…..Наум Резниченко (Киев)

…..Я не хочу никакого христианства, иудаизма, мусульманства или буддизма. Я против любых названий, религий или идеологий. Я хочу одного – любви, терпимости и вселенской идеи. И уверен, что всё это возможно и в пределах благородного сознания интеллигента нашего века. Верьте, но не перевирайте, любите, но не перелюбливайте, терпите, но не перетерпливайте. Хотите бога – имейте его. Не хотите – всё равно – будьте терпимы и принадлежите вселенской идее добра.

Давид Самойлов. «Памятные записки»

…..Стихотворение, о котором пойдёт речь в этой статье, – едва ли не одно из самых загадочных в поэзии Давида Самойлова. Начать хотя бы с того, что описанный в нём эпизод рождественской мистерии – поклонение пастухов Богородице и младенцу Иисусу – не имеет соответствия в живописи Брейгеля. У Питера Брейгеля нет картины «Поклонение пастухов», но есть картина «Поклонение волхвов», исполненная в присущей Питеру Брейгелю-Cтаршему гротескно-иронической манере, которую великий нидерландский художник перенял у Иеронима Босха.
…..В «Поклонении волхвов» дерзко нарушена сакральная парадигма рождественской истории. Мария изображена в синем плаще с капюшоном, наполовину прикрывающим её лицо, на котором не видно и тени радости по случаю рождения Спасителя-младенца. Сам цвет плаща привносит ощущение холода в общую композицию, где все персонажи, включая Иосифа и волхвов, бесконечно далеки от классического живописного канона евангельской темы: Иосиф, отвлечённый разговором с неизвестным – одним из многочисленной толпы людей, пришедших в пещеру, чтобы поглазеть на церемонию дарения, холодно-равнодушен к новорождённому Сыну Божьему; вручающие Ему дары волхвы – насмешливо-ироничны и даже несколько идиотичны в выражении лиц; изображенные на заднем плане люди: бόльшая часть из них – солдаты с острыми копьями, от которых исходит аура угрозы, – ещё в большей степени далеки от сознания Рождества Христова как Благой Вести для грешного человечества. Всеобщее равнодушие людей по отношению к великому, переломному событию мировой истории, оставшемуся, по сути, незамеченным, – доминирующая тема брейгелевского «Поклонения волхвов», характерная и для других картин нидерландского художника с его «мужицким» юмором. Таковы «Падение Икара», «Обращение Савла», «Путь на Голгофу», «Поклонение волхвов в зимнем пейзаже» – картины, в которых центральное событие изображено очень мелко, растворено в повседневной сутолоке человеческого существования, не замечено людьми и тем более не осмыслено ими.
…..Если название самойловского стихотворения – всего лишь мистификация, призванная обмануть бдительную цензуру1, в чём поэт откровенно признаётся в письмах к прозаику Н. Дубову2, то, надо признать, мистификация эта всё-таки не случайна. Вынесенное в название имя Брейгеля3 эксплицирует концепт «разрушение канона», близкий Самойлову по складу его поэтического и интеллектуального дарования. Все его «исторические» («Софья Палеолог», «Стихи о царе Иване», «Конец Пугачёва», «Анна Ярославна», «Солдат и Марта», «Сон о Ганнибале», «Струфиан», «Рем и Ромул», «Декабрист», «Ялуторовск» и др.), «историко-литературные» («Старик Державин», «Пестель, поэт и Анна», «Болдинская осень», «Святогорский монастырь», «Стихи о Дельвиге», «Рождество Александра Блока», «Афанасий Фет», «Старый Тютчев», «Северянин», «Хлебников», «Exegi», «Бегство Толстого») и «собственно литературные» («Золушка», «Наташа», «Оправдание Гамлета», «Старый Дон Жуан», «Беатриче», «Дон Кихот», «Монолог Молчалина») стихотворения построены по принципу разрушения классического сюжета и демифологизации устоявшегося мифа, закреплённого в массовом сознании как некая официальная, чуть ли не государственная идеологема4.
…..Показательно, что стихотворение «Брейгель» написано примерно в то же время, что и страшная баллада «Блудный сын», в которой напрочь перекроен сюжет евангельской притчи: старый отец не узнаёт вернувшегося с войны сына (а тот почему-то не торопится открыться отцу, желая, чтобы он сам его узнал…) и даже готов убить захожего «гостя», чтобы поживиться его добром; в итоге, неузнанный и чудом избежавший смерти, сын навсегда покидает родительский дом, так и не назвав себя одинокому отцу. Как убедительно показал А. Немзер, самойловская балладная поэма, в которой воссоздан образ безумного, расчеловеченного войной мира, перекраивает не только каноническую притчу Христову, но и бросает вызов особенно любимой Самойловым поэме А. Твардовского «Василий Тёркин» – в частности, главе «Два солдата», в которой рассказано, как идущий на фронт герой находит приют в доме старика и старухи: «незнакомый старик становится для Тёркина отцом, а изба – своим домом»5.
…..Разрушение канона в «Брейгеле» получает острый смысловой резонанс, поскольку оно связано с сакральным событием, освящённым в том числе богатой отечественной поэтической традицией, связанной с именами Ломоносова и Державина, Лермонтова и Фета, Вл. Соловьёва и Блока, Бунина и Ходасевича, Есенина и Мандельштама, Пастернака и Бродского. Нетрудно заметить, что в «Брейгеле» Самойлов полемизирует в первую очередь с «Рождественской звездой» Пастернака, где события Рождественской ночи представлены как великое таинство – как сказка-мистерия, пугающая всех её свидетелей своим неотмирным величием и неразрешимой загадочностью:

