монументальной пропагандой. В бронзе, в камне и в бетоне. Увековечивают свою дремучесть. Или отбивают таким образом у киевлян охоту гулять по скверам и паркам?

ДАЖЕ НЕ ОДНОФАМИЛЕЦ

Хрущёвское сокращение армии оставило выпускников Высшего военно-морского политического училища не у дел. Пришлось переквалифицироваться. Вместо офицерских погон надеть рабочие спецовки. Благо завод «Арсенал» в те годы рос и расширялся. Не пропадать же добру, столь идейно закалённому. Пополнением удачно укрепили низовые партячейки. Иные из несостоявшихся комиссаров хорошо освоили рабочие профессии и выбросили из головы знания, полученные в зданиях бывшего Братского монастыря.

Этот монастырь военно-морское ведомство облюбовало для своих нужд ещё тогда, когда называлось наркоматом. Задолго до войны сюда вселился штаб Днепровской военной флотилии. Мой отец командовал там взводом полуэкипажа, потому меня водили в военно-речной ведомственный детский сад. Он занимал несколько комнат в полукруглом здании на втором этаже. Слева, если смотреть с площади.

После войны в здании хозяйничали курсанты политучилища, в просторечии – «селёдочники», их так прозвали из-за плоских палашей, прилагавшихся к парадному мундиру. С меткими кличками у нас всегда всё в порядке. Курсантов военно-воздушных училищ, с оглядкой на пропеллеры в петлицах, называли «вентиляторами». Артиллерийских – «бананами», из-за пушек в петлицах. Позднее поэт Васыль Моруга, отбывавший двухгодичную офицерскую повинность в Лубнах, рассказал мне ещё об одном образном прозвище артиллеристов мирного времени – «палец о палец».

Но я отвлёкся. Военно-морское политпополнение «Арсенала» активно проявило себя в дни хрущёвского повышения цен на варёную колбасу. Вместо 1 р. 70 коп. килограмм стал стоить ностальгические теперь 2 рэ 20 коп. Повышение цен вызвало волну недовольства по всей стране. Достаточно вспомнить Новочеркасские события. Нарастал ропот и среди арсенальцев.

В обеденный перерыв, пока рабочие разворачивали «тормозки» и высказывали политически незрелые суждения, новоиспечённый парторг молчал. А перед самым звонком опрокинул на стол урну с объедками, отдельно сложил колбасную кучку, отдельно – хлебную, отдельно – помидорную и огуречную. И раскрыл рот:

– Взвесьте и убедитесь – цены повысили потому, что мы берём лишнее и не съедаем…

Справедливости ради отмечу: в те годы в колбасе мяса было больше, чем крахмала.

Этот же цеховой парторг как-то возглавил шеренгу, маршировавшую в сторону заводского клуба. С отлучками на «Арсенале» всегда обстояло туго, без нескольких подписей на увольнительной за проходную не выпустят. А тут идут, как на демонстрацию. Чеканят шаг, словно на плацу. Обрадовались, давно вместе не шагали.

За столом президиума, на фоне белого полотна киноэкрана – чёткие силуэты партийных шишек и тощего интеллигента в очках. Митинг рабочих орденоносного «Арсенала», посвящённый обсуждению статьи «Турист с тросточкой» в «Известиях», начался.

Очерков Виктора Некрасова о забугорной жизни по обе стороны океана никто из присутствующих не читал. Что не мешало ораторам клеймить отщепенца:

– Отъелся на народных харчах и клевещет на советскую власть, порочит седые усы рабочего человека!

Очкарик, оказавшийся писателем Натаном Рыбаком, не выдержал и спутал карты сценария. Поручили человеку представлять секретариат Союза писателей Украины и его партийную организацию, проинформировать о заблудшем коллеге, а он отошёл от текста:

– Товарищи, не забывайте, что мы говорим о писателе-фронтовике…

Зал взорвался топотом.

– Это кто нам будет говорить о фронтовых заслугах? А ну, признавайся, как ваш брат воевал, не покидая Ташкента!

Человечек карликового роста кричал громче всех. Под его реплики с места митинг единогласно проголосовал за резолюцию, требовавшую очистить воздух родного Киева от клеветника.

Старания несостоявшегося военно-морского комиссара и, как это ни грустно, однофамильца великого киевлянина Виктора Платоновича Некрасова, были замечены. Вскоре он стал вторым секретарём парткома, идеологически подпёр кадрового заводчанина, секретаря парткома Панова (ударение на первом слоге). Тут же к нему приклеилась кличка – Полупанов. По ассоциации с фамилией знаменитого в те годы хоккеиста. Со временем, рассказывали, этот деятель стал откликаться на Полупанова.

Заменил ли он фамилию в паспорте – не знаю.

СЛОВО НЕ ВОРОБЕЙ

С Юнной Мориц в литстудиях Киева не пересёкся. Знаю, она была звездой Дворца пионеров. Туда не ходил, дабы не выглядеть переростком в детской команде. Разминались мы с ней в литстудиях при республиканской комсомольской газете «Сталинское племя» и при издательстве «Молодь». А юношеские её стихи помню с тех пор. О памятнике Зое Космодемьянской, стоявшем в скверике напротив военно-морского Политучилища, или о листьях клёна, которые плывут по воздуху, «помахав ладонью на прощанье».

Познакомила нас Ася Комская, выпускница той же, что и Юнна, 118-й женской школы. С Асей мы знали друг друга с лета 49-го – по пионерскому лагерю водников в Пуще. Должно быть, родители Юнны тоже имели какое-то отношение к водникам, то есть, к Днепровскому пароходству. Лучшие каменные дома у нас на Подоле – до и сразу после войны – построило это ведомство. Юнна с мамой жила в одном из таких домов, на первом этаже Братской улицы. Пока не поменяла киевскую квартиру на московскую.

С двумя девушками я столкнулся у входа в фуникулёр. Бродили по набережной, читали стихи. Юнна обнаружила в одной из моих строчек дифтонг. Пришлось дома сверяться по словарю, дабы убедиться, что это не оскорбление, а чуть ли не комплимент. Большинство знакомых литстудийцев говорили о своём творчестве в будущем времени. А Юнна не раз и не два твёрдо произнесла, что её, как поэта, интересует, а что нет. Тогда я был твёрдо убеждён: звание поэта присваивают за заслуги перед высокой литературой, самому на себя такую корону не принято надевать. В завершение знакомства Юнна пригласила в гости, назвала адрес.

Не знаю почему, прихватил с собой листудийца по «Молоди», Семёна Островского. Может, похвастался, а он напросился.

Сидим, читаем стихи. Время от времени какой-то парень, нам его не представили, с ногой в гипсе хромает туда-сюда. И вгрызается мёртвой хваткой в Семёна, тащит одеяло внимания на себя. Лупит парня по голове словами, одно другого ехиднее и заковыристей. Я за Семёна очень обиделся.

Юнна пошла меня провожать. Изобразила бровями два знака вопроса. Ну, я и выпалил. Дескать, с удовольствием приду и не раз, когда этот тип с гипсом очистит жилплощадь… Юнна промолчала, хотя казалось, брови её вот-вот сомнут густую причёску.

О приставучем типе в доме Юнны рассказал Мирону Петровскому. В толстенных стёклах его очков округлились зрачки:

– Что же ты так ляпаешь языком! Это же муж Юнны. Фамилия его Варшавер, о нём в узких кругах интеллигенции хорошо отзываются.

Спустя годы узнал, что Юнна Мориц, став москвичкой, всё-таки выполнила мою просьбу. Разошлась с Варшавером. Приложила, если верить её стихам, свой позвоночник к Яблоневому хребту. Совместно с супругами Никитиными воспела собаку, удобряющую газоны, и резиновую игрушку «с дырочкой в левом боку». Опять же с грустью ностальгировала о времени, «когда мы были молодые и чушь прекрасную несли» … Стала классиком русской литературы, не менее знаменитой, чем Евтушенко, Рождественский или Ахмадулина.

А ещё потом-потом наши пути случайно пересеклись. Но Юнна меня не узнала, а я не набивался в старые знакомые.

ЗАПИСНЫЕ КНИЖКИ

Учёба на заочном отделении Уральского университета давала возможность целые дни проводить в Москве. Большинство поездов прибывали «в столицу нашей родины – станцию Москва» – объявление по поездной связи – обычно рано утром, уходили вечером. В одну из пересадок пошёл, не мог не пойти, в Центральный литературный архив (не помню, как он точно назывался), заказал записные книжки Иосифа Уткина.

Согласен, Уткин далеко не самый выдающийся поэт эпохи. Но будем ему благодарны хотя бы за то, что он пробудил тягу к поэзии у Бориса Алексеевича Чичибабина. Поэта, чьим именем в годы независимости названа одна из центральных улиц его родного Харькова. В архиве Бориса Алексеевича сохранилось несколько страничек со стихами Иосифа Уткина, переписанные знаменитым чичибабинским почерком.

Но я отвлёкся. По реестру в запасниках музея хранилось много записных книжек Уткина. Выбрал три или четыре. Больше по музейным правилам за один раз на руки не выдавали.

Почему попросил показать записные книжки? Да потому, что после записных книжек Чехова и Ильи Ильфа был убеждён: каждый писатель хранит в них заготовки. Думал, приобщусь к тайнам любимого поэта, погляжу, из чего выросли его стихи.

Ошибся. Если не считать вырезок из журнала, как понимаю, вышедшего накануне Первого Учредительного съезда писателей СССР в 1934 году, читать в записных книжках было нечего. Из тех вырезок осели в памяти эпиграммы на писателей, больше они мне не встречались. Даже в томе «Антология Сатиры и Юмора России ХХ века» их не обнаружил. Впечатлили ударные окончания эпиграмм. На Бабеля: «Издай хоть что-нибудь, хоть крик, но чтоб он не был Беней Криком!». На Пильняка: «Борись, Борис, Максимом будешь!».

В записных книжках Уткина – никаких заготовок. Каждая вобрала в себя по одному стихотворению. Мне неизвестному. Поэт, добавляя или убирая запятую, вставляя или переставляя слово, вновь и снова переписывал стихотворение от начала до конца. Не хватало страниц в блокноте, начинал следующий. И опять переписывал целиком. И опять. И опять.
Проникновение в кухню любимого поэта не принесло радости. Ощутил себя подсматривающим в замочную скважину. Не самое благородное занятие. Да и стихи те ни в одном из прижизненных сборников не были напечатаны. Видимо, автор не счёл их достойными.

И всё-таки урок извлёк. Строчки не имеют права «выйти из дома», пока они не отшлифованы.

Перо и пишущая машинка давали возможность чёркать, переписывать и вновь возвращаться. С компьютером, как понимаю, сложнее. Сравните хотя бы произведения авторов, продолжающих привлекать внимание публики. Прежние их тексты можно и хотелось читать вслух. В теперешних чуть ли не через абзац – провалы. Из-за приблизительности. Неотшлифованности.

СИНИЙ ДЫМ КИТАЯ

Литстудия при издательстве «Молодь» на Подвальной улице влекла не столько занятиями, сколько разговорами между. Там узнал о труде дореволюционного учителя гимназии «Ошибки в произведениях русских классиков». Автор разделывал под орех одного корифея за другим. «Вот возьмём Пушкина. Он ничтоже сумняшеся пишет: «Буря мглою небо кроет…». Чтобы производить такую работу, у бури должны быть руки. А они есть? Нет! Вывод очевиден: неграмотный автор!»

