…..Роман Германа Мелвилла «Моби Дик, или Белый Кит» называют непонятым и непонятным, а критики, с подачи читателей, называют его даже «неинтересным». Действительно, с одной стороны, прямые и косвенные намеки на присутствие в тексте отсылок к философии и философской углублённости, с другой стороны, опять-таки, прямые и скрытые обращения к Библии, с третьей стороны, не вполне понятные и оправданные с позиции многих читателей затяжные пассажи, связанные с тщательными и детальными описаниями то ли инструментов (например, лага), то ли некоторых видов деятельности (вытапливание спермацета), то ли классификаций рыб или профессий, какое-то почти маниакальное углубление в тонкости китобойного дела с его различными инструментами, ответвлениями и т. д. Всё это доставляет читателям немало хлопот и даже досады: почему бы не вести линию повествования прямо и последовательно, без затяжных отступлений и уходов в скучные сюжеты? Разве это не задача писателя – окутать читателя эстетическим удовольствием, а не водить его по каким-то лабиринтам авторских замыслов, оставшихся непонятными и потому бессодержательными? Но при этом, как мне кажется, даже раздосадованный читатель не может не обратить внимание на стилистику романа: она великолепна сама по себе – весёлая, задорная, слегка ироничная, с разножанровыми вкраплениями, лёгкая и непринужденная в той же степени, в какой может литься непринужденный разговор между старыми друзьями, обретшими долгожданную встречу и возможность поговорить по душам. Уже в силу этого роман можно читать отдельными частями и получать от этого удовольствие. В этом очерке я не обращаюсь к специальному анализу исследований, посвящённых роману Г. Мелвилла: на мой взгляд, представления о тематике таких исследований достаточно полно даются в публикациях Е.В. Беликовой [1], Ю. Ковалёва [2]; серии публикаций о Г. Мелвилле в журнале «Имагология и компаративистика» (издаётся с 2014 года).
…..Далее я также не буду претендовать на разгадку всех тайн и загадок романа, не буду претендовать на его литературоведческий анализ, а воспользуюсь стилистикой романа для того, чтобы поделиться своими живыми впечатлениями от его поэтики и архитектоники, включив в поле своего внимания избирательно лишь некоторые его особенности.
…..Итак, особенность номер один, которая как бы сама собой бросается в глаза: роман проникнут отсылками к Ветхому Завету, апеллирует к его текстам, прямо включает в своё содержание его элементы. Мало того, что Белый кит именуется Левиафаном, повествователь событий в романе носит имя Иезекиль, главный герой – Ахав, в ткань романа включены цитаты из Ветхого Завета (Книги Иова и Исайи), проповедь священника на мотивы книги Ионы и т.д. Пророк Иона, который в наказание был проглочен китом, в конечном итоге был освобожден из китового чрева. Наказание было обусловлено отказом Ионы выполнить волю Божью, когда же Иона покаялся, наказание было снято с него. Хотя, как мы знаем из дальнейшего текста, он заблуждался и после этого, неверно истолковывая волю Божью. Урок был дан и на этот случай, правда, уже довольно мягкий. Имел ли мелвилловский Ахав призыв и задание от Бога? – Скорее всего, нет, хотя им и двигала некая невероятная сила, автором романа так чётко и не обозначенная1. Ахав был одержим идеей убить Белого кита, и мотив его одержимости как бы не являлся тайной: в первой схватке кит его изуродовал. Но последствия этой первой схватки могли быть самые разные, однако Ахав решил, что его жребий в том, чтобы покончить с Моби Диком. Своё увечье он воспринял как знак того, что ему выпал именно такой жребий: Ахав был отмечен. Однако в романе имеется и иной, более веский мотив поведения Ахава: в горячечном монологе он подводит под своё упрямство более веские основания, можно сказать, онтологического плана: он говорит о том, что как он сам, так и Моби Дик порождены некоторой первичной, глубинной и неистовой силой, из которой вырастает весь мир и все в мире. Эта сила живёт и действует в ките и в нём самом. Но если это так, то почему именно он, Ахав, должен уступить киту, склониться перед ним? Разве он, рождённый первичной силой мира, не имеет всех тех же прав, что и Моби Дик?
