…..Обозначенная в названии проблематика соотносит три темы – центральной следует считать истину вопреки тому, что названа она в конце, первоначально явлена тематика имени и переименования, опосредует же эти две проблемы смысловой блок «превратная форма» – более строго академически следовало бы поставить «превращенная форма», но последнее словосочетание обрело концептуально-понятийную философско-дисциплинарную жизнь, что освобождает речь от дополнительных разъяснений, но вносит однозначность – в то время как прилагательное «превратный» остаётся словом естественной речи с её перетекающими значениями. В данном случае существенно сочетание шаткости, изменчивости и ложности, извращённости – что устраняет однозначность понятийности. Каждый смысловой блок содержит в себе выраженную энергетику вопросительности и может стать самостоятельной темой размышления, хотя внимание к этим вопросам предопределено не столько теоретическим интересом, сколько практически-жизненной настоятельностью, способной вызвать отчаяние, которое само по себе совсем непродуктивно, но значимо как побуждающее к размышлению.
…..В некотором первоначальном свете импульс к размышлению исходит от профессиональной обыденности – перманентное реформирование гуманитарной сферы – как научной, так и образовательной, длящееся не один десяток лет, сопровождается чётким осознанием амбивалентности: необходимость менять что-то в структуре образования совпадает с устойчивым ощущением выпадения сути дела из достаточно правильно звучащих установок и указаний. Несовпадение провозглашённого и произведённого рождает в управленческих кругах подозрение в преступной, или пусть даже халатной, недобросовестности исполнителей, провоцируя новый виток рекомендаций по установлению результативной действенности внесенных ими изменений, перенаправляя активность непосредственных деятелей в новое русло оправдательной отчётности, ещё далее разводящей слово и дело. Возникающая между ними дистанция наполняется лихорадочной деятельностью, которую и предполагается осмыслить как переименование.
…..Слово «дистанция» обращает к новой образовательной стратегии – дистанционное обучение, активное внедрение которого связано с задействованием компьютерных технологий. Интересный вариант рассмотрения предлагает Ханс Ульрих Гумбрехт, называя общение с помощью электронных технологий крайним проявлением картезианства, когда человеческое существование превращается в слияние программного обеспечения и сознания, что превращает тело в «некий остаток, оно не обладает экзистенциальной значимостью» [10]. Для него важно возникающее при этом «желание восстановить тело», «желание вернуться к парадигме включения физического существования» – в чём он видит задачу гуманитарных наук и подчёркивает, что «не следует ставить развитие мысли и рефлексии в зависимость от возможностей электронных технологий»: «“созерцание” (contemplation) и “реальное присутствие” (realpresencе), – это как раз то, что мы, гуманитарии, должны сохранять и оберегать. Возможно, этим мы и отличаемся от других: что вместо распространения и передачи знаний в электронном виде мы настаиваем на важности сидеть вокруг стола и производить интеллектуальные инсайты и интеллектуальную сложность (complexity) в ситуации реального присутствия» [10]. Проблема восстановления реального присутствия возникает и при рассмотрении феномена переименования.
…..Следует уточнить, что первоначальная целевая устремлённость на истину не подразумевает формы теоретического концептуализирования понятия истины – это указание выхода за пределы понятийной предметности в пространство такой ситуации, которую обычно мы называем «как оно есть на самом деле», неуловимую в своей «дельности» – ибо по принципу Мидаса она формулируется словом. Таким образом – указание на поиски истины имеет смысл желаемого выхода в пространство реальной действенности. Это не обязательно такая полезность философии, когда она предлагает себя как услугу, чтобы подтвердить социальный статус тех, кто занимается ею, когда «сама философия (или то, что называется философией) не может воспроизводить себя иначе, как в форме полезного (читай: оплачиваемого) дела» [7, с. 118], но тем не менее указанный поиск истины предполагает некоторую явленную реальность. Таким образом возникает новый нюанс – как связаны между собой переименование и реальное дело, каково влияние переименования?