Очередной бенефициант читает свои стихи. Задние ряды окутывает лёгкий гул. Если прислушаться, можно различить куда более резкие, чем у дежурных критиков, суждения. Как-то моим соседом оказался молодой журналист из черкасской комсомольской газеты, недавний выпускник факультета журналистики – Вася Симоненко. Так он мне представился. Васылём и классиком украинской литературы он стал десятью или двадцатью годами позднее. После преждевременной кончины.

Мы развлекались, выискивая несуразицы в стихах, звучащих со сцены. В основном, как отметил мой новый знакомый, они являлись родными братьями «синего дыма Китая». Здесь надо сделать небольшое отступление. В те годы до сине-серого смога, удушающего Пекин, было ещё очень далеко. Основным транспортным средством в столице Поднебесной были рикши. Васыль имел в виду песню из довоенного фильма на слова Евгения Долматовского: «Любимый город в синей дымке тает…». Из-за неловкого звукосочетания получалась двусмысленность, то ли «в синей дымке тает», то ли «синий дым Китая».

В нынешнюю эпоху означенная беда расцвела буйным цветом. По причине того, что, воспользуемся старым перифразом, «середняк попёр в аспирантуру». То бишь в авторы песен.

Двусмысленность в песне Долматовского может показаться конфеткой в сравнении с перлами, что нынче звучат с утра до вечера по радио и телеку…

ДЕЛО И ТАБАК

Мои сверстники могут хором повторить вслед за Николаем Глазковым:

Илюша Френкель, фронтовой поэт,
Однажды мне сказал: «Давай закурим!».
И я курил все двадцать девять лет…
А мы тут о влияниях толкуем,
Напрасно вспоминаем имена.
Есенин, Маяковский, Северянин
Не оказали вместе на меня
Столь долгого и вредного влиянья!

Справедливости ради надо сказать, что славу автора слов популярной песни должна разделить первая исполнительница «Давай закурим!», легендарная Клавдия Шульженко.

Пить и курить в наших широтах всегда умели. Но война и её лишения укрепили, если не сказать, углубили, вредную привычку. В тяжёлый военный год не где-нибудь, а на страницах газеты «Правда» официальный фельетонист страны Давид Заславский подверг критике бракоделов, выпускавших некондиционную махорку – важнейший солдатский доппаёк. О фронтовых ста граммах вообще умолчим. Выпивка, веками сопутствовавшая лишь праздничным дням, стала будничным делом. И сократила жизнь многих выживших в огне, особенно – инвалидов.

Когда я повзрослел до бритья, курение считалось воистину занятием «мужским и мужественным» – по меткому замечанию писателя Ильи Ильфа. Курильщики переходили с папирос на сигареты, но фольклор ещё сохранял отзвуки довоенных названий курева: «Мы любим «Труд», но только папиросы, мы любим «Спорт», но только шоколад».

Имущественное расслоение на тех, кто живёт в коммуналке и в отдельной квартире, кто имеет дачу и машину, а кто экономит на трамвайном билете, – ещё впереди. Но градация по возможностям удовлетворения тех или иных пристрастий уже проступала. Одни довольствовались «Московской» водкой за 2.87, другие могли себе позволить «Столичную» за 3.12. Самые высокооплачиваемые употребляли трёхзвёздочный коньяк и даже коньяк «КВ», но я в их кругу не вращался.

Значительно позднее узнал, что качество водки определялось не формой и цветом бутылки, не надписью на этикетке. Это – внешние признаки. Как правило в тару продукт разливали из одного и того же резервуара. Начинку папирос и сигарет тоже готовили в одном смесителе. Лишь потом разделяли потоки по разным набивочным аппаратам. Тут уже начинались различия. Курильщики особо ценили папиросы «Беломор» ленинградской фабрики им. Урицкого и ростовской фабрики без имени. Славился и табак киевской фабрики, но набивка страдала, одна-три папиросы в пачке всегда оказывались полупустыми.

Я окончательно пристрастился к курению, когда исчезли из продажи дешёвые албанские сигареты, их заменили махорочными. Начинал с «Примы» за 14 копеек. Появился «Спутник» в синей упаковке, за те же деньги. Дешёвые горлодёрные папиросы назывались «Север». «Беломорканал» стоил 22 копейки, «Любительские» – 25, «Казбек» – 30. Столько же стоили самые дорогие сигареты «Друг». Но их в пачке 20 штук, а папирос – 25.

Летом в 1964 году на совещании, посвящённом подготовке к празднованию 200-летия Киевского завода «Арсенал», как водится, говорили и курили, не отходя от стола. Запрет на курение касался только стационарных кинотеатров и театров, а также «вагона для некурящих» (уничижительное прозвище) в поездах. Участники совещания выложили курево рядом с блокнотом и ручкой. В соответствии с пристрастиями и возможностями. Я, как и многие, дымил «Спутником», начальники цехов и члены парткома – «Беломором», а директор завода мог себе позволить стучать папиросой о картонную коробку «Любительских».

Сигареты с фильтром появились потом. Они стоили дороже, по 30 копеек, хотя поначалу были и по 18. Без наценки продавались импортные сигареты. Блок, десять пачек, «Кента» как-то купил за 3 рубля, в свободной продаже. Правда, не где-нибудь, а в буфете ЦК ВЛКСМ, в Москве.

Дольше всего я курил «Беломор». Папироса, в отличие от сигареты, сразу гаснет, если о ней забудешь на секунду. Сигарета – нужна она тебе в этот момент или не нужна – дымит и тянет на себя внимание. Самое живописное воспоминание о сигаретах связано с раскомандировкой рудника «Железный» в Ковдоре. Мой друг, начальник рудника, не курил. Потому его подчинённые удовлетворяли своё пристрастие на железной лестнице. Под ней и вырос оранжевый холмик из сигаретных мундштуков. Он выделялся на фоне чёрной рудничной пыли. Зимой, когда всё вокруг белым-бело, – вообще.

СМЕХ СМЕХОМ…

Завод им. Дзержинского (Киев, Подол, угол Щекавицкой и Набережно-Крещатицкой) выпускал эмалированную посуду. На полках магазинов она не залёживалась. Утром поступала, к обеду исчезала. Кому-то из министерского начальства пришла в голову мысль улучшить качество продукции, внедрить на заводе китайскую технологическую цепочку.

Лето 1955 года. Из репродукторов бьёт по ушам марш «Русский с китайцем – братья навек!» сочинения Вано Ильича Мурадели. Под аккомпанемент бодрого припева: «Москва-Пекин, Москва-Пекин» – в канцелярии завода распечатали пакет.

Главный инженер заменил оперативку производственным совещанием. С обязательным присутствием технологов, снабженцев и мастеров, включая персонал котельной. Рисунки на тонкой рисовой бумаге произвели впечатление. Их осторожно передавали по рядам у стола и вдоль стены. Запнулись на текстовой части. Как не всматривались, не увидели ни одной цифры градусов, минут, часов и миллиметров с сантиметрами… Одни слова, слова, слова.

Попытались вчитаться – глаза на лоб полезли. Но вскоре морщины сползли со лба ко рту. Раздался смешок, переросший в хохот. Согласно китайским техническим условиям эмаль требовалось «весьма осторожно вылить из банки, сильно перемешать с растворителем, обмазать деталь тонким слоем, долго держать на большом огне и самую чуточку – на малом, вечером поставить на просушку, утром убедиться, что эмаль высохла…».

Главный инженер осадил не в меру развеселившихся итээровцев:

– Успокоились? Будем считать, что мы с вами немного недопоняли и недовникли. По причине невозможности оценить достижения многовековой китайской цивилизации. Безнадёжно отставшей.

Спустя почти тридцать лет, на излёте Перестройки, довелось стать свидетелем дружного смеха другой интеллигентной публики. В адрес всё тех же китайцев. Демократически избранный директор завода микроавтобусов «РАФ» Боссарт в рижской телестудии встречался с журналистами. Местные акулы пера с умным видом задавали банальные вопросы, директор тактично втолковывал азбучные истины. В зале я – единственный зритель – от скуки считал софиты над головой. Насчитал сорок девять. Смех местных коллег по профессии заставил обернуться на сцену. Интервьюеры чуть со стульев не попадали, оглашая студию лошадиным, не побоюсь этого сравнения, ржанием.

Так журналистская братия отреагировала на информацию о переговорах с американским гигантом «Дженерал Моторс» на предмет инвестиций в «РАФик». С целью доведения латышской продукции до мировых стандартов. «Надо торопиться, – убеждал директор, – иначе настырный Китай уведёт из-под носа богатого и технически подкованного инвестора». Ссылка на Китай как возможного конкурента европейской Латвии и породила столь бурную смеховую реакцию.

… Минуло ещё три десятилетия. С карты киевского Подола давно исчез завод эмалированной посуды. На его площадях разместился супермаркет «Фуршет». Прилавки магазинов Украины завалены сверкающей утварью, в основном произведённой в Поднебесной. И «РАФик» больше не угрожает трёхэтажному городу Елгаве превратиться в четырёх-пятиэтажный. Закрылся завод. Латвия не выпускает микроавтобусы. Завозит. Не трудно догадаться, из какой страны.

ИЗЛИШЕСТВА

Мало кто помнит, что на борьбу с излишествами в строительстве Никиту Сергеевича Хрущёва подвúг киевский Крещатик. Вернее, его левая сторона, до войны именуемая Гапкин-штрассе. Много позднее вычитал, что точно такое же название носила половина одесской Дерибасовской. А вторая и заглавная – как в Киеве – Фрайер-стрит.

В конце пятидесятых левая сторона Крещатика полностью поднялась из руин. Дома сверкали керамическими изразцами, снизу – гранитными блоками. Только мрамора не хватало. Но и он не заставил себя ждать спустя два-три десятка лет. Поначалу мемориальные доски в Киеве были сплошь однотипные, из белого мрамора с выбитым золотом текстом.

В новых домах получали квартиры заслуженные люди, вполне достойные. Например, лауреат Сталинской премии писатель Виктор Платонович Некрасов. Ему отвели жилые метры в восстановленном Пассаже. Оба здания и несколько вокруг, включая ул. Карла Маркса (ныне Городецкого), строили пленные немцы. Числились подсобниками, заменяли собой малую механизацию.

Богатство отделки возмутило главу государства. Двумя-тремя годами позднее на художественной выставке в Московском манеже Никита Сергеевич вышел из себя, когда попытался подсчитать, сколько полезных народу кранов запорной арматуры можно бы изготовить из бронзы, которую пустили на свои формалистические изыски скульпторы типа Эрнста Неизвестного. А уж сопоставить стоимость изразцов из гранита с кирпичными и железобетонными стенами пятиэтажек (тогда ещё их называли хрушёвками, клеймо «хрущёбы» приклеилось спустя годы, когда жилищный голод кое-как удовлетворили) было куда проще. Вопиющее расточительство и вредительство!

Основополагающую речь об излишествах в строительстве Никита Сергеевич произнёс вдали от Киева, на очередном Пленуме ЦК. Но волны дошли до столицы Украины быстрее, чем поезд № 1, преодолевавший расстояние от Москвы в 800 км, ровно за двенадцать часов.

