Древнее, содержательно ёмкое слово «торг». Но что за ним? Первично, пожалуй, нехитрое содержание – умение хозяйствовать – вести торг, публично состязаясь с другими в деле выгодной продажи произведённого или приобретённого ранее товара. Отсюда, и торжище, и торги, и торговля… А ещё базар, рынок, товарный обмен, купля, продажа…

Значит, речь может идти всего лишь о способности по-хозяйски распоряжаться нужными вещами, о традиционном способе деятельности, сопровождающем историю человечества?…..А если рассмотреть вопрос о торге в ином аспекте – что становилось для человека «товаром» и насколько умело он научился им торговать?

Сколько же тогда этим и другими понятиями, в смысловом отношении родственными торгу, откроется полезных или неполезных человеку вещей, мест, действий и даже состояний? Пожалуй, не счесть…

Ведь можно торговать… и торговаться… – торговать некими выгодами (чем не социаль­но зримая и индивидуально значимая «вещь»?) и торговаться за выгоды (возможные в соответствующем «месте» сидения). Последнее, пожалуй, особенно опасно – и тогда, когда «торговля» ведётся с другими, демонстрируя необузданную человеческую страсть к карьеризму, и тогда, когда торгуются с собой, подменяя совесть неправедно добытой привилегией.

А сколько можно найти для «человека торгующего» не связанных прямо с традиционной хозяйственной деятельностью определений: торговец, торговка, но и торгаш, торгашка – слова, выражающие крайне презрительное отношение, однако не к тем, кто занимается, допустим, мелкой торговлей, но к тем, кто проявляет себя человеком мелким по душе своей. За мелкостью их поступков и мелочностью характеров, за их продажностью как принципом жизни умело или неумело скрываются некие человеческие типы, ставшие или «просящиеся» стать и литературными типажами (Чичиковыми и Гобсеками, Молчалиными и Берлиозами, всякого рода «иудами», зовущимися среди людей Латунскими, Алоизиями или Лиходеевыми), в которых только и может быть выставлена согласно писательской задаче, как её понимал Н.В. Гоголь, «жизнь лицом» [1, с. 410].

А не хотели бы вы, дорогой читатель, помыслить о «человеке … продающем» и «человеке продажном», о том, как легко одно состояние и качество может перетекать в другое, как продавая нечто, сулящее большое приобретение, незаметно можно продать и себя самого, потеряв тем самым всё жизнью и опытом бытия человеком накопленное?

Вопросы, вопросы… Пожалуй, в целом они и составляют картину непростой человеческой жизни. Ведь торгуют люди не обязательно вещами, но и идеями, идеалами, ценностями, мнениями, «проектами» лучшей жизни, иногда и совестью… Торгуют не только другими людьми, используя их как средства, но и собой, также низводимым до того же уровня, о чём с глубокой искренностью рассуждал Им. Кант в своей этике. Даже убеждения, которые, казалось бы, являются неотделимыми от самосознания индивида (ибо без них теряется его собственное «я», не может быть человек как некая сущность), оказываются преходящими, нестойкими, сменяемыми (и не по одному разу!), как только становятся предметом торга.

Впрочем, прельстительность подобного поведения, сулящего выгоды, пусть и не простительна, но, конечно, вполне объяснима: слабые и потому продажные души не может не завораживать лёгкая добыча благ, в то время как преодоление «торгашества» в себе – испытание трудное, ведущее к новым душевным терзаниям и жизненным проблемам.

Действительно, очень легко на «рыночный» прилавок положить собственное сердце, тем более, если рядом с ним уже давно и «благополучно» полёживает проданная когда-то и потому уже малознакомая душа того, кого ещё, как кажется недавно, считал своим другом. Своеобразный такой аукцион сердец и душ получается – публичные торги ставшего вдруг ненужным духовного «имущества», враз отяжелевшего…, прежде всего от невесть откуда выросшего себе-другого собственного «я». И оказывается, что это «новое», себя-продавшее и себя-предавшее «я», вписанное в иной исторический сюжет, востребовано! Ему есть, куда деться – тут же находятся якобы благодушные и непритязательные, внешне доброжелательные и благополучные перекупщики живого товара, только и ждущие от человека подобных перемен, а главное – знающие, как потом перекраивать чужие жизни, как их использовать (для себя, конечно), вставляя в искорёженный «новыми-старыми» иллюзиями мир подуставшие в испытаниях души и тела ещё живых, но уже не нужных и самим себе людей, растративших себя по мелочам и за мелочь в общем-то погубивших.