…..В этом моменте можно усмотреть разительное отличие ситуации Ахава от ситуации библейского Иова: именно в книге Иова (она тоже цитируется в романе Мелвилла) упоминается Левиафан, и именно с этим упоминанием связан решительный поворот в настроениях Иова. Напомню о том, что Иов, после ниспосланной на него ничем не оправданной серии бедствий, в душевном смятении и горести высказывает прямо суть той ситуации, в которой он оказался. Он говорит о том, что не может рассчитывать на понимание Бога по той простой причине, что их статусы изначально и принципиально не равны: он везде и всегда открыт и доступен Богу, но не наоборот, посему Иов называет Бога именем «Соглядатай мой». Иов считает, что, коль скоро самим положением дел он всегда и изначально унижен, он не может ожидать божьей справедливости. Друзья Иова упрекают его в святотатстве и заверяют: коль скоро Иов наказан, то Бог знает, за что, ведь не может же, в самом деле, Иов считать себя безгрешным, коль грешны все и изначально. Иов не принимает таких увещеваний, и, в конце концов, Бог сам вмешивается в ситуацию и вступает в прямой разговор с Иовом. В этом разговоре речь идёт не только о том, насколько сложным, неимоверно сложным является такое творение божье, как Левиафан, но ещё в большей мере о том, что мир, сотворённый Богом, неизмеримо сложнее этого сверхсложного существа. А сложность мира в значительной степени обусловлена не только тем, что каждой сотворённой единице мира придано своё обличье и назначено своё место в едином универсуме, но также тем, что каждая из этих единиц действует от себя, самостоятельно, но в итоге создаётся некое единое, гармоническое и согласованное целое. То есть это целое не является подобием часового механизма, который продумал и создал его Промыслитель так, что все детали являются частями, только передающими некое первичное движение, но это целое возникает из действий неких самодостаточных и активных единиц; это значит, что сложность мира как бы умножается на число его участников – это, прямо скажем, невероятная, невообразимая сложность! Из такой картины сотворённого мира следует, что каждому созданию в ней назначена своя мера участия в едином бытии, и именно эту меру и назначено оно реализовать своим участием в мировом целом, имея при этом своё особое стремление. Иов, в конце концов, принимает этот тезис и демонстрирует осознание степени своей неосведомлённости в оценке сути своих отношений со Всевышним, чего мы, скорее всего, не можем сказать об Ахаве. Вообще, его отношение к истокам сущего и своей собственной судьбы довольно противоречивы, что, впрочем, лишь с некоторой предельной выразительностью демонстрирует сущностные проявления человека. Ахав восприимчив к явлениям погоды, красотам природы, видам океана, ему не чужды переживания тональности своих связей с другими людьми, но при этом в нём вспыхивают с некоторой демонической силой призывы и импульсы, иногда связанные с Богом, а иногда больше похожие на проявления неведомой и тёмной бездны мира. В итоге его существо как бы раздваивается: есть человеческий, земной облик Ахава, ещё мальчиком впервые увидевшего океан, испытывающего страдания из-за того, что оставил без помощи и поддержки молодую жену, прекрасно понимающего свою телесную ограниченность и своё увечье, но есть и иной его облик, в котором вдруг звучат мотивы, близкие к мотивам Сверхчеловека. Взывая к вселенскому духу, проявившемуся на паруснике в виде огоньков (даже пламени!) Святого Эльма, Ахав говорит: «Я признаю твою безмолвную неуловимую мощь; но до последнего дыхания моей бедственной жизни я буду оспаривать её тираническую, навязанную мне власть надо мною. Здесь, в самом центре олицетворенного безличия, стоит перед тобою личность. Пусть она только точка, но откуда бы я ни появился, куда бы я ни ушёл, всегда, покуда я живу этой земной жизнью, во мне живёт царственная личность, и она осознаёт свои монаршие права» [3, с. 522]. Далее следуют другие вызовы и филиппики Ахава, суть которых в том, что он не желает склониться перед мощью мира, природы, перед бездной мировой мощи, считая, что, коль скоро он тоже является её порождением, он имеет «монаршие права», то есть такие, которых он не собирается уступать никому и ни при каких условиях. С другой стороны, думая об истоках своего непреодолимого упрямства, Ахав допускает и то, что его инициирует и им управляет не он сам, а нечто, чему он пытается подобрать наименования: «Что это? Что за неведомая, непостижимая, вездесущая сила; что за неведомый злобный господин и властитель; что за жестокий, беспощадный император повелевает мною, так что, вопреки всем природным стремлениям и привязанностям, я рвусь, и спешу, и лечу все вперёд и вперёд; и навязывает мне безумную готовность совершить то, на что бы я сам в глубине своего собственного сердца никогда бы не осмелился даже решиться? Ахав ли я?» [3, с. 555]. В таком случае, кто должен был бы ответить за совершаемое зло, если «сам судья должен был бы призван к ответу» [3, с. 556].