На ту беду готовилась к сдаче первая киевская высотка. В неё как бы упирается сбегающая с горы ул. Богдана Хмельницкого (тогда – Ленина, в начале века – Фундуклеевская). Дом этот вместе с другими новостройками Крещатика понравился нам ещё в макете, в музее, куда мы ходили, смотрели и завидовали своему будущему. Кстати сказать, здание на правой стороне, венчаемое со стороны бывшей Думской площади Главпочтамтом, а со стороны Прорезной – Министерством культуры, выглядело на макете куда наряднее.

Означенную высотку венчал хрустальный купол с титановым шпилем, увенчанным звездой. Засели в памяти слова экскурсовода о специальном заказе на шпиль чуть ли не в Чехословакии. Хрусталь был призван радовать переливами солнечного света днём и яркой подсветкой изнутри по ночам.

Конструкцию успели доставить на крышу и приступили к монтажу. То есть львиная доля средств на небывалую красоту потрачена. Но тут из Москвы докатился гневный окрик по случаю транжирования народных средств. Не знаю, что думали при этом власти города и те, кто ими командовал. Видимо, они в страшном сне боялись себе представить реакцию «нашего дорогого Никиты Сергеевича», когда он в очередной приезд захочет прокатиться по Крещатику.

В ту же ночь площадка – самая верхотура высотки – запылала синим пламенем электросварки. Металл порезали, хрусталь, не глядя, побросали в мешки. На огромную плешь водрузили, как кол, звезду на тонкой подставке. Она до сих пор стоит.

НЕПОДХОДЯЩЕЕ ОТЧЕСТВО

ГПИ-5 – Государственный проектный институт – считался мозговым центром лёгкой промышленности. К оборонке не подходил никаким боком. Являлся чуть ли не единственным учреждением Киева, куда на работу брали евреев. Большинство инженеров, техников и копировальщиц – люди «не коренной национальности». Должностей директора, главного инженера, начальника отдела кадров, а также секретарей партийной, профсоюзной и комсомольской организаций сия либерализация не касалась. Своеобразный юмор ситуации в том, что ГПИ располагался в корпусе Киево-Печерской лавры, сразу у центрального входа. Настырные богомольцы, прорывающиеся в этот законсервированный очаг христианства всея Руси, очень удивлялись обилию на территории представителей явно иудейской религии.

С благодарностью вспоминаю все пять лет работы в стенах этого института. В чём-то они мне заменили годы очной учёбы в высшем учебном заведении. Обедни не портила необходимость по весне работать на плодоовощных базах, а по осени – на уборке овощей. Все тогда так жили. Зато в институте коллективно отмечали красные дни календаря и комсомольские свадьбы. Там я и танцевать научился, хотя вальс на раз-два-три так и не одолел.

Среди взрослой половины коллектива выделялись два друга – то ли гипы (гл. инженеры проектов), то ли начальники отделов. В коридорах, в курилке они – Гарбер и Штейнгард – были неразлучны. Коллеги опасались попасть к друзьям на язык, дабы смех, вызванный их едкими замечаниями, не превратился от повторения в посмешище. Особенно опасались Зиновия Моисеевича Штейнгардта, человека с неуёмной растительностью на лице. Перед очередным коллективным праздником он сбегал на полчаса в парикмахерскую, дабы выглядеть перед дамами чуток моложе.

Об этом Зиновии Моисеевиче и речь. Вскоре после того, как покинул стены института и любимого электроотдела, я заглянул к бывшим сослуживцам в новое здание у Печерского моста, перекинутого через проспект Дружбы народов. Чуть ли не на самую окраину Печерского района, далее – лишь кагаты и прочие овощехранилища. И ботанический сад Академии наук. Неприметная, стандартная коробка, подобная десяткам зданий других проектных организаций. Всеукраинское признание новое здание ГПИ-5 ждало впереди. В начале девяностых. Когда проектный институт потеснился и одолжил этаж-другой посольству государства Израиль. Но о такой перспективе института никто тогда не мечтал. В тот памятный день все пять этажей института оказались под угрозой. Их сотрясал хохот, направленный своим остриём в Зиновия Моисеевича Штейнгардта. Пардон, в Сергея Михайловича – при той же фамилии и прочих анкетных данных.

У Зиновия Моисеевича, пардон, у Сергея Михайловича, была дочь. Она решила связать свою судьбу не с кем-нибудь, а с человеком, отмеченным благоволением идеологов страны, с кандидатом в члены Союза писателей Вадимом Шкодой. Буквально накануне я убедился в полной некомпетенции сего типа, возглавлявшего отдел культуры «Комсомольского знамени». Потому позволил себе подлить масла в огонь на предмет литературных способностей жениха. В глаза будущему тестю поэта. Зиновий Моисеевич ухом не повёл, не сослался на авторитет поэта Иосифа Уткина, утверждавшего устами героя знаменитой поэмы, что: «У каждого еврея должны дочери быть, и каждому еврею надо скорее дочерей сбыть». Даже если ради такого события придётся сменить отчество дочери, дабы она избавилась от намёка на «не то происхождение».

Третий десяток лет посольство Израиля в Украине мирно делит рабочие площади с проектным институтом лёгкой промышленности. Насколько знаю, многие сотрудники ГПИ-5 воспользовались дружественным окном и сиганули сквозь него в Израиль и другие страны. Иных моих сверстников не встретишь в Киеве по причинам возраста и болезней. Так что вспоминать о злоключениях инженера Штейнгардта некому.

Случайно узнал, что дочь инженера Штейнгардта самостоятельно разобралась в достоинствах поэта Шкоды задолго до появления на горизонте посольства Израиля. Дала претенденту в отцы возможного «метиса» от ворот поворот. Слово, которое взял в кавычки, в начале восьмидесятых годов имело весьма негативную окраску. Идеологический отдел Киевского цека, возглавляемый будущим президентом Украины Кравчуком, на полном серьёзе озаботился легкомысленностью министров и прочих ответственных работников. Соответствующие органы выяснили, что многие из них женаты на еврейках. В списке – до сотни фамилий…

ИСТОРИОГРАФ КИЕВСКИХ УЛИЦ

Пётр Александрович Филимонов, корреспондент газеты «Известия» на пенсии, до войны и в войну выпускавший арсенальскую многотиражку, не успокоился, пока не увидел собственными глазами запись в протоколе: «За оскорбительные высказывания в адрес второго секретаря парткома от работы в «Арсенальце» Махлина устранить».

– Ничего, – сказал Пётр Александрович, – журналиста шрамы украшают. А давать собой командовать разным случайным начальникам – последнее дело. Раз уступишь, второй, и ты уже не газетчик, а половой из дореволюционного трактира с вытатуированной на лбу фразой «Чего изволите?».

Гордость, однако, на хлеб не намажешь. Да и хлеб за что-то надо покупать. Еле-еле устроился постоянным внештатником в республиканскую газету «Комсомольское знамя». Без зарплаты, на гонораре. В отделе спорта, где материалы только давай, быть внештатником ещё туда-сюда, но в отделе рабочей молодёжи… Петр Александрович меня подбадривал. Ничего, мол, придумаем такую штуку, такую полосу запузырим, сами попросят тебя в штат перейти.

Порешили рассказать о Киеве глазами таксиста и послереволюционного, а лучше дореволюционного, извозчика. Извозчик быстро нашёлся, на Андреевском спуске. Жил в одном из двух домов сразу за зданием, где теперь размещается музей Булгакова. Перед революцией там квартировали публичные дома, по специальному проекту построенные. До сих пор перед глазами, а заходил туда свыше полувека тому назад, длинный извилистый коридор, уставленный газовыми плитами и детьми на горшках. По обеим сторонам – двери в комнаты-номера. В каждой жило по семье.

Известинец подсказал мне телефон любителя киевской старины, некоего Лившица. Отставной служащий лесной промышленности жил рядом с Владимирским собором. Квартира уставлена книгами. Чуть ли не целая полка – путеводители по Киеву в красных обложках. Такие регулярно издавались до революции. Хозяин этих сокровищ показал мне толстую машинописную стопку – историю названий улиц Киева. Из неё я узнал, что в конце улицы, где родилась моя мама и я, – Волошской – располагалось капище языческого бога скотоводов Волоса. Улица вилась вдоль полноводной речки Почайны, по ней многие века в город загоняли скот. Во времена владычества литовцев и поляков улица называлась Быдлогонной.

Но мне нужно заинтересовать редактора газеты чем-то позаковыристей. Он же не родился и не вырос в Киеве, у него названия дальних улочек не пробудят никаких ассоциаций. Хозяин книжных сокровищ, седовласый пенсионер, меня понял и надиктовал улицы, впитавшие в себя имена бывших рек, ручьёв и родников. Не только Почайна по городу протекала, а целая стая Лыбедских. Даже улица Речная – чуть ли не в центре города – ни что иное, как напоминание о говорливом и своенравном ручье Скоморох – притоке Лыбеди. Его рядом с площадью Победы можно наблюдать во дворе дома. А ещё Хрещатицкий ручей, Болсуновские родники…

ФИО человека, поделившегося со мной сведениями из неопубликованной книги, дежурный по номеру вычеркнул. Смалодушничал я, не отстоял фамилию щедрого информатора. Постарался забыть и выбросить из памяти досадный эпизод. Ещё хорошо, что не заставили меня произвести над материалом такую экзекуцию собственноручно.

Полоса сыграла свою роль. Меня приняли в штат «Комсомольского знамени». А пойти к Лившицу и показать газету не смог. Стыдно было.

Долго следил за литературой по Киеву, но так и не попалась мне книга Лившица. Теперь, когда монографии о родном городе повсходили, как грибы после дождя, нет-нет, да и мелькнёт мысль: а не воспользовались ли молодые да энергичные трудами старого киевоведа?

Много раз пожалел, что больше не пришёл в тот дом. Хотя бы с повинной. Думаю, и даже уверен, меня бы поняли. Не прогнали. Как-то признался в содеянном литературоведу, Мирону Семёновичу Петровскому. Он огорошил:

– А ты знаешь, твой информатор, по всей видимости – родной брат одного из зачинателей русского футуризма, поэта Бенедикта Лившица.

ЛЕНИНСКИЙ УРОК

Олег Сытник, редактор «Молоді України», пошёл на повышение. Его заместитель измаялся: назначат – не назначат? Сочувствие проявили редактор «Комсомольского знамени» Анатолий Мельниченко и ответственный секретарь Евгений Северинов. Зазвали к себе, налили рюмку, успокоили. Посоветовали:

– Довольно дрейфить, прояви себя! Такой случай может больше не представиться.

– Как это – прояви? Куда уж больше!

– Почин придумай! Предложи на комсомольских собраниях проводить Ленинские уроки. Маяковский себя под Лениным чистил. А его завет до сих пор никто не бросил в массы. Подхвати цитату! Оружие без практики ржавеет. Ленинский урок – в жилу название, молодёжи лучшего не надо…

Взрывы хохота, раздавшиеся вдогонку, заместитель не расслышал. Он почти бежал по коридору. Проглотил наживку. Мозги набрали обороты, спешил зафиксировать идею на бумаге.

– Ну, ему и всыпят в ЦК за дурацкую инициативу, – потирали руки весёлые провокаторы. – Без того комсомольские организации стонут от собраний-заседаний. Интересно посмотреть на рожу претендента по выходе из приёмной КЦ – Киевского ЦК.