Так стоит ли тогда устраивать базары, рыночные развалы – из правильных, даже образцовых в чьём-то сознании идей и сомнительных преимуществ, ими обещанных, из ложного знания и наглухо закрытой культурно-исторической памяти – и там торговать твоим якобы истинным и моим как будто уже никому не нужным?..

Умные люди, конечно, всегда видели, верно подмечая в торговле выгоду, и потому стремились к такой деятельности, получая взамен привилегированное положение в мире обывателей и филистеров, то есть людей самодовольных и довольно циничных в преследуемых ими целях. Но где эти умники в потоке традиционно духовного измерения человеческого бытия ныне, кто их помнит? Мудрые же люди, напротив, всегда избегали по праву творческого самостояния человека культуры эту древнюю «профессию», становясь человеками человечества, как Сократ, как Мольер, как Сковорода, как Гоголь, как Булгаков… Они ведь всегда понимали, что нельзя устраивать базар – из сомнительных идей, «технологических» по отношению к человеку задач, чуждых интересов, что мудрецу не к лицу становится «тором» – так в геометрии называется пространственная фигура, расположенная в плоскости начертанного круга и не переходящая никогда за его границы. (Кстати, в основе этого понятия – латинское «torus» – узел – возможно эта звуковая близость с «торгом» не случайна?) Тем более, что не столь уж и редко люди, склонные сговариваться, то бишь торговаться о собственной цене, легко вписывают себя как некие «фигуры» в чужие сценарии, проекты или, образно выражаясь, «круги», из которых к собственно человеческому уже не выбраться, ибо не разбить барьеры добровольно принятого, чётко очерченного чужого сознания. Иначе говоря, участникам некой «торговой» сделки, требующей от них сделаться добровольно-принудительно товаром, уже не дано вернуться к творческой свободе. Цена за выгодный выбор не может быть низкой.

Так, может быть, человеку, рождаемому не сиюминутными обстоятельствами, а культурной историей становления и развития собственно человеческого как человечного, наконец-то стоит, а главное – под силу, дерзновенно пожелать себе самому – не быть торговцем…, не продавать ни себя, ни свою, пусть и непростую, обременённую многими испытаниями жизнь? Не устраивать в нашем общем «мире людей», для которого столь привычен торг – в первую очередь с собой и собой – многоголосое хаотичное торжище? Тем более тогда, когда о преходящем достойнее было бы помолчать? Создать тем самым громкую тишину красноречиво «молчащих»? Может быть, таким молчанием только и можно в неких обстоятельствах сказать больше, помыслить глубже и понять не ложно, а истинно? Ведь провозглашать лозунги – ещё не значит говорить афоризмами.

Впрочем, нельзя не осознавать риторичность подобного вопроса-предложения: торг, продажа и продажность неистребимы из нашей трудной человеческой истории и отдельных биографий. Тем, наверное, важнее повнимательнее вглядеться в тех, кто смог преодолеть даже предначертанное самой судьбой и семейной историей и издавна укоренённое в человеческое существование «торговое» дело…, в тех, кто вошёл в жизнь людей всё-таки не торговцем, а мастером…, не продающим человеческое в себе, а одаривающим им других.

***

Не хотел быть торговцем мебели Жан-Батист Поклен (1622–1673), родившийся четыреста лет назад и известный всем как талантливейший мастер-комедиограф под именем Мольер. «Цех обойщиков», несмотря на семейную традицию, не получил ни подмастерья, ни мастера – «ещё одного обойщика и торговца мебелью» [2, с. 218]. Его делом стал театр! Ведь «не всякому нравится быть обойщиком» [2, с. 226]. Так, вопреки ожиданиям родился иной специалист, другой мастер, под силу которому иное дело – искусство – мастерство понимать людей и рассказывать им же самим о них же, давать тем самым надежду жить по-человечески, прорастающую сквозь все человеческие пороки, умело и остроумно высмеянные Мастером, к людям праведным.

Его учителем, пусть и спонтанно-случайно, как описывает биографические события другой Мастер, стал «острый и беспокойный умом» Пьер Гассенди, также Мастер, очарованный, в свою очередь, такими Мастерами мысли и слова (мужественной мысли и мужественного слова) как Джордано Бруно, Галилео Галилей, Пьер де Ла Раме (критик Аристотеля, ставший жертвой Варфоломеевской ночи), Фрэнсис Бэкон и др. [см.: 2, с. 230]. Именно П. Гассенди «при пленительном свете восковых свечей» прививал молодым людям «…любовь к ясному и точному рассуждению, ненависть к схоластике, уважение к опыту, презрение к фальши и вычурности» [2, с. 232]. Поэтому, как хочется предположить, именно с участием перечисленных неординарных умов, любимых учителем, молодой Поклен, как и другой слушатель того же «курса наук» Сирано де Бержерак, подобно сожжённому на костре Джордано Бруно, утверждавшему, что «вселенная бесконечна и что в ней есть множество миров» [2, с. 230], начали создавать свои литературные «миры», аналогами которых выступала сама жизнь.