…..Итак, обратимся к переименованию. Хотя существенность процесса не может не зависеть от корневого существительного, которым в данном случае является имя, но слово «переименование» вовлекает в восприятие некоторые актуальные переживания, знакомые нам по непосредственной современности и обретшие выпуклую образность в часто упоминаемом романе Оруэлла «1984». Словесное транскрибирование современности налагает особенное бремя ответственности, тяжелое и зыбкое не только по сути – найти имя для непосредственно воспринимаемого непростая задача, но ещё и по неизбежно возникающему шлейфу политизированности. Та же ситуация, но уже опосредованная Оруэллом, создаёт защитную почву под ногами. Очертания переименования по Оруэллу хорошо знакомы.
…..Одним из главных элементов будущего совершенного порядка Оруэлл называет язык, изменённый так, чтобы обслуживать установленный на момент современности порядок: «Революция завершится лишь тогда, когда станет совершенным язык. Новояз – это Ангсоц, а Ангсоц – это новояз» [13, с. 52]. Сразу следует заметить, что и сам новый порядок как совершенный уклад существует лишь в языке, отсюда та решающая роль, которая уделена языку – не случайно в Приложении подробно описан именно язык. Такой язык тяготеет к тому, чтобы полностью заменить собой действительность. Фиксация замены трудна тем, что неизбежно обретая словесную форму, тяготеет к доминированию, создавая пространство причудливых существований – выразительно фактичных и навязчивых, но эфемерных и пустых. Хотя наиболее привычно связывать созданный Оруэллом мир с описанием тоталитарного общества, но вполне возможно говорить о языковом тоталитаризме созданного им мира – именно язык выполняет роль скрепы этого мира. В этом возможно видеть следствие писательской судьбы Оруэлла, его работы с языком и забот о состоянии современного ему английского языка, но вполне достоверно видеть в языке одну из доминантных спецификаций человеческого мира. Это соответствует лингвистическому повороту в философии ХХ века, что наиболее явно и ясно высказано Л. Витгенштейном: «Границы моего языка – это границы моего мира» [3, с. 180]. Тезис прочитывается неоднозначно: в нём можно видеть утверждение невозможности установить существования того, что не названо, а можно – утверждение, что язык устанавливает существование: то, что обрело имя, начинает существовать. Но в любом случае утверждается доминанта языка – названное и существующее совпадают.
…..В устройстве новояза отозвались предпринятые в 20-е годы ХХ века попытки прояснения и реформирования языка, но ещё более явно и гротескно подан опыт по созданию BasicEnglish – версии английского языка, созданного в 1925 году британским лингвистом Чарльзом Огденом. BasicEnglish активно использовался британским министерством информации в сети ВВС, где в годы войны работал Оруэлл. Основная черта – сокращённый язык (850 слов), на бейсик предполагалось перевести произведения классической литературы, бейсик активно используется при создании комиксов.
…..Уинстон Черчилль в речи «Дар общего языка», произнесённой в Гарварде 6 сентября 1943 года высказывает надежды, что распространение в мире BasicEnglish будет способствовать укреплению влияния англоязычного мира, который для него стал олицетворением свободы и закона [23]. Он приводит слова Р. Киплинга: Leavetolivebynoman’sleaveunderneaththelaw, но если Черчилль вводит их для подтверждения необходимости жизни по закону – жизнь оставить всем, но никто не будет жить не по закону, то обращение к контексту этих слов в творчестве Киплинга раскрывает и иные возможности прочтения. Это строчки из стихотворения по поводу начала англо-бурской войны, и Киплинг отстаивает право Британской империи подчинить своему закону Трансвааль и Оранжевую республику, государства голландских колонистов Африки, обосновавшихся здесь с ХVII века. Т. е. вырисовывается противостояние двух колониальных образований – давнее бурское и новое, молодое и сильное британское, со свободами и правами личности эта война никак не связана: хотя и Киплинг, и Черчилль отождествляют закон Британской империи (Киплинг) и закон англоязычного мира (Черчилль) со свободой личности, но углубление в историко-событийный контекст позволяет взглянуть несколько иначе.