Осечка вышла. Предложение заместителя редактора республиканской газеты одобрили не только в Киеве, но и в Москве. Вскоре все молодёжные газеты Союза получили директиву развернуть почин и регулярно освещать на страницах. Лет двадцать, до самой Перестройки, секретари комсомольских организаций отчитывались за Ленинские уроки.

А заместитель так и не пересел в вожделенное кресло. Ему подыскали менее заметную должность. Должно быть, столь инициативный малый не слишком устраивал директивные органы.

СЕДЬМАЯ БУКВА

«Обозначено в меню, а в натуре нету» – эти строки из поэмы Твардовского «Тёркин на том свете» – вполне можно поставить эпиграфом к рассказу о букве «Ё». Сверялся с Толковым словарём Даля, Толковым академическим четырёхтомником, с орфографическими словарями. Шестая буква алфавита – «Е» – на месте, за ней сразу идёт восьмая буква – «Ж». Седьмая – «Ё» – лишена самостоятельности, скромно арендует площади у своей родственницы без точек над головой.

Проверял себя по словарям, выпущенным в свет на рубеже восьмидесятых годов прошлого столетия. Именно в те времена вспыхивали дискуссии по поводу вопиющей дискриминации буквы «Ё». Ревнители языка в ранге академиков, профессоров и доцентов не жалели красок. Доказывали, как важна обиженная буква для понимания смысла написанного и произнесённого. Иначе, мол, глазом не успеем моргнуть, как докатимся до тех языков, на которых пишется одно, произносится другое, понимается третье…

После каждого всплеска дебатов гонимая буква появлялась в школьных учебниках да в изданиях для детей. И только. Пыталась надавить личным примером зачинательница дискуссий – «Литературная газета», но вскоре выдыхалась, и буква-великомученица снова исчезла с её страниц. Даже в статьях, написанных в защиту «Ё».

А чего было копья ломать? Ларчик просто открывался. Без малого сто лет отечественная полиграфия держалась на строкоотливной машине – линотипе. Аппарате, что пришёл на смену ручному набору Гуттенберга и первопечатника Фёдорова. Производительность линотипа достигала 150, даже 700 знаков в минуту.

Строкоотливные машины пришли к нам из Германии. Разработаны они были для латинского шрифта. В латинице букв меньше, чем в кириллице, это любой второклассник подтвердит. А каждая лишняя буква утяжеляет и усложняет механизм, требуя дополнительной дорожки для матрицы. Отечественные умельцы постарались уменьшить клавиатуру за счёт мало употребляемых знаков. Их вынесли на каретку сбоку. Матрицу надо было рукой вставлять в строку. А кому охота на сдельщине спотыкаться и терять ритм из-за буквы?

Знатоки языка тянули в одну сторону. Линотипистам и линотиписткам бюджет собственных семей оказывался ближе. Дискуссии тихо сходили на нет. О чём думали инженеры-полиграфисты – не знаю. Но гонимая буква так и не появилась на клавиатуре самых популярных в СССР линотипах последней марки под названием «Россия».

Интересно, что на клавиатуре компьютеров «Ё» имеется. А в набранных текстах всё равно отсутствует. Где, к примеру, местоимение «все», а где наречие «всё» – читателям остаётся самостоятельно догадываться. Как и о многом другом. И думать при этом: «Неужто инвалида, хромающего на седьмую букву, кто-то назвал великим и могучим? Не иначе, как неграмотный чудак!».

НА ВКУС И ЦВЕТ

До войны стихотворец и песнеписец Лев Ошанин какое-то время работал в Хибиногорске. Так поначалу назывался Кировск. Каждый приезд московского гостя в Хибины по линии «Общества по распространению» горком партии брал под свой контроль. Строго следил, чтобы залы заполнили почитатели таланта.

На сей раз Ошанин гастролировал вместе с новой женой и юной дочерью. Публика, высчитав разницу в возрасте, осталась довольна возможностями поэта. О своих заслугах перед изящной словесностью гость сам напомнил. Рассказал, что правильное ударение в слове «молодёжь» он подарил стране, написав слова «Гимна демократической молодёжи»: «Эту песню запевает молодёжь, молодёжь // Эту песню не задушишь, не убьёшь».

Сюрприз ждал поэта в маленьком городке на границе с Финляндией. В первые ряды поклонниц пробилась дама с охапкой разноцветных сборников и шпарила наизусть юношескую поэму столичного гостя. Лев Иванович протёр толстые очки, смахнул слезу. А время торопило. У дверей Дома культуры урчала горкомовская «Волга». Ехать километров двести пятьдесят, оттепель вот-вот провалит дорогу.

Поэт отвёл корреспондента местной газеты в сторону и дружески порекомендовал:

– В отчёте о встрече не забудьте процитировать строки из моей давней поэмы. Возьмите у женщины книгу. А если захотите написать для центральной газеты – вот вам мой домашний адрес…

РЕДКИЙ СЛУЧАЙ ФАМИЛЬЯРНОСТИ

На стихах Агнии Львовны Барто выросло не одно поколение советских детей. Правда, ей больше удавались девчонки, но и мальчишки получались очень даже рельефными:

«До чего же я старался,
Я с девчонками не дрался…».

Во время войны, по чёрной тарелке радиоточки, услышал и запомнил такие стихи:

За окном темно от сырости,
Тучи спрятали Луну,
Хорошо бы завтра вырасти
И поехать на войну…

Этого стихотворения я так и не встретил в сборниках. Возможно, они показались автору проходными. Однако полновесные рифмы выдают руку Барто.

Много лет спустя, когда мой сын вырос из детских книг, случайно узнал, что фамилия Барто скрывает не одного, а двух авторов. Самые знаменитые стихи муж и жена Барто написали вместе. Про ту же Таню, которая громко плачет.

Однако пути соавторов вскоре разошлись. Семейная жизнь – тоже. Произошёл, может быть, единственный случай в нашей бывшей большой стране, когда жена выселила мужа из… Нет, не из квартиры, из города или из профессии и работы. Выселила мужа из его фамилии, которую оставила себе и почти до конца жизни единолично пользовалась. Впервые эту историю я услышал от Владимира Орлова, хорошего поэта, писавшего для детей.

Мне неизвестно, какие аргументы использовала Агния Львовна, но лишь в конце семидесятых годов прошлого века Павел Николаевич Барто издал под своим именем и фамилией книгу стихотворений «Птичий хоровод». Ах, какие портреты пернатых! Они достойны того, чтобы звучать не только на уроках ботаники. Многие из стихотворений к моменту выхода в свет книги стали песнями, их и взрослые поют:

Высоко летят под облаками
И курлычут журавли над нами.
Вдаль скользя по ветру лёгкой тенью,
Тают птицы в синеве осенней…
В путь не ближний провожать их выйдем…

Наверное, случись что-то подобное в наши дни, нашлось бы немало энергичных людей, считающих себя тележурналистами, чтобы втащить в экран обоих бывших супругов и всласть покопаться в их белье. К счастью, эта история осталась за завесой личной тайны.

И всё-таки, согласитесь, это же надо было суметь: выселить человека из его фамилии!

СУПРУГА ПУШКИНА

Не скажу, что Галина Чистякова, техник центрального конструкторского бюро, блистала в литературной студии завода «Арсенал». Но что-то такое в её стихах о голодном военном детстве присутствовало. Вскоре она уехала в родную Москву и пропала из виду. Доходили слухи, что в Литинститут поступила и закончила, Окуджаве на концертах аккомпанировала и подпевала, сборник выпустила, в Союз писателей приняли. Но стихи не попадались.

Безжалостный пародист Иванов вынес в эпиграф строки Чистяковой и жестоко потоптался на них. А мне Галкины строки понравились. Искренние и естественные, как вдох и выдох. Привожу по памяти:

Невозможно не заметить
Вам моих блестящих глаз,
У меня – медовый месяц,
И уже не в первый раз…

Длинный междугородный звонок. Саша Тимофеев, редактор Мурманского книжного издательства, спрашивает, могу ли организовать в Ковдоре выступление московских поэтов Чистяковой и Пушкина?

Литераторы частенько ездили по провинциям, прирабатывали к гонорарам. Обрадовался Галке. Лет двадцать не виделись. Её муж, Вячеслав Пушкин, не портил обедни, в смысле обедов и ужинов. Когда выпьет – вообще душа парень. Обеспечил на двоих около десятка выступлений, даже к погранцам свозил. Такая отметка в командировке особенно ценилась у культуртрегерского начальства.

Выросла Галка, добротные, запоминающиеся стихи пишет. Чувство юмора прорезалось. Зрители на «ура» воспринимали её коллекцию детских высказываний. А Вячеслав Пушкин, даром, что автор нескольких сборников, стихами не запомнился. Такие полотна при определённой усидчивости можно писать километрами.

Моей знакомой перевалило за сорок, она была счастлива в новом браке, замечала лишь достоинства спутника жизни. Таковые имелись, но, на мой взгляд, не на поприще поэзии. Много раз вынужденно прослушал его выступления и ни строчки не запомнил. От скуки набросал четыре строки:

– Галка, Пушкин, что ты, право,
– Ошалела, милая?
– У него есть имя: Слава!
Пушкин лишь фамилия.

Не удержался, подарил эпиграмму на память. Галка сделала вид, что не обиделась. Переменила тему разговора. Глаза светились, ей было хорошо.

ВЫСОКООПЛАЧИВАЕМЫЙ ЧЕЛОВЕК

Михаил Иванович Сикорский неотделим от славы города-музея Переяслава-Хмельницкого. Большинство из тридцати (или уже более?) музеев этого райцентра Киевской области он насытил экспонатами. А лет сорок тому назад имя этого человека ещё мало что кому говорило.

Михаил Иванович свёз сотни экспонатов, не только из Переяслава. Он сберёг даже конструкции первого пешеходного моста над Петровской аллеей, в Киеве, построенного по проекту Е. О. Патона. Балки проржавели, их решено было заменить новыми. Сикорский перевёз мост в Переяслав, не дал разрезать, как мрачно в таких случаях шутят моряки, «на иголки».

Если я напишу, что М. И. Сикорского никогда не обвиняли в тяжких прегрешениях – в нецелевом расходовании государственных, или, как теперь выражаются, бюджетных средств – мне не поверят. И правильно сделают. Своими глазами читал донос на Михаила Ивановича и своими ушами слышал поклёпы в его адрес. Участвовал в разборе жалобы (так это тогда называлось) на действия директора музея Сикорского.

Некий бдительный гражданин поставил в известность кого следует, а те переправили письмо со строгой сопроводиловкой – разобраться! – в «Киевскую правду».

Название этого органа обкома партии и облисполкома было хорошо известно многим киевлянам. В областной газете было комфортнее разводиться. Хотя к моменту моей командировки это достоинство мало кого интересовало. Сообщение в прессе о разводе (своего рода налог государства) перестало быть обязательным.

Кроме журналиста, проверять донос поручили двум ответственным сотрудницам Киевского исторического музея. Переяслав считался его филиалом. Или это я настоял на консультациях специалистов. Уже не припомню.

Разговаривать втроём с автором доноса было легче. Признаюсь, любители справедливости, пишущие в газету, не казались мне правдоискателями. Особенно, если клеймили бывших жён и мужей. Порядочные люди не выносят интимные подробности на всеобщее обозрение.