И ученик не посрамил Мастера, хотя жизнь была нелегкой. И всё в этой жизни было – взлёт и падение, надежда и разочарование, отчаяние… – и новый путь, когда ничего неизвестно и всё сызнова, но с верой в себя прежнего: «О, поверьте мне, при этих условиях у него будет трудная жизнь и он наживёт себе много врагов! / Нó пусть идёт жить!» [2, с. 233].

Так что же это за особые человеки, каждого из которых по праву должно называть Мастером? Когда, как, а главное – для чего они рождаются, приходят в этот мир, мучительно, как правило, в нём живут, создавая свои миры для всех других… Им же самим в общем-то ничего особенного и не требуется… Разве что одно – творчество. Важно быть…, смочь быть ради своего творчества, которое всегда у Мастера – в себе, для себя и для Других. Даже тогда, когда уже совсем становится плохо: «– Чего вам дать, мастер? – спросил Барон и вытер платком лоб Мольера. / – Свету! – ответил Мольер. – И сыру пармезану. / – Сыру! – сказал Барон…» [2, с. 341].

Без сомнения, есть слова, завораживающие своим смыслом и навсегда прельщающие отдельных мечтателей о прекрасном – быть, состояться, сбыться в творческом своём самостоянии… Для этого нужен свет – свет собственных душ, создающих таких же светлых людей и светлый мир человеческого бытия, а также мастерство создающего.

Однако, что значит б ы т ь мастером? В чём положен (и кем?) такой смысл жизни кому-то из людей – быть Мастером… Утаённость задачи такого рода существования, конечно, навсегда останется, как и недосказанность в размышлениях на эту тему сохранится, сколько бы не задавался вопросами о том, кто он и что ему вменяется… Мне почему-то всегда представлялся любой из когорты мастеров человеком грустным, так как Мастер, как никто, понимает хрупкость и самого человека и собственно человеческого мира. И именно поэтому он стремится выписать, сотворить свой «мир» не карточным домиком, с которым будет легко расправиться – варварски захватить, вселив в него иных постояльцев, не знающих в силу собственного невежества или просто не желающих знать, помнить архитекторов вечного «дома» искусств, всегда воссоздаваемого в истории культуры.

***

Мастер, мастерство, мастеровой, мастерской, мастерская… – завораживающие ум и сердце слова. Потому завораживающие, что за ними открывается вся жизнь человека в его культурной истории, смыслы самых разных видов деятельности, создавших явление культуры.

Мастер – это прежде всего искусный работник, деятель, о котором справедливо суждение: он – мастер своего дела – не важно какого-либо производственного, ремесленно-сапожного, спортивного или «скрипичного» дела. Речь может идти и о мастере таких дел, как искусство, философия – для поэтов, художников, музыкантов, философов та или иная стезя – это действительно дело всей их жизни, во всяком случае именно так часто бывает с данным родом людей…

Мастер – это и образцовый руководитель какой-либо отдельной отрасли производства или его подразделения. Мастером называют и «идеального» руководителя театра, научно-исследовательского института, вузовской кафедры или медицинского учреждения. Как правило, в этом аспекте «идеальные» руководители по сути своей – лидеры какого-либо «общего дела». Конечно, очень бы хотелось, чтобы если и не идеальными (т.е. соответствующими некоему идеалу), то хотя бы достаточно искусными были в своей деятельности и чиновный управленец, и политический деятель, и учёный, и учитель, и служитель культа, и журналист, писатель, и водитель троллейбуса или маршрутки.

Хотелось бы…, ведь от их мастерства (как профессионального, так и «мастерского» умения жить по-человечески, с участием ко всем другим) зависит наше совместное (с ними же) бытие, наши достижения и наши провалы, которые, хотя и связаны с конкретными людьми, но на поверку всегда оказываются общими радостями и общими потерями. Отсюда, мастер – та высокая планка, которую каждый (а не только легкоатлет) должен был бы преодолеть своей жизнью и деятельностью.