Морозная ночь походила на сказку,
И кто-то с навьюженной снежной гряды
Всё время незримо входил в их (пастухов – Н.Р.) ряды.
Собаки брели, озираясь с опаской,
И жались к подпаску, и ждали беды6.

…..Пастернаковские пастухи, первыми заметившие «неведомую перед тем» звезду, испытывают благоговейный страх перед совершающимся на их глазах чудом, переживая чувство сопричастности к нему вместе со всем народом:

– Пойдёмте со всеми, поклонимся чуду, –
Сказали они, запахнув кожухи.
<…>
У камня толпилась орава народу.
Светало. Означились кедров стволы.
– А кто вы такие? – спросила Мария.
– Мы племя пастушье и неба послы,
Пришли вознести вам обоим хвалы.
…..…..…..…..…..…..…..…..(531)

…..У Пастернака у входа в пещеру собралась «орава народу», «несметный сброд» – чуть ли не всё человечество вкупе с «братьями меньшими»:

Средь серой, как пепел, предутренней мглы
Топтались погонщики и овцеводы,
Ругались со всадниками пешеходы,
У выдолбленной водопойной колоды
Ревели верблюды, лягались ослы.

Светало. Рассвет, как пылинки золы,
Последние звёзды сметал с небосвода.
И только волхвов из несметного сброда
Впустила Мария в отверстье скалы.
…..…..…..…..…..…..…..…..…..(532)

…..Пастернак тоже несколько «подкорректировал» евангельскую историю Рождества, но так, чтобы усилить её сакральный мистический смысл. Самойлов же с первой фразы десакрализует евангельский сюжет, придавая ему подчёркнуто бытовой, приземлённый характер за счёт использования коротких простых предложений и повтора.

Мария была курчава.
Толстые губы припухли.
Она дитя качала,
Помешивая угли.
Потрескавшейся, смуглой
Рукой в ночное время
Помешивала угли.
Так было в Вифлееме.
…..…..…..…..…..…..…..(211)

…..«Мария была курчава, / Толстые губы припухли» – это звучит как вызов мастерам эпохи Возрождения, изображавшим Богородицу, как правило, с гладкими волосами и тонкими губами7, о чём сам Самойлов пишет в финале «Свободного стиха» («В третьем тысячелетье…»):

<…> мы
Рассматриваем евангельские сюжеты
Мастеров Возрождения,
Где за плечами гладковолосых мадонн
В итальянских окнах
Открываются тосканские рощи,
А святой Иосиф
Придерживает стареющей рукой
Вечереющие складки флорентинского плаща.
…..…..…..…..…..…..…..…..…..(209)