Михаил Иванович обрадовался возможности рассказать коллегам, что в такой-то деревне нашёл чудом сохранившуюся мельницу и что договорился о её перевозке. А что касается «нецелевого расходования средств», у меня до сих пор в голове фраза директора музея:

– Я высокооплачиваемый человек, у меня зарплата – 150 рублей в месяц. Я не могу позволить выписывать себе командировочные деньги…

Современным читателям придётся пояснить. 150 рублей – это «грязные», без вычетов, без подоходного налога в 13 процентов плюс разные членские взносы. Командировочные выдавались из расчёта 2 рубля 60 копеек в сутки, день приезда и отъезда считался одним днём. То есть речь о десяти рублях за рабочую неделю командировки. Но рубль к рублю … При минимальных средствах в провинциальном музее это считай, минус экспонат, а то и несколько.

Далеко не всегда энтузиасту из Переяслава раритеты дарили, а если и дарили, как упомянутый первый мост Патона, то конструкцию требовалось разобрать, перевезти, привести в божеский вид, установить, побеспокоиться о крыше и такое прочее.

По дороге в Киев мои спутницы рассказывали, что не первый раз выезжают выручать Михаила Ивановича. Почему-то в маленьком районном центре, для которого Сикорский уже к тому времени многое сделал, не иссякают ряды желающих вывести его «на чистую воду».

Разных встречал людей. А запомнились бессребреники вроде М. И. Сикорского. Говорил с ним час, ну два от силы. Больше никогда не видел. А вот кредо его: «Я высокооплачиваемый человек, я получаю 150 рублей и не имею права выписывать себе командировочные деньги…» – высвечивается в памяти. И становится светлее на душе.

«РЕДАКТОР ВЖЕ ДИВИВСЯ»

Мой приятель, ответственный секретарь мурманской «Полярной правды» Николай Бакшевников, вылетел со своего места и стал заместителем самого себя – выпускающим – из-за одной фразы, вскользь брошенной на редакционной летучке. Кто-то из ортодоксов обратил внимание на политический ляп. В день всесоюзного траура, когда на первой странице газеты стоял некролог по маршалу Устинову, кавалеру семи орденов Ленина, на третьей странице скалила зубы юмористическая подборка «Пятый угол». Не знаю, какая вожжа попала под хвост Николаю, но он огрызнулся:

– У них там, в Политбюро, пенсионер на пенсионере, на кладбище глядят, а мне каждый раз вёрстку ломай!

Ответственного можно понять. При горячем наборе любая незапланированная перевёрстка грозит ошибками в тексте, не говоря уже о срыве графика выпуска. График жёстко привязан к расписанию поездов. Малейший сбой, и свежий номер в города области не попадёт.

В общем, все сотрудники, сидящие как за столом, так и вдоль стен редакторского кабинета, понимали, что к чему – не первый год замужем. «Полярка» – так называли газету читатели – издавна славилась стабильностью коллектива. Однако, ушедшая в Москву анонимка вернулась с грозной визой. Редактору ничего не оставалось, как принять меры, о которых вы уже знаете.

Эта история припомнилась в Киеве, пока сидел в кабинете редактора журнала «Перець» Фёдора Юрьевича Макивчука.

Накануне умер Генеральный секретарь Андропов. Наш разговор прервал звонок из ЦК КПУ. На том конце провода обеспокоенный зам. зав. допытывался, как сатирический журнал отозвался на постигшее партию и народ горе. Редактор терпеливо объяснял, что соответственно отреагировал, что большой портрет в траурной рамке помещён на видном месте, что рядом нет никаких закорючек, вызывающих нежелательные ассоциации.

Звонивший настаивал, ссылался на обладателя авторитетного мнения и вновь повторял, что в ЦК желают лично удостовериться. Федор Юрьевич начал терять терпение:

– Дуже вас прошу передати Леонідові Макаровичу Кравчуку, що редактор вже дивився!

ГОРЯЧИЙ РЕЗЕРВ

Раз в пять лет редакторов районок и зав. отделами областных газет собирали в Высших партийных школах на месячные курсы переподготовки. Мурманская область, приписанная к Северо-Западу, входила в зону притяжения Ленинградской ВПШ. Вместе с прибалтийскими республиками. Эстонцы в тот раз привезли с собой оттиски рассыпанной книги Сергея Довлатова.

Курсы давали возможности пожить в большом городе, побывать в театрах, походить по музеям, по улицам. Делать открытия: символ революции – крейсер «Аврора» – пришвартован к берегу Невы в двух шагах от страшной тюрьмы «Кресты», у стен которой Анна Ахматова выстаивала с передачей сыну.

Не слышал, чтобы кто-нибудь отказался от возможности поучиться в ВПШ и на стационаре. Стипендия в размере средней зарплаты позволяла не скучать вдали от дома, да ещё семье помогать. Плюс диплом о втором высшем образовании, он почти гарантировал повышение по службе. Курсанты ВПШ искренне скандировали речёвку: «Спасибо партии родной за двухгодичный выходной».

…Нас, краткосрочников, контролировали строго. Но и мы не пацаны. Сбегали с лекций по очереди, расписывались в журнале за отсутствующих.

Мне досталось конспектировать выступление дородной блондинки из Смольного. Она делилась опытом партийного руководства творческой средой. Осветила жизнь Большого драматического театра, рассказала, как возглавляемый ею отдел проникся заботами артистов и главного режиссера. Проиллюстрировала достижения примером:

– Стржельчика мы уже приняли в ряды КПСС. А Товстоногов пока в горячем резерве…

Молодым читателям поясню: В. И. Стржельчик – ведущий актёр, Г. А. Товстоногов – главный режиссёр знаменитого Ленинградского БДТ (Большого драматического театра).

АВТОГРАФЫ МАКСИМИЛИАНА ВОЛОШИНА

На летний полевой сезон в Ковдор слетались стаи геологов и геологинь, большей частью –
москвичи. Из закрытого Института редких металлов. Размещались по общежитиям да по квартирам горожан, вывозивших бледных северных детей ближе к солнцу. По осени мать инженера опытной фабрики Виктории Новожиловой недосчитывалась многих редких книг в домашней библиотеке. Исчезли с концами прижизненные издания Сергея Есенина, отпечатанные в военных типографиях, подведомственных Троцкому. Когда мне довелось побывать в гостеприимном доме, раритетов на полках почти не осталось. Разве что томик Маяковского «Я – сам», 1915 года издания, с вклеенным под обложку некрологом из «Известий». Поминальный текст венчал любопытный пассаж. Дескать, нехорошо поступил Владимир Владимирович, самовольно покинув ряды строителей будущего. Но ничего, «ему на смену идут стройные ряды пролетарских поэтов».

Привёз в Киев неплохую коллекцию кольских самоцветов, многие из них – подарки Виктории Васильевны, её подруги и коллеги Татьяны Николаевны. Но лишь перед самым прощанием с Ковдором узнал трагическую историю этой гостеприимной семьи. К тому времени хозяйка похоронила мать, сама стала бабушкой.

Родители Новожиловой – коренные крымчане. Отец, Василий Васильевич, – русский, мать – гречанка. Отец преподавал математику в Симферопольском университете, мать работала в библиотеке. Давняя дружба, ещё со студенческих лет, связывала отца с Максимилианом Волошиным. О чём свидетельствуют автографы поэта, с посвящениями и без, его акварели.

В войну отца оставили в городе для связи с партизанами. По освобождении его наградили орденом. Вряд ли Василий Васильевич сообщал в центр, что некоторые свои задания совмещал с посещением Коктебеля. Пешком или на перекладных приносил продукты Марии Степановне, вдове своего друга.

Вскоре после освобождения Крыма Берия приступил к депортации татар. Заодно, что менее известно, и других «антисоветских элементов». Их определяли по пятой графе в паспорте – армян, греков, болгар, немцев. А также турецких, греческих, иранских подданных. Пришла оскорбительная повестка матери семилетней Виктории. Отец взял бумагу, надел награды и пошёл по инстанциям. Отстоял. Но через три года отца не стало.

Не успел холмик на кладбище обветриться, как о маме вспомнили. Дали несколько часов на сборы и выдворили за пределы области. Как ей удалось при этом вывезти часть домашней библиотеки и другие реликвии – остаётся только догадываться.

Вывезла. Дочь вырастила, дала образование. Правда, не университетское. В горном институте стипендия повыше и не так придирчиво родословной студентов интересовались. А что Вику направили работать на Кольский полуостров, на противоположный конец меридиана – думала. временно. Оказалось, на всю жизнь.

ШТАМПЫ И ШТАМПИКИ

В дореволюционном журнале «Сатирикон», осенённом талантом Аркадия Аверченко, много места отводилось защите языка от пошлости и штампов. Журнал из номера в номер вёл рубрику «Потёртые пятаки», посвящённую потерявшим изначальную свежесть фразам и потому ничего не выражавшим. Не заставляющим читателя остановиться и задуматься. Пролетающим мимо сознания, «как фанера над Парижем». Уж извините за современный аналог потёртых пятаков.

Считалось неприличным человеку, жаждущему «глаголом жечь сердца людей», употреблять выражения, наречённые «потёртыми пятаками». Свидетельствующими о низком уровне профессионализма и квалификации.

Выписал первые попавшиеся фразы из того сатириконовского списка. «Он прижался горячим лбом к холодному стеклу». «Волосы зашевелились на его голове». «Кровь стыла в жилах». «Солнце золотило верхушки деревьев». «Руки повисли, как плети». «Он побледнел, как стена». «Перед ним зияло дуло пистолета. В одну минуту перед ним пронеслась вся его жизнь…».

Самое забавное, если судить по нынешней печатной продукции (как глянцевой, так и голубовато-жёлтой), вся эта имитация изюма в булке «расходится, как горячие пирожки» – опять же потёртый пятак уже нашего времени.

В девяностых годах ХХ века в мои руки попал документ, возносивший безликие идиомы на пьедестал чуть ли не образцово-изящной словесности. Многостраничный комплект кубиков-фраз. Ими рекомендовалось насыщать – цитирую заголовок – «Материалы по подготовке документов». То есть болванка для написания докладов секретарей райкома, отчётов и прочих официальных бумаг. Указанный документ обнаружил в бумагах одного из киевских райкомов партии, перевезённых в каморку какой-то конторы да там и позабытый. За ненадобностью.

Даже беглого знакомства с рекомендуемыми текстами было достаточно, чтобы понять, почему передовые статьи «Правды» или «Призывы ЦК КПСС» к праздникам отскакивали от сознания читателя, как теннисные мячики от стенки.

Судите сами. При «отражении недостатков», следовало пользоваться такими словесными оборотами: «Далеко не всё делается…», «Оставлено без внимания…», «Не наведён должный порядок…», «Низкая эффективность…», «Медленно внедряют в практику…», «Затягивается разработка…», «Не сокращается количество…», «Не сделали соответствующих выводов…».

Для «отражения положительных сторон» – свои слова-наклейки: «Предпринятые меры…», «Дальнейшее развитие получили…», «Наметился качественный сдвиг…», «Сложилась новая эффективная форма…», «Всё это позволяет…», «В результате осуществления широкого комплекса мер…», «В ходе практического решения этой задачи…».

Кстати, о задачах, то бишь о планах на будущее. Им было отведено две с половиной страницы из семи. Вчитаемся. «Считать одной из первостепенных задач…», «Усилить внимание…», «Всемерно повышать…», «Обратить особое внимание…», «Усилить влияние… повысить уровень…», «Строже спрашивать…», «Одной из ключевых проблем считать…», «Ускорить подготовку и внести на рассмотрение…», «Этой цели должны быть подчинены…», «Опираясь на богатый опыт…».