Не меньший интерес, а, пожалуй, не столь интерес, сколь неотъемлемую в повседневных заботах нужду вызывают к себе люди, которые просто умеют что-либо делать хорошо, с большим мастерством и тем радовать окружающих. Их также можно назвать умельцами… Это все те, кто своими руками, сердцем, умом, талантами может мастерить умные, красивые, в чём-то полезные вещи, кто умеет просто так, для души, сочинять истории (как бывальщину, так и небывальщину), анекдоты, стихи, песни, проявлять себя ироническими суждениями или шутливыми пересказами происшедших событий, передавая всем другим своё (и этих других!) настроение и душевное состояние.

Эти люди – близки нам по душе и духу. Мы можем быть знакомыми с ними, а чаще всего – так никогда и не пересечься в многолюдном мире, но заслуга их перед нами велика: они дают нам вдохновение жить – и потому они Мастера. Это все те, кто мастерски умеют своим личностным проявлением отвлекать от серой повседневности и увлекать…, увлекать делать иначе, жить иначе, относиться к себе и другим иначе… О таких говорят: «на все руки мастер» (вариант – «мастер Фока»), «мастер на выдумки» или «вот мастер анекдоты (байки) травить…» или «ох, и мастер же небылицы рассказывать».

Их собственно человеческое призвание – жить по принципу – «дело мастера боится». А это значит – делать своё дело, вопреки всему и вся делать… – стараться быть не подмастерьем, а стать настоящим мастером, уметь отвлекаться и суметь отвлечь и ещё кого-то от плохого и увлечься и увлечь – хорошим, заставить уйти от скуки, тревоги, беспросветности и прозы жизни, победить прежде всего в себе самом плохое настроение и пессимистическое мироощущение – и тем же одарить других. И тут уже не важно делается ли это мастерством личностного образа жизни или мастерством повествования о чём-либо, шуткой, фантазией или откровенной выдумкой, анекдотической историей или ироничной реакцией на какие-то непростые события, а может быть и незатейливыми песенками (в стиле А.Н. Вертинского, которые, как оказалось, вышли весьма и весьма «затейливыми»). Некоторые мастера-«затейники» владеют искусством входить в историю народов и человечества, образно говоря, одной строкой или поступком.

Бывают, правда, и иного порядка «умельцы», которые в негативном своём проявлении могут становится бесстыдными пронырами, лишь выдающими себя за «деятелей» некоего «дела». Как ни странно, но именно такого рода «искусникам» люди склонны доверять безмерно, одномоментно отключая в себе способность к критическому измерению бытия (так уж, пожалуй, устроена психика не раз обманываемых людей, реагирующих на новое, громко навязываемое «дело» по принципу – чем громче, тем «лучше» – с новыми же надеждами и энтузиазмом поддержки устремляясь за новым балаболом только потому, что он якобы нов). Со временем, даже явно убеждаясь в иллюзорности предпринятого дела и уже понимая, что искусность в одном деле – не гарантия достижения такой же степени виртуозности в другом, доверчивые люди склонны оправдывать «искусников», ибо это легче, чем обвинять себя в не-мудрости (т.е., в отсутствии мастерского мышления). Но не о них хочу говорить, ибо с ними всё понятно – любая имитация рано или поздно проявит себя в сущем, как бы «мастерски» и не была прикрыта её превратная сущность.

Смысл же подлинного (совестливого, человечного) бытия открывается, безусловно, только нравственной высотой души Мастера, пониманием им Жизни и Человека, сути своего Дела. Это возможно лишь в мастерстве как пути, ведущему к такому владению предметом своей деятельности, что этот предмет, согласно гегелевской логике, оказался бы естественно совпадающим с сознанием человека-Мастера или можно сказать и так: самосознание Мастера было бы тождественно, едино с бытием «мира людей», с существующими в этом мире проблемами, не выговариваемыми до Мастера никем.

Однако, позволив себе довольно пространно порассуждать о том, кто есть мастер и что значит мастером быть…, увы, мы не ответили на вопрос, а только, возможно, приблизились к пониманию того, в каком направлении следует искать ответы. К тому же, рассуждение само по себе также требует мастерства, а мы в этом отношении, надеюсь, достаточно самокритичны.