…..Показательно, что в «Брейгеле» нет никакого святого Иосифа. Мария представлена здесь скорее как мать-одиночка (в прямом смысле слова: кроме пришедших пастухов, рядом с ней никого нет, и никто больше не собирается её навестить) или бедная вдова. Это не пятнадцатилетняя девушка, как в Библии, а зрелая, уставшая от жизни женщина. Об этом говорит её натруженная «потрескавшаяся» рука и её нелюдимый характер:

Мария была нелюдима.
Сидела, ребёнка грела.
…..…..…..…..…..…..…..(211)

…..Приход пастухов, захотевших проведать младенца Иисуса, её не радует. Мария отказывается принести в жертву двух баранов, как это принято у иудеев при рождении мальчика, – отказывается, несмотря на предостережения пастухов. Этими предостережениями, смешанными с печальным удивлением визитёров, собственно и заканчивается стихотворение:

– Как знаешь, – они отвечали, –
Гляди, не накликай печали!.. –
Шли, головами качали
И пожимали плечами.
…..…..…..…..…..…..…..(212)

…..Неожиданный и многозначительный самойловский финал, несомненно, таит в себе пророчество будущих трагических событий. Но пророчество это глубоко запрятано в самом будничном ходе жизни, педалируемом в тексте стихотворения. Один из главных сакральных атрибутов рождественской истории – звезда – дан здесь подчёркнуто обыденно и даже как-то приниженно: звезда горит не в бескрайнем ночном небе над Вифлеемом, выделяясь среди других созвездий, а «в дыре для дыма», проделанной в кровле бедного Марииного жилища, и в полном одиночестве, в котором пребывает и сама героиня. Очевидно, что Самойлов намеренно создаёт текст-антагонист не только по отношению к «Рождественской звезде» Пастернака, но и ко всей евангельской традиции изображения и осмысления Рождества.
…..Мало того, что в самойловском стихотворении ничего не говорится о волхвах, – приход пастухов изображён почти как случайное событие, вне всякой торжественности, как бы между прочим: пастухи «шли от стада» мимо дома (а не пещеры и не яслей!) Марии – дай, думают, зайдём, узнаем, «что там в доме Марии», – вошли, посмотрели на младенца – убедились, что мальчик, – благословили новорождённого словами – дали матери хлеба и сыра насущного – хотели совершить жертвоприношение по случаю появления новой жизни – Мария воспротивилась – посетовали – удивились такому легкомысленному решению – пошли дальше… Заключительная «песня» во славу младенца, исполняемая третьим пастухом, от которой ждёшь чего-то особенного в силу особо значимой нумерологии «исполнителя», – достаточно банальна, подчёркнуто прозаична:

И поднял третий старец
Родившееся чадо.
И пел, что новый агнец
Явился среди стада.

Да минет его голод,
Не минет его достаток.
Пусть век его будет долог,
А час скончания краток.
…..…..…..…..…..…..…..(211)

…..В таком стилистически обеднённом контексте (что дополнительно подчёркивает избыточный повтор «минёт / не минёт») слова о «новом агнце среди стада» теряют свой сакральный смысл, означая появление только очередного сына человеческого, но никак не Сына Божия, которому уготовано принести себя в жертву ради спасения человечества. «Песня» третьего пастуха построена на простейших оппозициях: голод ↔ достаток; долгая (медленная) жизнь ↔ короткая (быстрая) жизнь. Прозаическую стилистику картины благословения усиливает реакция животных из стада Марии:

И жёлтыми угольками
Смотрели на них бараны,
Как двигали кадыками
И бороды задирали.
…..…..…..…..…..…..…..(211)