Пробежали глазами? Не откладывайте в сторону. А сверьте со стенограммой пленарного заседания Верховной Рады, с речами кандидатов в президенты, с высказываниями большинства радетелей за благо народа… И сами решите, можно ли верить обещаниям в безликой упаковке из словесных штампов и штампиков?

ЗА СЕМЬЮ ПЕЧАТЯМИ

На поминках, – где ещё в нашем возрасте встречаемся? – разговорился с кадровым арсенальцем. С кем? Прежние сослуживцы в курсе этой истории, а для чужих ушей фамилии его и его жены ничего не скажут. Ежели кто настырный поинтересуется подробностями, жена хозяина за двери выставит. Достаточно настрадалась из-за своего происхождения и не считает нужным в изменившихся обстоятельствах стричь купоны. Продолжает считать, что не всё продается и покупается.

Пусть другие пожимают плечами. Я не буду.

Вернулся парень с войны. Четыре года на переднем крае, в разведке. Грудь в орденах, тело в шрамах. В отделе кадров «почтового ящика» – киевского завода «Арсенал» – обрадовались столь проверенному работнику. Допуск определили во все цеха, даже в те, в которые не каждого зам. директора завода пускали. Из соображений секретности.

Организаторские способности фронтовика пришлись ко двору, он быстро рос, стал мастером цеха. Дело молодое – влюбился. А жениться человеку, посвящённому в государственные секреты, не так просто. На дворе 1952 год – самый разгар последнего сталинского закручивания гаек.

Невеста ничего не скрывала. Рассказала, что она дочь «врага народа» и внучатая племянница «сомнительного учёного» – первого президента независимой Украины – Грушевского. Парень понимал, фронтовой опыт подсказывал, что ярлыки органов – явная глупость и чепуха, но поневоле задумался. Не о себе. О девушке. Как бы ей из-за него чего-нибудь не влепили. Но стоял на своём, торопил день свадьбы.

Вызвали в отдел кадров, поинтересовались продвижением срочного изделия. Как бы ненароком перешли на личную жизнь и на порочащие связи. Бывший разведчик не сдержался, поделился запасами слов, выручавшими на войне. Опешили граждане начальники. Или у них голова другим была занята – космополитов выслеживали? С миром отпустили:

– Отец девушки – враг народа, получил по заслугам. Но товарищ Сталин учит, что дочь за отца не отвечает. Однако будь, парень, начеку…

Было на что посмотреть молодожёну в квартире на Паньковской. Поразило обилие книг. Застеклённые шкафы упирались темечком в потолок. Много шкафов. В комнатах, в коридорах. Но раскрыть, пощупать тиснённые фолианты не представлялось возможным. Полки обклеены бумажками с печатью и неразборчивой подписью. Это безымянные чекисты оставили автографы, когда уводили на заклание племянника великого учёного, тоже не постороннего науке человека. В 1937 году.

Книги простояли под домашним арестом четыре года до войны, потом более двух лет оккупации, потом ещё девять лет. Не отодрал бумажки на шкафах и молодой зять. То есть, конечно, попытался, но жена и тёща грудью встали. Попросили никуда не обращаться за разрешением. Забыли о них и забыли, не надо напоминать.

ПОЧЕРК ЧИЧИБАБИНА

На литстудии при издательстве «Молодь» впервые услышал о поэте из Харькова, Борисе Чичибабине. Не со сцены, а в задних рядах. Врезались в память «Красные помидоры». Щемящие, как предгрозовой кровавый закат.

С началом Перестройки стихи Чичибабина появились в толстых журналах, стали выходить его сборники. Обрадовало сообщение о присуждении поэту Государственной премии. Последней перед распадом СССР. Но и запоздалое признание не прошло Чичибабину даром. Довелось в одной из киевских газет прочесть злобную гадость, брошенную на гроб поэта-лауреата. Сфабриковал её деятель из числа активистов давней литстудии. Тоже поэт. Его стихи регулярно выходили в республиканских издательствах. Но ни разу не попадались мне переписанными от руки.

… Борис Алексеевич Чичибабин вместе с женой Лилией Семёновной остановился в доме у Юрия Вадимовича Шанина. Я напросился в гости, уж очень хотелось взять у поэта подборку стихотворений для газеты, которую редактировал. Никогда прежде не встречал столь органичного слияния стихов и авторского исполнения. Как на слух, так и на бумаге. Почерк у поэта такой же ясный и понятный, как его стихи.

Почерк спас Бориса Алексеевича в лагере, куда вскоре после войны поэта посадили за вольномыслие. Повезло, назначили счетоводом. Профессия, освоенная за колючей проволокой, кормила Бориса Чичибабина в годы, когда его исключили из Союза писателей «за неуплату членских взносов». Совесть не позволяла смиряться и не замечать царивших в жизни и в литературе порядков. Тюремный опыт подсказал форму протеста. Любопытно, чуть ли не день в день, когда Бориса Алексеевича выгнали из СП, автор упомянутой грязной заметки «о поэте-лауреате» был принят в Союз. Тогдашние порядки в стране его вполне устраивали. Теперь он говорит совсем другое.

Послушать Чичибабина собралось много народу. Люди прибывали и прибывали. А поэт сидел на кухне и выводил своим каллиграфическим почерком строку за строкой. Пообещал газете дать свежую подборку и не встал из-за стола, пока не поставил точку.

В своё оправдание скажу, что стихи на газетной полосе удалось воспроизвести в «авторском исполнении». Компьютерная техника позволила сканировать рукопись. Тот номер «Частного дела» со стихами Бориса Алексеевича Чичибабина разошёлся в киосках без остатка.

НУВОРИШИ

Распад Союза перекрыл каналы украинскому импорту, в том числе книгам Феликса Кривина. Подозреваю, что недвусмысленные намеки сатирика властям новых независимых государств настроения не поднимали.

На некоторое время удалось организовать в газете, которую редактировал, прибежище украинским авторам знаменитой 16-й страницы «Литературки». Феликс Кривин из Ужгорода, Владимир Орлов из Симферополя подняли планку издания. Пиршество продолжалось недолго. Хозяин газеты преследовал совсем другие цели и без предупреждения прикрыл лавочку.

Столько добра в редакционном портфеле осталось! Не пропадать же. Сунулся с предложением к удачливому шефу широко рекламируемого издания. Неделю ждал решения, другую. Наконец меня допустили в кабинет, увешанный с пола до потолка фотографиями хозяина в окружении разнокалиберных знаменитостей. Главный редактор, господин Швец, спрыгнул с кресла, ткнул себя кулачком в грудь, изрёк:

– Кто теперь знает Кривина? Я знаю! Возможно – вы. Вот если бы он написал о подпольном публичном доме в Закарпатье, тогда да. А так – не наш автор, печатать не будем.

Пошёл в еженедельник, считавшийся респектабельным, в «Зеркало недели». Там даже обзавелись заведующим отделом юмора. Зав. отделом взял подборку, обещал, что она пойдёт в ближайшем номере. Обманул. Через месяц-полтора зажал зава в углу и потребовал ответа: да или нет?

Он и признался:

– Готовлю большую подачу своих карикатур, вот и придерживаю Кривина, чтобы у рисунков был хороший фон.

Прошли годы. Новые книги Феликса Кривина можно купить в Киеве на Петровке. Их издают за границей, Украина экспортирует. Спрос растёт. Хотя Феликс Давидович продолжает гнуть свою линию – так и не научился писать репортажи из публичного дома.

НЕХОРОШЕЕ ЧИСЛО

Поэта Владимира Орлова в силу его незаконченного среднего образования не приглашали преподавать стилистику русского языка в пединституты и университеты. А жаль. Студенты с первых же лекций уяснили бы, что есть кое-что более тонкое и неприятное, чем плавающее ударение в слове «передохнуть».

В разговоре с Володей всегда надо было держать ухо востро.

Стоило на его вопрос «Как дела?» ответить:

– Ничего себе!

Как тут же нарывался на встречное недоумение:

– Как это – себе, и вообще ничего? Ты так долго не протянешь…

По телефону поделился.

– Ничего нового, разве что усы запустил.

Мгновенное уточнение:

– Куда? Куда запустил? – Спрашиваю.

Долго меня преследовала строка, достойная стать началом фельетона: «Апостолы, столпы моей системы…». Дальше, как заколдобило. Поделился с Володей. Неожиданно он помрачнел. Чтобы меня не обидеть, сдержался:

– Знаешь, в жизни есть вещи, в которые не следует походя тыкать своим остроумием. Первым в списке стоит Бог. Или, если хочешь, мировой разум, что скрывается за этими тремя буквами…

Однажды Орлов, коренной крымчанин (кажется, даже, крымчак, хотя я смутно представляю разницу между этими двумя понятиями), всё же вышел из себя. Возмутила его информация о проделках украшателей Киева. Тут необходима пауза для небольшого исторического экскурса.

Столице Украины всю дорогу не шибко везло с градоначальниками. С теми, кто руководили Киевом в конце ХХ века и в первых десятилетиях ХХI – вообще провал. Ни один из них не родился в «матери городов русских», с детства не проникся днепровским воздухом и очарованием днепровских Склонов, не впитал с молоком матери старинные названия соборов и улиц. Что не помешало настойчивому радению об улучшении облика древнего города. Ударными темпами стали возводиться бетонные новоделы на месте разрушенных в тридцатые годы храмов, ваяться скульптуры из белого итальянского мрамора взамен изготовленных из бетона и т. д. и т. п. У входа в главпочтамт возникла стела над россыпью названий областных центров. Рядом с именами городов – расстояние в км от Киева.

Гляжу – что такое? Симферополь, оказывается, отстоит от столицы ровно на 666 км. Сатанинское число… Не успел досказать Володе, как из трубки полилась очередь нелицеприятных слов. Как-будто это я, а не украшатели моего родного города, всобачили потустороннюю цифру. Меня Володя не слышал, продолжал накаляться. Сатанинское число, да ещё отлитое в металле! Это не чёрная кошка, пробежавшая между Киевом и Крымом. Это знак, что быть беде и что беду накликают неумные дяди из Киева…

Лет двадцать, как Владимира Натановича нет в живых. Его книги продолжают выходить. В Симферополе, в Москве. Горькие предчувствия не обманули поэта. Число 666 проявило свой сатанинский подтекст.

В августе 2015 года подошёл к Главному почтамту, убедился, что стела на месте, названия областных центров – тоже. И указания расстояния до них. Но до Симферополя, оказывается, уже 667 км…

Видимо, киевское начальство спохватилось и перепроверило километры другой рулеткой. Но поздно. Сатанинское число успело сработать на полную катушку…

ОДНА СТРОКА

У старых газетчиков полно историй о том, как одно слово или строка, механически вычеркнутые из текста или вставленные самоуверенным литературным правщиком, ставили смысл материала с ног на голову. Убелённые сединами коллеги вставят байку о жутких репрессиях из-за провалившейся при печати буквы «Л» в слове «главнокомандующий». И пошло – поехало. Следом припоминаются оттепель и застойные годы. Никого не расстреливали. Но весь секретариат редакции вместе с дежурным редактором и «свежей головой» вылетели с работы из-за случайно выброшенной верстальщиком строки про то, что выступавший на Пленуме был не только первым секретарём партийной организации республики, но ещё и членом политбюро ЦК КПСС…

Может ли одна вычеркнутая строка изувечить целый роман в триста с чем-то страниц? Может. Обиднее всего, что случилось это в эпоху торжества гласности, в 1991 году.