…..Задумываясь над этими откровениями и сокрушениями Ахава, мы оказываемся лицом к лицу с некоторым фундаментальным дуализмом, обнаруживаемом в сердцевине человеческого существа, но, вероятно, пронизывающим собой и весь мир, поскольку Ахав неоднократно обращает внимание на разительный, невыносимый контраст между ласковыми и великолепными видами природы и ситуацией, в которую втянут он и его команда. В целом выходит, что, в отличие от Иова, Ахав не желает ослаблять остроту ситуации и отказаться от своего намерения, примирившись с тем, что его напор существенно уступает мощи кита или других природных сил: испытывая себя, он, наблюдая за накоплением статического электричества, берёт в руки конец громоотвода, бросая прямой вызов силам природы. В Ветхом Завете время от времени тоже всплывает некоторый дуализм, но это дуализм между преданностью Богу и соблазнами идолопоклонства; возможно, упрямство Ахава вызвано тем же самым, то есть соблазном со стороны тёмных сил скрытых природных начал и, в силу этого, отказ от принятия одной единственной позиции – позиции диалога с Богом. Но и тут в пользу Ахава высказывается свой аргумент: «Если боги сочтут нужным поговорить с человеком, пусть соизволят говорить прямо, а не трясут головами и не морочат его бабьими приметами» [3, с. 564]. Этот аргумент говорит о том, что Ахав, несмотря на его экивоки то в сторону утех земной жизни, то в сторону красот природного мира, всё же не смиряется, и там, где он может проявить свою волю, он проявляет её в одном направлении – не уступить никаким силам мира, потому что считает себя самого носителем этой или такой же силы. Отсюда и мотив Сверхчеловека, явно звучащий в его словах: «… Ахав стоит одиноко среди миллионов этой населённой планеты, и ни богов, ни людей нет подле него!» [3, с. 564]. На этом основании Ахава довольно часто сравнивают с образами Прометея и Эдипа греческой мифологии (см. подробнее в публикации Е.В. Беликовой [1, с. 185-186], хотя мне такое сравнение представляется весьма сомнительным. Известно, что Г. Мелвилл во время работы над романом читал «Прометея» Эсхила, но что его там интересовало? Возможно, не только мотив богоборчества, но и последствия такой установки, то есть наказание Прометея?).
…..Возможно, в образе Ахава и можно усмотреть некие прозрения автора романа относительно судьбы Соединенных Штатов: по крайней мере, об этом говорит достаточное число критиков романа, однако не увидеть в нём экзистенциально-онтологические мотивы и прозрения в отношении общей судьбы человека в его положении в мире, мне кажется, было бы свидетельством облегчённой трактовки и романа, и образа Ахава. На этот счёт достаточно взвешено акценты расставлены в публикации Е.В. Беликовой [1].