Итак, попробуем проверить поставленные вопросы социокультурной историей человечества. Термин «мастерство» истоками своими имеет древнегреческое понятие «техне» (гр. technē) – искусство, мастерство. В логический объём данного понятия входили как искусства, так и науки, ремёсла, ведь согласно эллинской логике, «техне» – мастерство – может проявляться в любом человеческом деянии, то есть, в каждой профессии (стоит напомнить, что с лат. profession – род деятельности, постоянная специальность), для которой важно знать правила создания тех или иных вещей, владеть той или иной «техникой». Так, для скульптора важна техника ваяния, для архитектора – техника строительства, для врача – важно владеть приёмами врачевания и т.д. Иначе говоря, первоначально понятие мастерства связывалось в первую очередь с исполнительной техникой, которая и обозначалась «техне».

Вероятно, в силу такой нацеленности именно на определённые приёмы деятельности, в эллинском мире расширительно понимали сферу искусства, относя к ней зодчество, ваяние, но также и арифметику (в целом науки), ремесленничество, в общем всё, что требовало владения каким-либо мастерством, что не могло осуществиться без знания тех или иных правил деятельности, без приобретения мастером конкретного дела качеств виртуозности, в чём-то и артистизма, совершенства, проявляющихся в той или иной деятельности. Существенное значение в таком толковании мастерства сыграло и понимание человеком себя в ту древнюю эпоху: человек мыслил себя «микрокосмом» (микрокосмосом), то есть малым порядком, призванным, подобно большому космосу, своей деятельностью, собственными усилиями, личным мастерством создавать, гармонизовать свой мир. В этом отношении деятельность ремесленника, философа или поэта (как частей единого полиса) в сознании сограждан уравнивалась, ведь все они – творцы, созидатели, мастера, знатоки своего дела.

Историческое развитие способов научной, технической, художественной и других видов деятельности привело к тому, что в эпохи Ренессанса и Нового времени сферы культуры, схватываемые греческим словом «техне», постепенно в смысловом отношении стали разъеди­няться (прежде всего в понимании их смыслов), что привело, в конечном итоге, к тому, что науки и ремёсла перестали относить к сфере искусства и, соответственно, называть искусствами. К последним относились лишь «изящные искусства»: живопись, скульптура, архитектура, поэзия, музыка, танец, красноречие.

Как представляется, историко-культурный контекст рассмотрения особой человеческой деятельности, такой как мастерство, техне, лишь подтверждает важность и этимологического толкования. Греческое «etymon» (этимон) означает также «истина», а не только «основное значение слова». Поэтому так значимы и ныне несколько потускневшие в последующие культурные эпохи первичные значения понятия «техне» (= истины, за которой – мастерство и виртуозность, артистизм и искусность, способность к мышлению художественно-образному и философскому). Не помнить эти культурной историей сформированные «начала» недопустимо, ведь именно из античного и последующих духовных источников живятся души и современных мастеров.

***

Конечно, тревожно, небезопасно, иногда страшно, часто разрушительно для себя, но созидательно для других быть Мастером… Однако в культурной биографии человечества кто-то должен обязательно суметь стать Мастером. В противном случае духовная культура как оберег человечества и человечности иссякнет, исчезнет, разрушится, как колодец с когда-то живительной водой.

Потому-то Мастера и не умирают, поддерживая духом своим менее сильных: «– Государь! Мольер умер! / И Людовик ХІV, сняв шляпу, скажет: / – Мольер бессмертен! / Что можно возразить против последних слов?» [2, с. 217].

***

Почему-то принято авторские размышления обозначать какой-либо темой в начале их? Но не логичнее было бы названием заканчивать?

Ведь наше переживание и радость от того, что среди многих дерзающих выйти за границы предначертанного им как «геометрическим торгам» круга, находятся «фигуры», смогшие это сделать… Значит, «торжище», вокруг которого по-прежнему вращается мир людей и где неизменно торгуют идеями, людьми, ресурсами, настоящими бедами и сомнительным будущим, обещанным благополучием и реальной бедой, всё-таки может слабеть… И ослабеет наверняка, когда силу наберут те, кто выбирает «не быть торговцем…», а БЫТЬ МАСТЕРОМ!

Литература

1. Гоголь Н.В. Искусство есть примирение с жизнью // Гоголь Н.В. Духовная проза / сост. и коммент. В.А. Воропаева, И.А. Виноградова; вступ. ст. В.А. Воропаева. – М.: Русская книга, 1992. – С. 407-412.
2. Булгаков М.А. Жизнь господина де Мольера // Булгаков М.А. Романы: Белая гвардия. Жизнь господина де Мольера. Театральный роман. Мастер и Маргарита / предисловие Е. Сидорова; художник М. Бруня. – Кишинёв: Литература артистикэ, 1987. – С. 213-345.