Роман киевлянина Анатолия Васильевича Кузнецова «Бабий яр» в Советском Союзе издавался четыре раза, и все четыре раза в разных редакциях. Сначала с пометкой «журнальный вариант» он был опубликован в трёх номерах популярнейшей «Юности». На следующий год вышел отдельной книгой в московском издательстве «Молодая гвардия». Вскоре произведения А. Кузнецова изъяли из библиотек. В отместку за бегство автора на Запад. Вновь у нас издали роман только в 1991 году. В Москве тиражом в 100 тысяч экземпляров и в Запорожье издательством «Интербук» – тиражом в 200 тыс. экземпляров.

Зафиксируем, чтобы потом не возвращаться. Тираж «Юности» во время публикации романа – 2 миллиона экземпляров, «Молодая гвардия» взрывоопасную книгу выпустила тиражом в 150 тыс. экз. Оба многотысячных посмертных отечественных издания (умер писатель в 1970 году) воспроизвели эмигрантское лондонское издание.

Анатолий Васильевич объяснил, почему решил опубликовать произведение в эмиграции. Обращение «К читателям», предваряющее роман, заканчивалось справкой, цитирую:

«Различия в настоящем издании сделаны так:

Обыкновенный шрифт – это было опубликовано журналом «Юность» в 1966 году.

Курсив – было вырезано цензурой тогда же.

Взятое в скобки – дополнения, сделанные в 1967–1969 гг.».

Слова, строки, абзацы и страницы, набранные курсивом, ярко высвечивают идиотские установки тогдашних блюстителей идеологической нравственности. По мне, я бы ввёл историю изданий книги Кузнецова отдельным спецкурсом на филологических и журналистских факультетах университетов. Больше никаких экскурсов не надо. Яснее не скажешь о том, как власти боялись своего народа и правды.

Все четыре издания стоят у меня на полке рядом. Вместе с вырезками из газет, дружно ополчившихся на Кузнецова после его эмиграции. В статье, судя по шрифту, напечатанной «Комсомольской правдой» за подписью Гр. Огнев, в двухколоночном разносе в «Литературной газете», учинённым редактором «Юности» и автором «Повести о настоящем человеке» Борисом Полевым (ему-то уж чего было бояться?), – отщепенца поносили гневными словами. Но ни разу даже не упомянули о романе «Бабий Яр». Не иначе, само название книги старались придать забвению.

Казалось бы, с выходом в свет полного текста романа-документа на родной Украине справедливость была восстановлена. Пусть тиражом в разы меньшим, чем начальная фальсификация, но всё-таки.

Напрасные надежды! Неизвестное дотоле издательство из Запорожья умудрилось вбить свой осиновый кол в могилу автора многострадального произведения. Запорожцы (фамилии сотрудников издательства приведены в конце книги, так же, как и адрес типографии, отпечатавшей тираж) умудрились сократить перепечатку эмигрантского издания романа всего-то на одну строку. Помните, Анатолий Кузнецов написал, что курсивом выделены места, вырезанные цензурой при первой публикации. Именно эта строка не вошла в авторское предисловие. Следом запорожцы «выпрямили» текст, который автор посчитал нужным набрать курсивом. Хотя в сопроводительной справке издатели не преминули сообщить: «печатается по тексту издательства «Посев».

В качестве приложения к запорожскому изданию помещена «Программа фонда «Память Бабьего Яра», составленная «Украинским республиканским обществом еврейской культуры». Тогда его возглавлял И. М. Левитас. При случае спросил Илью Михайловича, как же он мог благословить надругательство над многострадальным романом и над волей автора?

– Зато мы в то сложное время издали полный текст романа. А кто пожелает, возьмёт журнал «Юность» и сам сверит…

Ну, что тут скажешь – будешь делать! Ещё печальнее, что в Киеве, в родном городе писателя, роман-документ «Бабий Яр» так и не был издан.

КРУГОВОРОТ СТРОК В ПРИРОДЕ

Переоценка ценностей, начатая в Перестройку и всю дорогу наращивающая темпы, вытолкнула этого рифмоплёта на поверхность. Его фамилия, созвучная с фамилией террористки, стрелявшей в Ленина, перестала быть препятствием на пути к печатному станку. Скорее, наоборот. У меня достаточно оснований развить мысль, да человека уже нет. Погиб при обстоятельствах торжества рыночных отношений. Им воспетых. Однако давний и быстротечный спор с ним застрял занозой в подсознании. Кумира моего и нескольких поколений, мастера слова, человека кристальной честности, Михаила Светлова, этот член Национального Союза писателей Украины назвал трубадуром ушедшего времени. Не постеснялся пройтись сапогами по знаменитой «Гренаде».

Представляю, как бы этот деятель возрадовался, если бы ему попались в воспоминаниях о Первой мировой войне песня солдат, отправлявшихся на фронт:

Прощайте, родные,
Прощайте, друзья!
Прощай, дорогая
Невеста моя!

Последние две строки Светлов заменил словами «Гренада, Гренада, Гренада моя!», они стали лейтмотивом самого известного его стихотворения. Признаюсь, меня это открытие несколько озадачило. В голове не укладывалось, что Михаил Аркадьевич способен на плагиат.

А дело не в плагиате. Давний образ поэт наполнил новым содержанием, расцветил его идеей интернационализма.

Открытие долго саднило и мешало оживлять в памяти пьесу Светлова «Двадцать лет спустя», где главную роль близнецов Налево и Направо – в киевском спектакле играл знаменитый впоследствии Олег Борисов, тогда рядовой молодой актёр театра им. Леси Украинки.

В спектакле мушкетёры пели:

Трусов плодила наша планета,
Всё же ей выпала честь:
Есть мушкетёры, есть мушкетёры,
Есть!

В другом месте друзья д´Артаньяна весело скандировали:

Пока, пока по капельке!
Стаканами – потом!

Позвольте, что-то подобное спустя двадцать-тридцать лет прозвучало в мюзикле «Три мушкетёра». С Боярским в шляпе. Не правда ли, повторение почти один к одному:

– Пока, пока покачивая
Перьями на шляпе…

А рядом образ, одолженный из другой песни Светлова: «И фонарик, вот какая умница, вдруг погас на несколько минут…». В мюзикле – знакомая светловская интонация:

Но умнице-фортуне, должно быть, не до вас…
Пока на белом свете есть Гасконь.

Прокрутив вслух строки из разных произведений разных авторов, окончательно успокоился на предмет Михаила Светлова. Он вне подозрений. Что бы там не говорили современные гробокопатели.

АВТОР БЕЗЫМЯННОГО СТИХОТВОРЕНИЯ

Лет сорок тому назад моё внимание в «Известиях» привлёк рассказ ветерана, помещённый в мрачный день 22 июня. С восьмистишием в эпиграфе. От спрессованных поэтических строк веяло жуткой правдой войны. Зачин стихотворения брал за душу и не отпускал: «Мой товарищ, в смертельной агонии /Не зови понапрасну друзей…». Мемуарист подчеркнул, что помнит эти восемь строк с конца 1944 года, что об авторе ничего не знает. Кажется, он тоже служил в пехоте.

Спустя лет десять «Известия» поместили воспоминания другого ветерана войны. С тем же эпиграфом. Ветеран утверждал, что автор безымянного стихотворения, как и он, служил артиллеристом… Вскоре те же стихи, снова без имени автора, прочёл в сборнике воспоминаний членов Союза писателей об учёбе в литинституте. Максимум разумного и вечного студенты черпали в коридорах учебного заведения, а не в аудиториях.

И лишь в начале девяностых из сборника, изданного Евгением Евтушенко и вобравшего в себя лучшие «Строфы ХХ века», узнал, что вросшие в память стихи написал бывший киевлянин – Ион Лазаревич Деген. Вскоре, благодаря профессору мединститута Юрию Вадимовичу Шанину, посчастливилось познакомиться с поэтом, чьи стихи полвека шагали по стране без содействия печатного станка. В каждом – что ни строка, то открытие: «… И ракета – смерти сваха», «…Генеральская зелень елей и солдатское хаки дубов». Буквально нашпигована яркими строками и сугубо утилитарная студенческая поэма того же автора, по ней не одно поколение медиков готовилось к экзаменам по эмбриологии.

Ранения на фронте обернулись для Дегена пожизненной инвалидностью. На костылях вчерашний гвардии лейтенант поступил в мединститут, успешно окончил его, стал хирургом, ортопедом, доктором медицинских наук. От природы Деген – правша, но рана лишила правую руку чувствительности. Научился оперировать левой, ею и провёл свои легендарные операции.

Выяснилось, что я и раньше слышал об этом докторе. В Киеве в шестидесятых годах прошлого века из уст в уста передавалась история о незадачливом рабочем, который умудрился отсечь себе руку. Нашёлся врач, пришил конечность. Этим волшебником был всё тот же Ион Лазаревич Деген.

В начале войны, в шестнадцать мальчишеских лет, Ион Деген ушёл на фронт. Добровольцем вместе с остальными мальчиками своего девятого класса. Отступал по Украине с боями, попал в окружение, был ранен, добрался до своих, служил командиром разведки бронепоезда на Кавказе. После очередного ранения и выздоровления послали в танковое училище.

Тяжелее всего в бою приходилось пулемётчикам и танкистам. Они главная опасность для врага и потому важнейшая мишень. Около года Деген провёл за бронёй тридцатьчетвёрки. Несколько раз гвардии лейтенант возвращался после ранения в строй. Прошёл всю Белоруссию, где его танк «не заметил, ни одной непреодолимой водной преграды». За считанные месяцы сумел войти в десятку лучших советских танковых асов, на его счету 17 подбитых вражеских машин и «много пушек».

Посчастливилось познакомиться с прозой поэта. Рассказы всё о том же, что лично видел и пережил. Чем дальше, тем чаще книги Иона Дегена издаются в Москве, Киеве и Санкт-Петербурге, Нью-Йорке и Тель-Авиве. В большинстве – на языке оригинала, на русском языке. Встречаются и переводы. Литературная слава нашла героя. Если автор и жалеет о чём-то, так это о том, что в своё время не решился показать свои произведения Виктору Платоновичу Некрасову. Они дружили. Последний звонок Некрасова из квартиры в киевском Пассаже был Дегену.

Остаётся добавить, что гвардии лейтенант Деген первым на танке ворвался в оккупированный фашистами Вильнюс, затем в Кенигсберг. В столицу Восточной Пруссии – месяца за два до начала официальной осады. За боевые подвиги его дважды представляли к званию Героя Советского Союза. Золотая звезда смотрелась бы рядом с медалью «За отвагу», орденами Отечественной войны I и II степени, орденом боевого Красного знамени, высшим боевым орденом – Польши «Виртути милитари» («За военную доблесть»). К двадцатилетию Победы киевский горвоенкомат официально обратился с запросом: почему Дегена обошла положенная по всем статьям высшая воинская награда Союза? Ответ обескуражил. Дескать, у ветерана без того достаточно орденов и медалей.

В партию Ион Лазаревич Деген вступил на фронте. В мирной жизни, по недосмотру инструктора райкома, Дегена как-то избрали секретарём парторганизации больничного объединения. Полтора года он проработал на этой общественной должности… не утверждённым. Из-за «не той национальности».