…..Движущиеся кадыки и задранные бороды – вот всё, что увидели бараны в действиях пастухов. Кадыки и бороды волхвов, их покачивание головами и пожимание плечами (а также курчавые волосы и и пухлые губы Марии) – типичные портретные черты и жестикуляции иудеев. В этом же знаковом ряду – жёлтый цвет бараньих глаз, уподобленных горящим уголькам.
…..Сцена с пастухами – очевидная сюжетная параллель к эпизоду поклонения волхвов: пастухов тоже трое, но они принесли младенцу не богатые символические дары (золото – как Царю Царей, ладан – как Сыну Божию и смирну – как пророчество о будущих крестных муках Христа), а самую нехитрую еду – хлеб и сыр. Одновременно самойловский третий пастух, поднявший вверх «родившееся чадо», – пародирует Святого Симеона в библейской картине Сретения. В Евангелии от Луки сказано, что старцу Симеону «было предсказано Духом Святым, что он не увидит смерти, доколе не увидит Христа Господня. И пришёл он по вдохновению в храм. И когда родители принесли Младенца Иисуса, чтобы совершить над Ним законный обряд, он взял Его на руки, благословил Бога и сказал: Ныне отпускаешь раба Твоего, Владыко, по слову Твоему, с миром; ибо видели очи мои спасение Твоё, Которое Ты уготовал пред лицем всех народов, свет к просвещению язычников, и славу народа Твоего Израиля. Иосиф же и Матерь Его дивились сказанному о Нём. И благословил их Симеон, и сказал Марии, Матери Его: се, лежит Сей на падение и на восстание многих в Израиле и в предмет пререканий, – и Тебе Самой оружие пройдёт душу, – да откроются помышления многих сердец» (Лк, 2: 26 – 35). Простая «песня» самойловского третьего пастуха, конечно, очень далека от высокой одической торжественности пророчества Святого Симеона. Смеем предположить, что Самойлов в своём «реалистическом» стихотворении полемически отталкивался не только от евангельского рассказа апостола Луки, но и, возможно, от «Сретения» Иосифа Бродского, написанного за год до «Брейгеля» и замечательно передающего глубинный мистический смысл библейского оригинала.
…..Подобным же образом Самойлов поступает и в стихотворении «Беатриче», открывающем большой одноименный цикл, дезавуируя хрестоматийную легенду и создавая вызывающе «нетипичный» портрет «некрасивой мадонны», воспетой великим Данте:

Говорят, Беатриче была горожанка,
Некрасивая, толстая, злая.
…..…..…..…..…..…..…..…..(351)

…..Но в «Беатриче» дерзко обытовлённая возлюбленная «сурового» Данта («<…> Каково было ей, обречённой на вечность, / Спорить в лавочках с зеленщиками. // В шумном доме орали драчливые дети, Слуги бегали, хлопали двери») представлена в ореоле людской молвы («Говорят, Беатриче была горожанка…»), т.е. её «неканонический» образ носит всё-таки гипотетический характер. В «Брейгеле» же автор настаивает на подлинности изображаемого события: «Так было в Вифлееме» – было на самом деле, а не так, как это представлено в Священном Писании.
…..Здесь нужно обратиться к биографической прозе Самойлова, чтобы понять истоки подобного «реформистского» отношения поэта к библейской традиции.
…..В «Памятных записках» есть очень важное для нашей темы место, в котором поэт говорит об особенном свойстве религиозности своего отца, от которого Самойлов унаследовал многие черты характера и само отношение к вере: «Папа не рассказывает сказки, а пересказывает Библию. <…> У меня нет ощущения, что всё это было давно и происходило не с нами. Я вижу гибель Содома и Гоморры и жену Лота, превращённую в соляной столб. Мне представляется всемирный потоп и так заботливо помещённые в Ноев ковчег семь пар чистых и семь пар нечистых. Как это понятно и практично. Библейские сказания путаются у меня с папиным детством. Он рассказывает так, словно происходило всё рядом с ним, с людьми, хорошо ему знакомыми. История Иосифа, в сущности, история мальчика из папиного городка, у которого были злые и завистливые братья. А история младенца, пущенного по реке, чтобы избавить от избиения, и выловленного дочерью фараона8! Есть же ещё добрые люди»9.
…..Складывается впечатление, что, описывая в «Брейгеле» сцену поклонения пастухов, Самойлов воспроизводит наивно-реалистическую манеру отца, как бы присваивавшего сюжеты Священной истории и передававшего их сыну в таком «присвоенном» виде. Ниже Самойлов пишет о том, что его отец – «житель маленького полусельского городка» в Белоруссии – «любил домашних животных, особенно тех, с которыми имел дело с детства, – лошадей, коров, собак и домашнюю птицу»10. Так же и самойловская Мария самозабвенно любит домашних животных и отказывается принести их в жертву Богу:

Сказала хрипло: – Баранов
Зовут Шошуа и Мадох.
И Богу я не отдам их,
А также ягнят и маток.
…..…..…..…..…..…..…..(211 – 212)