…..Если речь и может идти о свободе, то тут уместно замечание Исайи Берлина: «Свобода для волков означает смерть для овец» [22, p. XIV]. Дар общего языка, о котором говорит Черчилль, оборачивается правом устанавливать в мире единый порядок, который, вполне обоснованно, может видеться гораздо более приемлемым, чем хаос, однако «бремя белых» цивилизовать мир имеет выразительный расистский привкус. В современном мире неумолимо действует тенденция формирования общего языка, обеспечивающего возможность общения и понимания, но как только он именуется «единым», возникают новые смыслы, таящие в себе опасность. Р. Филлипсон приводит замечания Дугласа Ламмиса, американского политолога, приехавшего в 1961 году в Японию: «В статье под названием «Беседа на английском как идеология» он писал, что «мир разговоров на английском языке – это расистский мир… Выражение “носитель языка” – это зашифрованное слово “белый”… их подлинная миссия – не преподавать английский, а быть живым образцом американского образа жизни» [26, р. 3]. В начале ХХI века активно продвигается вариант перевода всей научной работы на английский язык, который в случае законодательной обязательности рискует обернуться BasicEnglish, сокращенным английским. При этом возникает опасность, которая возникнет при рассмотрении размышлений о языке К.-О. Апеля.
…..Исходный принцип официального языка созданного Оруэллом государства указан с самого начала: «Цель новояза не только в том, чтобы последователи Ангсоца имели необходимое средство для выражения своих мировоззренческих и духовных пристрастий, но и в том, чтобы сделать невозможными все иные способы мышления. Ставилась задача, чтобы с окончательным принятием его и забвением старояза еретическое мышление – то есть мышление, отклоняющееся от принципов Ангсоца, – оказалось в буквальном смысле немыслимым, во всяком случае в той мере, в какой мышление зависит от слововыражения» [13, с. 200]. Сразу представлена проблематизация сущностной специфики языка в первичных общих очертаниях: Оруэлл – насколько мышление зависит от слововыражения, Гумбольдт – насколько языки есть средством представления уже познанной истины и насколько способом обнаружения доселе не познанной истины, из чего следует его вывод: «их различие состоит не только в отличиях звуков и знаков, но в различиях самих мировидений» [6, с. 319]. В современном понимании связи языка и мышления доминирует признание языковой доминанты, и совсем в духе новоязовского принципа «двоемыслия» установка на общий (единый) язык принимается как соответствующая либеральным взглядам, хотя в ней явно просвечивается тоталитарный вектор – ведь легитимизация единого языка устраняет не просто иные языки, но иные миры. Общий единый язык, расширяя коммуникативные возможности, может действовать как фактор, нивелирующий разнообразие. Самое опасное в таком нивелировании – ressentiment, на уровне масс порождающий образ врага и ведущий к новым виткам ненависти и насилия.
…..Понимание языка как средства выражения мысли оборачиваемо: вспоминается банальная скептическая острота – язык не столько выражает наши мысли, сколько прячет их. Но спрятанную мысль можно искать и найти, в мире «1984» поставлена задача предупредить саму возможность мыслить, что чётко и ясно говорит один из создателей новояза: «Разве ты не видишь, что главная цель новояза – сузить диапазон человеческого мышления? Мы добьёмся в конце концов, что преступное мышление станет невозможным – не будет слов для его выражения. Любую концепцию можно будет выразить всего лишь одним словом. Его смысл будет жестко определён, а все побочные значения стерты и забыты» [13, с. 52]. Итак, для старояза характерно, что его значения не определены однозначно – сам выбор слова может побуждать к размышлению, следовательно, все лишние слова должны быть устранены: «С каждым годом будет всё меньше и меньше слов и, соответственно, станет уменьшаться диапазон человеческого сознания» [13, с. 52]. «Сама атмосфера мышления будет другой. Не будет мысли, как мы её понимаем сегодня. Быть благонадёжным значит не думать, не иметь потребности думать. Благонадёжность – отсутствие сознания»[13, с. 52]. Для этого предпринимается переписывание всей литературы прошлого: «Чосер, Шекспир, Мильтон, Байрон будут только на новоязе. И это будут не просто другие книги, смысл их будет прямо противоположен оригиналам» [13, с. 52].