…..Ещё одна черта сближает роман Г. Мелвилла с Ветхим Заветом – это скрупулёзное внимание к деталям и мелочам человеческого обихода и деятельности. На эту черту обращают внимание все – и читатели, и критики, иногда трактуя её как неоправданные уходы от основной линии повествования. На мой взгляд, это совсем не так, поэтому стоит обратить внимание на то, что нечто подобное мы встречаем и в текстах Ветхого Завета: это, например, и детальные описания основных правил жизни в «Левите», «Законах», детальные описания строительства храма Соломона, создания Ковчега Завета, многочисленные перечисления войск и народов в разных книгах, перечисления состава имуществ, даров и военных трофеев и т. д. Такие детализации могут казаться излишними, однако всё зависит от того, в какой контекст они вписываются. Известно, что в религиозном мировоззрении, предусматривающем то, что за всем сущим (или под всем сущим) стоит высшая духовная сила, придающая всему смысл и назначение, соответственно, любое проявление действительности в таком мировоззрении приобретает символическое значение. А это значит, что внимания заслуживает буквально всё, ибо любая мелочь так или иначе сообщает нам о велениях и величии Создателя. Соответственно, при признании того, что за поверхностью явлений скрывается некий великий замысел, высший смысл, почти автоматически ведёт нас к позиции внимательнейшего всматривания в малейшие проявления этих начал мира. Мир как открытая книга, писанная символическими литерами, – такое понимание мира навеивают нам тексты Ветхого Завета. Такое же отношение к действительности выражено и на страницах романа Г. Мелвилла «Моби Дик, или Белый Кит». Более того, коль скоро у Мелвилла акцент сделан на предметах человеческой деятельности, её средствах и оснащении, то вырисовывается и ещё один важный аспект такой позиции: именно человек со своими жизненными заботами, с вещами обихода, средствами и направлениями деятельности становится основным кодировщиком и расшифровщиком мировых смыслов. Ахав, с его рассмотренными выше чертами и стремлениями, прекрасно вписывается в такое понимание действительности и положения дел человеческих, подаваемых Г. Мелвиллом в его анализируемом романе.
…..Но ещё одним аспектом трактовки романа является возможность вписать некоторые его очерченные особенности в контекст концепции имагинации Я. Голосовкера, развёрнутой и обоснованной им в ряде работ. Терминологически имагинация как бы совпадает с тем, что мы именуем воображением, однако между ними в подаче Я. Голосовкера проводится и весомое отличие. Во власти воображения пребывает широкий спектр явлений, начиная от наблюдаемых чувственных образов действительности и заканчивая интеллектуальными концептами. Когда же речь идёт об имагинации, ею затрагиваются только смысловые сущности, не подлежащие прямому и адекватному выражению в языке или чувственно-материальных образах. В поле зрения Я. Голосовкера находится Имагинативный Абсолют; последний точно не может иметь какого-то материального выражения, однако может проявлять свои сущностные черты в смысловых образах. В сфере действия имагинации находятся важнейшие, краеугольные характеристики мира, человека и их взаимных отношений. Например, имагинации требуют такие явления, как жизненная судьба человека, его миссия в этом мире, смысл бытия мира, отношение явлений мира к его истоку и основанию и пр. Я. Голосовкер рассматривает целую серию античных мифологем именно под углом зрения имагинации, показывая, например, как некоторое смысловое отношение исчерпывается мифом в специфическом мерном движении образов от противоположного состояния к противоположному. Так разворачивается соотношение знания и зрения (тема, не чуждая и современной философии) через серию мифологических образов, олицетворяющих полноту знания и полноту зрения, слепоту и незнание, слепоту и мудрость, зрение и заблуждение, зрение и незнание.
…..Думаю, что эта краткая характеристика концепции имагинации Я. Голосовкера уже позволяет увидеть, как на фоне этой концепции проступают отмеченные выше особенности романа Г. Мелвилла «Моби Дик, или Белый Кит». Действительно, в центре романа находится так или иначе понимаемая жизненная судьба и возможная жизненная миссия человека, его диалог с первейшими началами мира, его самопонимание и самоманифестация. Роман так или иначе замыкается вокруг темы единоборства с Левиафаном (Белым Китом), что и является имагинативным выражением человеческого дерзания обрести высший смысл или достичь Абсолюта. Коль скоро это так, то «брызгами» или «искрами» смысла автоматически наделяются и все детализированные описания тех или иных явлений природы и человеческой деятельности: всё это приобретает характер смысловых