…..Чем вызван такой категорический ответ Марии – сказать трудно. В её хриплом голосе прорывается такая же материнская любовь к домашним животным, какую переживают крестьянки всего мира. Но самый главный аргумент Марии – то, что у баранов, обреченных на закланье, есть имена, и потому их нельзя убивать11. Откуда Самойлов взял эти имена – Шошуа и Мадох? Может быть, из библейских рассказов отца, для которого Библия – «реальный атрибут детства»12? Точно ответить на этот вопрос не представляется возможным. В ивритском имени Шошуа слышится Иешуа (Джошуа), т.е. Иисус. Стало быть, один из баранов – старый агнец – носит имя новозаветного агнца? Очень точно сказал о скрытом теологическом смысле самойловского стихотворения ведущий программы «Библейский сюжет» Дмитрий Менделеев:
…..«Стихотворение Самойлова – о первой встрече Ветхого и Нового Заветов»13.
…..Добавим: встрече, продублированной в животном, ближайшем к человеку того времени, мире. Здесь Самойлов идёт вслед за Пастернаком, давшем в «Рождественской звезде» трогательное описание спящего младенца Иисуса, окружённого домашними животными:

Он спал, весь сияющий, в яслях из дуба,
Как месяца луч в углубленье дупла.
Ему заменяли овчинную шубу
Ослиные губы и ноздри вола.
…..…..…..…..…..…..…..…..(532)

…..Отказывая ветхозаветным пастухам в жертвоприношении баранов, «а также ягнят и маток»14, самойловская Мария как бы стихийно переходит в новую веру, неосознанно прорывается к нравственной сути христианства как учения о любви и милосердии («Милости хочу, а не жертвы»…). И здесь снова нужно обратиться к «Памятным запискам»: «Отец уважает веру. Всякую веру. Его собственная вера совсем нетрадиционна. Она многими чертами напоминает толстовство (т.е. непротивление злу насилием, отказ от всякого насилия – Н.Р.). Он был бы идеальным сектантом. И его меньше всего интересует обряд, вся внешняя сторона религии. Его также не интересует вероисповедание. Терпимость христианства, может быть, ближе ему, чем карающий и осуждающий Бог иудаизма. Но выкрестов он не терпит»15.
…..Таким образом, самойловский текст в своей «последней» семантической глубине есть имплицитный памятник отцу, и его с полным основанием можно отнести к кругу биографических стихотворений, таких как «Из детства» («Я – маленький, горло в ангине…»), «Выезд» («Помню – папа ещё молодой…»), «Мне снился сон. И в этом трудном сне…» и др.
…..Есть ещё одно обстоятельство, свидетельствующее об автобиографичности «Брейгеля»: 19 июля 1973 года у Давида Самойлова и Галины Медведевой родился третий ребёнок – младший сын Павел. По этому поводу было написано восьмистишие, непосредственно предшествовавшее написанию «Брейгеля»:

В августе, когда заголубели
Окна, словно сонные глаза,
Закричал младенец в колыбели,
Но не пролилась его слеза.

Мать, легко разбуженная плачем,
Сон с ресниц стряхнула, как песок,
И склонила голову над младшим,
И младенцу подала сосок…
…..…..…..…..…..…..…..…..(210)

…..В этом стихотворении, посвящённом вечной теме материнства, словно бы уже намечен общий контур «Брейгеля», контекст которого эксплицирует в его «предшественнике» библейские смыслы. Самойловы не случайно дали новорождённому сыну имя апостола Павла16 (равно как и старшего не случайно назвали Петром17), обращающегося в Послании к колоссянам: «А теперь вы отложѝте всё: гнев, ярость, злобу, злоречие, сквернословие уст ваших; не говорите лжи друг другу, совлекшись ветхого человека с делами его и облекшись в нового, который обновляется в познании по образу Создавшего его, где нет ни Еллина, ни Иудея, ни обрезания, ни необрезания, варвара, Скифа, раба, свободного, но всё и во всём Христос» (Кол., 3: 8–11). Нужно ли говорить, что представленная в самойловском «Брейгеле» свободная вариация на евангельский сюжет, чуждая какому бы то ни было религиозному догматизму, замечательно соответствует освобождающему пафосу учения апостола Павла.
…..И последнее. Читая на своих вечерах «Брейгеля», Самойлов неизменно именовал этот текст как «Отрывок». В этом тоже есть глубокий смысл. Отрывок – часть целого, в биографическом случае Самойлова – часть жизни семьи, начало в ней новой жизни, которая вся впереди, как и жизнь новорождённого сына Марии…