…..Если в мире «1984» о такой работе переписывания классического наследия лишь упоминается, задача перевода классического наследия на бейсик к счастью также не реализована, то подобное изменение классического наследия можно увидеть в некоторых современных экранизациях и театральных постановках классики. Такое «осовременивание» амбивалентно – избежать исходного основания нахождения в моменте современности невозможно, и разговор на языке своего времени становится условием вхождения в мир наших предшественников, иное дело отношение к этой ситуации: работать могут различные установки – от доминанты моего сегодняшнего восприятия и игнорирования авторских смыслов до задачи такого прочтения, которое стремится найти основания выхода за пределы сиюминутной ситуации собственных предпочтений в мир инаковых смыслов. Так Яков Голосовкер, обращая внимание на сомнительную репутацию слова «логика», замечает: «Мне самому оно в данном контексте не по душе. Но при завоевании истины не всегда ходят путями души» [5, с. 8].
…..Противоположный вариант – переиначивание содержания при постановке «Братьев Карамазовых» Константином Богомоловым, которое далеко выходит за пределы интерпретации: имена персонажей сохранены, можно предположить, что некоторые очертания проблематики также присутствуют, но искусство – это не оголенный идейный концепт, языково-интонационная составляющая в искусстве обретает смысловое содержание – не тема, но целостное звучание её значимо в искусстве. От интонаций и акцентов Ф.М. Достоевского не осталось и следа – текст переписан в соответствии с моментом современности, совсем по Оруэллу, у которого описан процесс переименования на примере исправления истории: «историю как старый пергамент выскабливали начисто и писали заново» [7, с. 44]. Но при этом указано, что «процесс непрерывных изменений применялся не только к газетам, но также к книгам, журналам, брошюрам, плакатам, листовкам, фильмам, звукозаписям, карикатурам, фотографиям – словом, к любой литературе, к любым документам, которые могли иметь хоть какое-либо политическое или идеологическое значение: «Ежедневно и чуть ли не ежеминутно прошлое подгонялось под настоящее» [13, с. 44]. Текст с пергамента «Братья Карамазовы» постановщик тщательно соскоблил и переписал по рекомендациям «миниправды», т.е. по интересам текущего момента, учитывающего «минимум» правды – разница лишь в том, что принимаются к вниманию сиюминутые интересы публики, обеспечивающие хорошую продажу товара: прошлое приведено в соответствие с сегодняшним днём, романам Достоевского придан товарный вид. Если Богомолов говорит, что ему нравится, что его спектакли хорошо продаются и это звучит как знак его мастерства, то за словом «продажность» возникает и иной смысловой шлейф – с нежной интонацией, но так отчаянно-печально (это звучание не воспроизвести в письменном тексте) прозвучавший в фильме А. Балабанова «Счастливые дни»: «Неприятная истина для большинства: – да, мы живём проституцией».
…..Соскабливание классического текста и написание своего в тяготеющих к постмодерну постановках и экранизациях может быть сделано мастерски и увлекательно, может быть бездарно и фальшиво, но этическая структура такого акта одна – насилие интерпретации, которая более не желает быть проясняющим толкованием, а становится действием самоманифестации и выгоды. Хотя изощренная изворотливость может найти обоснование такого действия и уточнить: в таком случае «проясняется, толкуется» современная действительность, которую мы рассматриваем с помощью классического текста – что акцентирует «благородную» либеральную интенцию критической аналитики своего времени, но остаётся привкус вседозволенности, аморализма и цинизма, что характерно для изнасилования в отличие от любовного соития.
…..Наиболее привычно обращаться к Оруэллу при рассмотрении сознательно-целенаправленно практикуемой идейно-политической пропаганды, связанной с деятельностью государства, но скрытые и тем более действенные формы переписывания прошедшего, практикуемые в искусстве постмодерна, имеют тот же характер переписывания истории человечества. Правда, тексты Достоевского, Чосера, Шекспира, Мильтона, Байрона при этом не уничтожаются – сличение пока остаётся возможным. Возможный шаг – уничтожение книг, что практикуется при поворотах истории и ставшее смысловым стержнем антиутопии Рэя Бредбери «451 градус по Фаренгейту», но более действенный вариант представлен Олдосом Хаксли – не надо запрещать книги, достаточно создать мир, в котором не будет тех, кто ориентирован на усилие прочитать их и все творения в любых сферах превратятся в услуги чувственным наслаждениям.