монад, включающихся в единый хор, реализующий мотив Великого, Высшего смысла. Здесь, в подчинении всего единому смыслу, происходит нечто подобное совпадению абсолютного максимума и абсолютного минимума в рассуждениях Николая Кузанского: коль скоро смысл пронизывает всё, то и самая мелкая, самая незначительная часть всего содержательного поля оказываются тождественными в отношении к такому смыслу, и тайна смысла оказывается заложенной как в тотальной цели, так и в каждом атоме содержания. Такая характеристика вообще-то присуща эпическим произведениям, например, «Илиаде» Гомера или «Войне и мире» Льва Толстого, и, учитывая это, мы можем с полным на то основанием считать роман Г. Мелвилла «Моби Дик, или Белый Кит» эпическим произведением, в котором, кроме характеристики смысловой цельности, просматривается и попытка через тщательное всматривание в детали самых простых, самых обыденных дел человеческих, разгадать также и их некое высшее (смысловое) назначение и значение. Автор как бы говорит нам о том, что если в человеческие дела и их инструментальное оснащение вложены замыслы, догадки и решения, вложены человеческие дела, страсти и усилия, вложена, наконец, сама человеческая жизнь, то они не могут нами восприниматься как некая видимость, некая рябь на поверхности процессов действительности, но, напротив, составляют их сокровенную суть. Можно поставить и такой вопрос: а не напоминает ли такое тщательное описание деталей дел человеческих известный экзистенциал заботы из философских построений Мартина Хайдеггера? Разве не является всё это погружение в мелочи проявлением желания жизненного обустройства? Как мне представляется, сходство тут только внешнее, так сказать, на первый взгляд, поскольку, как уже было показано, роман Г. Мелвилла основательно вписан в традиции Ветхого Завета, на что, конечно, нет даже и намека в работах М. Хайдеггера. На мой взгляд, тут можно, скорее, увидеть определённую перекличку с эстетическими и этическими принципами американского трансцендентализма, которые в статье Э.Ф. Осиповой формулируются так: «движение, развитие, переход из одного состояния в другое, цикличность, взаимосвязанность, единство в многообразии, функциональность, под которой понималось соответствие формы содержанию, целесообразность, незавершенность, таинственность» [4]. В этике роман Г. Мелвилла сближает с идеями трансцендентализма идеология важного значения «малых дел» для совершенствования человека, хотя в целом, как отмечала Э.Ф. Осипова в цитированной статье, Г. Мелвилл не только отошёл от трансценденталистов, но и подвергал некоторые их идеи о началах мира достаточно едкой критике. Но при этом понимание мира, как проявления скрытой смысловой глубины, внимание к человеку, к его проявлениям и замыслам, внимание к делам человеческим, возвышение физического труда, – всё это, без сомнения, сближает Г. Мелвилла и его роман с идеями и движением американского трансцендентализма.

…..СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННЫХ ИСТОЧНИКОВ

  1. Беликова Е.В. Роман Г. Мелвилла «Моби Дик, или Белый Кит» в зарубежной мифокритике // Науки о человеке: гуманитарные исследования. Раздел 5. Филологические науки. – 2014. – С. 183-187.
  2. Ковалёв Ю. Роман о Белом Ките // Г. Мелвилл. Моби Дик, или Белый Кит. – М.: Изд-во «Художественная литература», 1967. – 608 с. – («Библиотека Всемирной литературы», серия вторая, т. 94).
  3. Мелвилл Г. Моби Дик, или Белый Кит. – М.: Изд-во «Художественная литература», 1967. – 608 с. – («Библиотека Всемирной литературы», серия вторая, т. 94).
  4. Осипова Э.Ф. Трансцендалисты [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://american-lit.niv.ru/american-lit/istoriya-literatury-ssha-2/osipova-transcendentalisty.htm).

___________________

1  Не вдаваясь в подробности, отметим, что провести прямую параллель между Ахавом романа Мелвилла и Библейским Ахавом довольно сложно. В Ветхом Завете (3 Книга Царств, 16.28 – 22.38) Ахава является царем Израиля с довольно незавидной судьбой: сначала, под влиянием своей жены, он отошел от Бога живого и стал поклоняться Ваалу, истребил божьих пророков и призвал к себе в услужение ложных. Однако впоследствии под влиянием Пророка Илии как бы вернулся к истинному Богу, что не помешало ему снова совершить гнусный поступок. В итоге он бесславно погибает в сражении, в котором приближённые к нему пророки предрекли ему победу. Но, как оказалось, победоносные пророчества провозглашал «лживый дух», а едино истинному пророчеству Михея он не внял. В этом моменте можно усмотреть некую параллель с душевными метаниями Ахава романа Мелвилла, поскольку последний, как мы увидим далее, вовсе не был уверен в том, что в нём говорит и действует светлая сила.