…В главе «Рожденье сына» поэмы «Цыгановы» счастливый отец
нёс младенца в голубых обновах,
Как продолженье старых Цыгановых
И как начало Цыгановых новых,
Он нёс начало будущих веков,
Родоначальника полубогов18.

___________________

1 См.: Самойлов Д. Стихотворения / Вст. ст. А. С. Немзера. Сост., подг. текста В.И. Тумаркина. Прим. А. С. Немзера и В. И. Тумаркина. СПб.: Академический проект, 2006. С. 698. В дальнейшем ссылки на это издание даются в тексте с указанием в скобках страницы арабскими цифрами. Курсив в цитатах принадлежит автору статьи.

2 В посмертных сборниках стихов Самойлова этот текст печатается под заглавием «Отрывок».

3 Особенно это касается пушкинского официального мифа. См.: Гельфонд М. М. Пушкинский миф в лирике Давида Самойлова // Новый филологический вестник, 2016, № 2. С. 98-107.

4 Немзер Андрей. Поэмы Давида Самойлова // Самойлов Д. Поэмы. М.: Время, 2005. С. 398-399. На Самойлова мог оказать опредёлённое влияние и роман М. Булгакова «Мастер и Маргарита», в котором дерзко, на грани ереси, «переписаны» сцена Пилатова суда и последовавшие за ней евангельские события.

6 Пастернак Б.Л. Собр. соч.: В 5 т. Т. 3. М.: Худ. литература, 1990. С. 531. В дальнейшем ссылки на
«Рождественскую звезду» даются по этому изданию с указанием страницы в тексте статьи.

7 Исключение, близкое самойловскому портрету Марии в стихотворении «Брейгель», составляет, пожалуй, «Мадонна с веретеном» Леонардо да Винчи. На всех остальных картинах великого мастера Богородица изображена с гладко зачёсанными волосами.

8 Здесь следует примечание автора: «Я это до сих пор вижу, как спускается девушка к реке, раздвигая камыши, а по реке в деревянной лодочке-люлечке плывёт младенец».

9 Самойлов Д. Памятные записки. М.: Международные отношения, 1995. С. 50.

10 Там же. С. 55.

11 О том, насколько значимым для Самойлова был выбор имени, так сказать, сам акт именования, замечательно свидетельствует поэма «Цыгановы». В главе «Рожденье сына» не привыкший к длинным рассуждениям тугодум Цыганов мучительно размышляет: «А как же звать его? Серёжка? Мишка? – / «И впрямь, как звать его? – подумал он. – / И почему же каждое созданье / Не знает, каково его названье? / Зачем на свете тысячи имён? / И странно, что приобретаешь имя, / Которое придумано другими. / А сам бы как назвал себя?» Трудна / Была та мысль его про имена» // Самойлов Д. Поэмы. С. 104.

12 Самойлов Д. Памятные записки. С. 51.

13 Самойлов Давид. «Брейгель (Картина» // Библейский сюжет. М., 2018.

14 Здесь нелишне напомнить, что в описанном в Евангелии от Луки эпизоде Сретения родители Иисуса приносят в синагогу для жертвоприношения двух горлиц или двух птенцов голубиных, но никак не баранов (Лк, 2: 24).

15 Самойлов Д. Памятные записки. С. 53.

16 В поэме «Цыгановы» новорождённого мальчика отец тоже называет Павлом, а мать, как Мария в «Брейгеле», «дитя качала. / И это тоже было лишь начало» // Самойлов Д. Поэмы. С. 104.

17 В стихотворении «Exegi», продолжающем горацианскую традицию памятника поэта, не случайно имена Петра и Павла стоят в одном ряду со знаменитыми в истории именами родных братьев: «Да прославятся Кирилл, Мефодий, / Петр и Павел, и Борис, и Глеб…» (319).

18 Самойлов Д. Поэмы. С. 103.