…..Оруэлл создаёт мир скорректированного прошлого в 1948 году, Ги Дебор в 1967 году, характеризуя современный тип общества, названный им обществом спектакля, что соответствует зрелищно-показному дискурсу, вторит ему и в комментариях 1988 года указывает на принцип исправления прошлого, также связывая это с устранением способности мыслить: «Спектакль мастерски организует неведение относительно происходящего и затем – почти сразу же забвение того, что всё-таки могло быть из этого понятым» [8]. «<…> зрелищный дискурс замалчивает всё, что ему не подходит. От демонстрируемого он всегда отделяет окружение, прошлое, намерения и последствия. Следовательно, он полностью антилогичен» [8]. «<…> всякий дискурс, продемонстрированный в спектакле, не оставляет никакого места для ответа, а логика может социально сформироваться только в диалоге» [8]. «Отсутствие логики, то есть, утрата возможности немедленно распознавать важное, второстепенное или не относящееся к делу; то, что является несовместимым, или, наоборот, могло бы стать дополнительным, всё, что предполагается таким следствием и что одновременно запрещается, – такая болезнь намеренно была привита населению в большой дозе анестезиологами-реаниматорами спектакля» [8]. И далее отмечается характерная черта образования, соответствующего обществу спектакля: «обучение школьников с лёгкостью и энтузиазмом начинается с Абсолютного Знания информатики, в то время как в дальнейшем они почти всегда не могут научиться чтению, которое требует подлинной способности суждения о каждой строчке, и которое одно лишь может открыть доступ к огромному дозрелищному опыту человечества» [8]. Парадоксальным следствием реформирования системы образования становится утрата сосредоточенной углублённости в суть дела, как у ученика (студента), так и у учителя. Суть дела (в терминах, предложенных В.С. Возняком – «третий субъект» [4], или «образовательная любовь» как любовное внимание к тому, что изучается в классе, когда интересна конкретная вещь: часть мира, которая стоит усилий, чтобы изучаться вместе с новым поколением [27]) выскальзывает из лихорадочного исполнения рекомендаций и предписаний и отчёта об исполнении.
…..На сосредоточенное чтение больших текстов не ориентирует не только школьное образование, но и высшее. Ещё один вариант обслуживания исправленным языком потребностей современности – это использование в образовании учебных пособий последних лет, изданных тут и теперь, на что ориентируют вышестоящие инстанции, принимающие на себя функцию руководства. Предпочтение отдаётся препарированному чтению, что блокирует возможность встречи с тем, что не согласовано с сиюминутными потребностями, развёрнутыми в публичном пространстве. В образовании неизбежно действует принцип избирательности, но установка на методическое пособие очищает от лишних для современности смыслов, предельно выхолащивая классические тексты – возможно предположить методическое пособие по вхождению в классические произведения, что порой и вынуждены делать преподаватели высшей школы, однако это всё равно отодвигает сам текст. Оскопляющую роль выполняет и требование при написании научных текстов опираться на литературу последних 2-3 лет – явный привет из мира «1984», в котором потребности современности стирают начисто массивы прошлого. Это не узко местная – украинская или российская – проблема: Исигуро Кадзуо в тяготеющем к форме фэнтези романе «Погребенный великан» делает репрессивную роль забвения современностью прошлого конструктивным принципом всего текста, причём показательно, что нет однозначного осуждения забвения – выпадение из памяти прошлого обедняет индивидуальную жизнь героев, но актуализирование в памяти прошедших событий вызывает новые витки насилия. Извне пришедшее забвение, «санкционированное» дыханием драконихи Квериг (образ драконоподобного Левиафана прочно ассоциируется с государственными структурами, подминающими волю индивида) опознаётся индивидом как зло и грех, рождая злобное желание мести.