Вскоре после отъезда Некрасова в Париж Деген с семьёй перебрался в Израиль. Время от времени Родина вспоминает о своём геройском сыне. В зале Киевского дома офицеров собрались ветераны. Докладчик специально остановился на биографии Дегена, рассказал, что отважного танкиста дважды представляли к званию Героя Союза. Под аплодисменты добавил: есть мнение исправить ошибку – ходатайствовать о присвоении заслуженному гвардейцу звание Героя Украины. Бурные аплодисменты.

Опираясь на пятикилограммовую палочку, Ион Лазаревич поднялся на сцену, поблагодарил за оказанную честь. Сказал, что всегда верил в торжество справедливости. Одна лишь закавыка:

– Раз это звание присвоено Шухевичу, то я как-нибудь обойдусь…

Президиум в рот как воды набрал. Аплодировали задние ряды.

РЕФРЕН И СТРОКИ ВОКРУГ

Подыскиваю слова и понимаю – задача не по силам. О той войне много песен, ещё напишут. Но вряд ли кто из поэтов дотянется до планки, установленной Игорем Шафераном. Автором произведения с пронзительным рефреном «Мой милый, если б не было войны…». Ни стрельбы, ни взрывов, ни подвигов. Без грохота танков и воя самолётов. Берущий за душу рефрен предваряют такого же накала строки: «Ещё до встречи вышла нам разлука, //И всё же о тебе я вижу сны…», «Какой бы мы красивой были парой…», «Уже ходили б в школу наши внуки…». Песня (плач? причитание?) написана от имени женщины, так и не встретившей любимого. Между нею и возможным женихом (мужем, отцом её детей) пролегла долгая четырёхлетняя война. Окончившаяся победой для страны и народа, но забравшая суженых у целого поколения сверстниц.

В семидесятые-восьмидесятые прошлого века, Игорь Шаферан – весьма знаменит. Стал, можно сказать, запевалой полка московских поэтов. Потому успех автора, создавшего воистину народную песню, надо отчасти разделить с его собратьями по перу. Когда варишься в творческой среде, твоя фирма, по определению, «веников вязать не будет». Перу Шаферана принадлежат слова многих нестареющих текстов. Среди них: «Гляжу в озёра синие…», «Зачем вы, девушки, красивых любите?», «То ли ещё будет».

… Летом 1958 года я через Москву ехал в Свердловск. Поступать в университет, на журналистику. Весь день провёл в столице, в надежде попасть в гости к поэту Михаилу Светлову. А была среда, библиотеки закрыты на выходной. Отчество поэта я не знал, без него справочная отказывалась давать телефон. Добрёл до литинститута имени Горького. Во дворе подсел на скамейке к парню. Познакомились. Студент этого вуза Игорь, фамилия – Шаферан. Игорь продиктовал телефон М. А. Светлова, советами снабдил. Моих лет или чуток старше. Быстро нашли с одесситом общий язык. Я ведь из Киевского Подола, из района – родственника Одесской Молдаванки. Впитанные с детства словесные конструкции с первых слов сблизили нас.

Шаферан рассказал, что плавал на китобойной флотилии «Слава». Месяцами болтался в море, коротал время в самодеятельности, в спектаклях о войне. Но какая интрига на сцене без женщины? «Актрис» подбирали среди ещё не брившихся и не огрубевших матросов.

Не попадались мне на глаза книги Шаферана. В них должны бы войти стихи, представленные на суд приёмной комиссии литинститута. О китобоях, о друзьях, что теперь обходятся в море без него. Нашли ли они претендента «на главную женскую роль»? Строку, что застряла в памяти, я закавычил.

Как и почему появляются настоящие стихи – не знаю, ссылаться на авторитеты не буду. Но уверен, что слова и образность всех четырёх строф «Если б не было войны» автору подсказала его женская роль на самодеятельной сцене в китобойной флотилии.

С Игорем Шафераном больше встретиться не довелось. Однако до сих пор, как слышу голос Толкуновой про «Мой милый, если бы не было войны…», хочется позвонить ему и поблагодарить. Хотя знаю, уже четверть века он на звонки не отвечает.

ПЕРЕЧИТЫВАЯ КОНЕЦКОГО

С годами оброс привычками и забобонами. Любая большая работа начинает у меня спориться только тогда, когда вечерами перечитываю Виктора Викторовича Конецкого, писателя и морехода. Человека, бороздившего моря и океаны по служебной надобности, в качестве штурмана или капитана.

О том, какой Конецкий писатель, мои современники могут судить хотя бы по фильмам, автором сценариев которых он стал ещё в шестидесятых годах двадцатого века. Это ему кинорежиссёр Георгий Данелия отчасти обязан своим дебютом в кино – фильмом «Путь к причалу», затем кинокомедией «Тридцать три». Ну а уж «зверино-морской» фильм – «Полосатый рейс» – крутят по телеку не реже, чем «Иронию судьбы, или С лёгким паром!».

У киносценариста всегда имеется тяжеловес-соавтор – режиссёр. После стольких лет внимательного знакомства с первоисточниками я на слух определяю, какая реплика на экране принадлежит Конецкому, а где отсебятина соавтора. Повести и путевые заметки этого автора позволяют как бы окунуться в ту атмосферу, в которой он прожил большую часть своей жизни. С её радостями и невзгодами.

Конецкий замечал и фиксировал внимание не «после того, как», а во время. Когда все писали о великой дружбе между народами СССР, лишь Конецкий заметил, что у коллег из пароходств, принадлежавших прибалтийским республикам, «ведро воды забортной» не выпросишь, не то что несколько тонн горючего или электропаяльник. Когда газеты (и моя тоже, чего уж скрывать) вещали о «неуклонном улучшении благосостояния советских людей», Виктор Викторович на всю страну сообщил, что впервые после войны увидел карточки на сахар и крупу в … Мурманске, пусть они и назывались иносказательно – талонами…

Мне представляется, именно Конецкий, несмотря на сугубо морской профиль его произведений, выпуклее всех показал производственные отношения между людьми, царившие в те времена, когда тема труда не сходила со страниц и экранов. Автор не боялся касаться фактов, от которых большинство служителей пера и кинокамеры, бежали, как чёрт от ладана. Чтобы их, не дай Бог, и не заподозрили в антисоветчине.

Это Виктор Викторович раскрыл каналы, по которым в комиссионные магазины страны проникали заграничные шмотки. Мы-то, жители сухопутной глубинки, представления не имели об инвалютных рублях и торговых точках с камуфляжным названием «Берёзка». В них дефицит из дефицитов – без всякой очереди. Узнать, какая среди экипажей суден шла подковёрная борьба за получение этих не деревянных рублей можно только у Конецкого. Заодно и о том, как и в каких магазинах заграничных портов лучше потратить валюту, обратив её в женское бельё, парики, джинсы, дублёнки, жевательную резинку.

А борьба за план? Только по самиздату гуляли строки о том, что «Арифметика у нас, куда академии – так и сходится баланс на вопросе премии!». Конецкий в открытую писал о лазейках в законе, позволяющих обойти запреты под дымовой завесой красивых лозунгов и обыкновенной ловкости рук. Примерно в то же время, когда я открыл для себя этого ленинградского писателя, на горно-обогатительном комбинате, где редактировал многотиражку, случился конфликт между начальником ведущего цеха и директором. Начальник цеха утверждал, что если поднажать да поднапрячься, можно увеличить содержание железа в концентрате не на одну десятую процента в год, а сразу на полпроцента! Это же какая экономия для государства!

Директор не клюнул на перспективу резкого увеличения размера прогрессивки. Под каким-то предлогом, кажется, за плохой контакт с профсоюзной организацией, начальника цеха уволили. Комбинат продолжал год за годом увеличивать на одну десятую процента содержание железа в концентрате. Гарантируя коллективу и его руководителям, пусть минимальную, но стабильную премию. А у Конецкого на судне-лесовозе различными уловками уменьшали объём перевозимых кубометров древесины.

Отрицательные герои Конецкого при проводке судна во льдах смываются в штурманскую, чтобы «сверить хронометр или полистать карты». Искренне радуются, когда в магазине вольного города Гамбурга им случайно запаковывали вместо дешёвых мужских кальсон пенистое дамское нижнее бельё. Прочтёшь о таком поступке плохого человека и с нетерпением ждёшь, когда и как автор его накажет. Это ему удавалось. Высмеивал на полную катушку. Хотя с каждой книгой – всё труднее и труднее. Маразм, поразивший общество, крепчал.

Давно на территории бывшей страны приспособленцы и прочая несимпатичная публика окопались и вышли в люди. Или, как они говорят, в элиту. В годы Перестройки, о которых Конецкий уже не писал, их называли демагогами и болтунами. Термины поменялись. Они стали популистами и политическими деятелями.

Захватили власть и рычаги власти. В смысле, средства массовой информации. Родись новый Конецкий, он бы свои повести напечатанными не увидел.

Раскрыв книгу любимого писателя, начинаешь снова верить, что добро может победить зло. Согласитесь, без этого нюанса (словечко Конецкого) трудно жить на этом свете.

УЧЕБНИКИ ЖИЗНИ

Продавцы в книжных магазинах меня любили. Я не претендовал на дефицит, спрашивал сборники стихов, справочники, словари. Словом, книги, которые откроешь более одного раза. У остального начальства в районе – а редактора газеты к этой категории лиц причисляли – другие интересы. Они покупали исключительно Пикуля и детективы.

В Ковдоре, Умбе, да и в Кандалакше (Мурманская область) привилегированные клиенты разметали детективы на подходе к полкам. Вместе с престижными корешками подписных изданий, с той же двухсоттомной «Библиотекой всемирной литературы». Она доставалась исключительно избранным. Но вряд ли читающим. Иначе бы комиссионные полки не ломились бы от произведений классики эпохи Возрождения. И стихов, разумеется.

Охотники за дефицитом, по всей видимости, вчитывались в тома и томики, где движущуюся силу сюжета определял личный корыстный интерес отрицательных героев, как в учебники жизни. Возможно, я ошибаюсь. Не исключено, мысль эта пришла в голову на пенсионном досуге. Но, мне кажется, версия достойна рассмотрения.

Посевы буйным цветом взошли на исходе Перестройки. Оказалось, очень даже выгодно взять в долг и сделать вид, вроде, ничего не брал. Оболгать конкурента или претендента на должность. Присвоить то, что плохо лежит. На такие поступки читатели умных книг и поэзии неспособны. Априори, как говорится. А поклонники детективов и прежде считали, что можно купить в магазине по одной цене, а продать с рук втрое дороже. Дескать, никакая не спекуляция, а разумный и деловой подход к жизни.

Кто и как сейчас правит бал в городах на севере, не знаю. Зато по возвращению в Киев больно ощутил на себе удары прожорливых охотников за денежными знаками. Сколько их развелось! Существует много версий падения нравов, смены наивно-романтических законов волчьими. Но что не обошлось без влияния детективов – уверен.

В Киеве, у метро «Петровка» («Почайна»), книжный базар разросся за счёт букинистических рядов. Стихи, повести, романы, за которыми прежде гонялись и читали в очередь, – лежат грудами, их можно купить за копейки. Как в прежние годы – макулатуру. Зато детективов – ни старых, ни новых – не найдёшь.

Учебники жизни востребованы. По нарастающей. Надеяться на перемены наивно.