…..Хотя смысловое нюансирование языка в новоязе уничтожается, однако внутрь однозначности вмонтируется иной принцип, названный «двоемыслие» – его действие становится понятно по понятию «белочёрный», содержащему два взаимоисключающих понятия:
«Двоемыслие означает способность одновременно держаться двух противоположных убеждений. Партийный интеллигент знает, в какую сторону менять свои воспоминания; следовательно, сознаёт, что мошенничает с действительностью; однако при помощи двоемыслия он уверяет себя, что действительность осталась неприкосновенна. Этот процесс должен быть сознательным, иначе его не осуществишь аккуратно, но должен быть и бессознательным, иначе возникнет ощущение лжи, а значит, и вины. Двоемыслие – душа ангсоца, поскольку партия пользуется намеренным обманом, твёрдо держа курс к своей цели, а это требует полной честности. Говорить заведомую ложь и одновременно в неё верить, забыть любой факт, ставший неудобным, и извлечь его из забвения, едва он опять понадобился, отрицать существование объективной действительности и учитывать действительность, которую отрицаешь, – всё это абсолютно необходимо» [13, с. 148]. Именно исходя из действия принципа двоемыслия, Уитстон понимает, что скоро реформатора языка, слишком откровенно высказывающего принципы новояза, безусловно испарят: «Он слишком интеллигентен, слишком много понимает и слишком откровенно говорит. Партия не любит таких. Однажды он исчезнет. Это написано у него на лбу» [13, с. 52]. Этому преданному идеям Ангсоца деятелю не хватало «благоразумия, равнодушия, спасительной глупости» [13, с. 53]. Возможно увидеть в принципе двоемыслия пародию на диалектический принцип совпадения противоположностей, но в статьях Оруэлла, в которых он от себя излагает волнующие его проблемы языка, нет такого контекста противостояния диалектике. В своих публицистических статьях Оруэлл не использует слово «двоемыслие», хотя в упоминании шизофрении как принципа тоталитарного уклада можно увидеть вариант двоемыслия.
…..Оруэлл говорит о шизофреническом образе мышления как отказе от здравого смысла повседневности в политике, истории и социологии. Здравый смысл повседневности присутствует и сохраняется в обыденном языке – новояз устраивается так, чтобы функционировать как замкнутая система, репрезентирующая саму себя, это и блокирует возможность мышления как такого, которое прорывает горизонт наличной высказанности и выходит в пространство дельности. Если переписывание прошлого устраняет логическую связность событий прошлого, то акцентуирование преднамеренно созданной однозначной знаковости устраняет связь с действительностью – такая систематическая организация ослабляет способность к встрече, блокируя способность видеть самому и замещая видимое «галлюцинаторным общественным порядком» (Ги Дебор), и индивид видит лишь то, что санкционировано публичной властью.
…..«Механизм» действия такого блокирования можно раскрыть, опираясь на размышления о языке и истине К.-О. Апеля. Он осмысляет переход от теории познания к языковому анализу, в задачи которого было поставлено создание такого языка, в котором была бы устранена бессмыслица и противоречивость метафизических предложений – однако в ходе решения этой проблемы установлено, что «актуально последним метаязыком во всякой логистической языковой иерархии является конкретный обыденный язык» [2, с. 41]. То есть, легитимация искусственного языка происходит посредством языка обыденного: «содержание точных понятий, введение которых становится возможным благодаря семантической системе, равно как и содержание значения правил, конститутивных для самой семантической системы, заимствуется из мышления, оперирующего значениями обыденного языка. <…> идея любой семантики, de facto заранее предполагает традицию мышления на обыденном языке» [2, с. 41], который не «обозначает» нечто, но «в жизненных связях некоторой ситуации» «раскрывает» свойства окружающего мира. Далее Апель обосновывает значимость мифо-поэтических, религиозных и философских «использований» языка, но для контекста осмысления феномена переименования посредством новояза (языка, созданного в соответствии с «устоявшейся прагматикой обобщённых потребностей и целей человека» [2, с. 55]) важно утверждение, что «каждое непосредственное соотнесение с ситуацией людей и окружающей их среды содержит и момент значительности, более или менее трансцендирующий конвенциональную языковую интерпретацию мира» [2, с. 53]. Отсутствие возможностей такого трансцендирования устраняет момент осмысленности в функционировании языка – трансцендирование, выход за пределы установленных конвенций («знаков») к миру («вещам, сути дела») реализуется мышлением: предупреждение трансцендирования устраняет мышление.
…..Возникает типичная ситуация, которую можно проследить в описаниях обществ, относимых к тоталитарным: творческий (творящий) способ свершения акта мысли происходит как нарушение «установленной конвенции», принятие этого принципа как конститутивного способно само становиться «правилом» и производить хаос, страх перед хаосом рождает установку на блокирование мысли, что наиболее просто происходит посредством установления надлежащего языка, определяемого прагматикой общественной жизни. В истории можно проследить ситуации декретирования доминантного языка: это средневековая латынь, создавшая возможность общеевропейской коммуникации, но при этом соскользнувшая в упрощённую форму самоманифестации, вплоть до утраты смысла (предполагающего обязательность трансцендирования языковой системы) – переход на латынь в литературе обыгрывается как демонстрация псевдоучёности; доминанта французского языка в высшем обществе Российской империи создаёт возможность прямой связи с интеллектуальной жизнью Европы, но при этом возникает опасное отчуждение внутри России, осмысление чего можно найти у славянофилов – если ранние славянофилы (в основном Хомяков и Киреевский) обращаются к национальному контенту, сохраняя уважительную меру значимости европейского, то демократическое распространение этой тенденции приводит к диким формам черносотенства, бесстыдной в силу своей безличности власти публичности. Законодательная обязательность языка создаёт разрыв с языком обыденным, который по Апелю – раскрывает свойства окружающего мира в жизненных связях некоторой ситуации. Устранение возможностей функционирования нежелательного языка не ограничивается наличными на сегодня носителями языка, которых средствами идеологической обработки при опоре на прагматизм желания карьерного роста ещё возможно обратить к легитимизированному языку, но возникающая при этом ситуация быстрого массированного отречения от привычного языка блокирует включение акта мысли, на что и обращает внимание Оруэлл.
…..В статье с показательным названием «Литература и тоталитаризм» Оруэлл излагает принципы работы языка в тоталитарной системе и подчёркивает, что главный принцип – это даже не установление однозначных догматических верований, что было характерно, например, для средневековой церковной дисциплины, но декларируемые изменения, происходящие в быстром темпе. Показательно, что описание общества спектакля так же включает переключение значимости событий: «Когда сиюминутное социально навязывается как значительное и когда оно будет оставаться таковым ещё мгновение, как другое и то же самое и как то, что всегда будет замещаться другой сиюминутной значимостью» [8]. При этом важно не то, что нечто утверждается догматически, но сам принцип постоянного изменения, одурманивающее действие которого хорошо знакомо тем, кому выпало жить в эпоху перемен. Предписания религиозной догматики ограничивали круг мыслей верующего, «но этого круга он держится всю свою жизнь. А на его чувства никто не посягает. Особенность тоталитарного государства та, что, контролируя мысль, оно не фиксирует её на чём-то одном. Выдвигаются догмы, не подлежащие обсуждению, однако изменяемые со дня на день. Догмы нужны, поскольку нужно абсолютное повиновение подданных, однако невозможно обойтись без коррективов, диктуемых потребностями политики власть предержащих. Объявив себя непогрешимым, тоталитарное государство вместе с тем отбрасывает само понятие объективной истины» [14, с. 245]. Принцип контроля над мыслью предполагает невозможность фиксации внимания – переименование создаёт эмоциональное перенапряжение, лихорадку чувств, когда до мышления дело не доходит. Совершенный тоталитаризм Оруэлл характеризует не столько как эпоху веры, сколько как эпоху шизофрении, что сразу отсылает к работе «Капитализм и шизофрения» (1972-1980) Делёза и Гваттари, сделавших предметом рассмотрения и доминирующий общественный уклад – капитализм, и существующие способы осмысления человеческой ситуации в нём – марксизм и психоанализ.
…..Детальное и подробное рассмотрение заманчиво и увлекательно, но в данном контексте важен не столько сам содержательно-идейный универсум, сколько просвечивающееся сквозь избранный язык (понятийный каркас, концепты, принципы связывания их и вектор прочтения) мышление. Первое, что показательно, – это использование слова «шизофрения», которое как бы освобождается от привычного медицинского контекста и становится метафорой-философемой, но, как помним, в конечном счёте языковая система получает значимость из обыденного привычного смыслового контекста и потому доминирующим вектором становится безумие, имеющее амбивалентный статус. То ли это безумие общественного уклада – что в целом убедительно, и тогда шизоанализ становится методом осмысления безумного иррационального мира. То ли сам метод осмысления должен быть освобожден от «ума и рацио» и обрести совсем иные формы – неструктурированной ризомы, деконструкции, устраняющей логоцентризм. И этот второй момент также достаточно убедителен: логика дискредитирована как тоталитаризм, понятия работают как номады – скользят и превращаются в другое, как замечает Виктор Мазин: «Делёз с Гваттари провоцируют ассоциативное восприятия текста, а точнее, его смещающееся чтение» [15].
…..В принципе организации текста Делёза и Гваттари легко угадывается переименование – жизнь человека переписана в терминах экономического производства (машина, фабрика, инвестирование). Но если авторы практикуют такое переименование, то почему бы подобное переименование не совершить читателю текста и столкнуть понятия в иной контекст: характерная для шизоанализа задача уничтожить иерархию «доктор-пациент» (у авторов, заметим, имеющая смысл ухода от диктаторского деспотизма своеволия и насилия, поскольку капитализм характеризуется как паранойяльная диктатура) легко выскальзывает в такое прочтение, которое бы предполагало отключение (в идеале отсутствие) здорового разума и у доктора: то, что порой это происходит («Палата № 6»), не исключает существования инстанции, с которой это наблюдаемо.
…..Сам термин «шизофрения» наталкивает на предельное расщепление разума и не находится оснований утверждать, что авторы не это имели в виду – скользящее понятие по своему понятию способно выскользнуть куда угодно. Пожалуй, наиболее удачный вариант суждения о работе высказан Мишелем Фуко: доминирующей целевой интонацией текста он считает вопрос «Что делать, чтобы не стать фашистом, даже если (особенно если) ты считаешь себя бойцом революции? Как освободить наши речи и действия, наши сердца и наслаждения от фашизма? Как изгнать фашизм, который отпечатался во всём нашем поведении?» [17, с. 8] и утверждает её игровой характер: «Ловушки “Анти-Эдипа” – это ловушки юмора: множество приглашений убраться восвояси, распрощаться с текстом, хлопнув дверью. Книга часто наводит на мысль, что в ней нет ничего, кроме юмора и игр, когда на деле происходит что-то важное, нечто предельно серьёзное – отслеживание всех форм фашизма, начиная с тех чудовищных форм, которые окружают и уничтожают нас, и заканчивая мельчайшими формами, которые образуют скорбную тиранию наших повседневных жизней» [17, с. 10]. Как видим, Фуко говорит о «скорбной тирании наших повседневных жизней», перенести которые возможно, сохраняя спасительный юмор игривого переименования. Но он же говорит об установке на манипуляцию – работает не логика и мысль, но риторика и своеволие: «Но это не всем известные риторические ловушки, которые стремятся соблазнить читателя, не позволяя ему узнать о том, что им манипулируют, и в конце концов убеждают его в правоте авторов против его собственной воли» [17, с. 10-11]. Нахождение в ситуации непрерывного реформирования «мельчайших форм, которые образуют скорбную тиранию наших повседневных жизней» можно избежать лишь с помощью спасительного юмора: «У нас перемены к лучшему следуют с такой быстротой, что ничто хорошее не успевает прижиться» (Хенрик Ягодзиньский).
…..Я не могу отделаться от чувства страдания при чтении текстов, транскрибированных стилистикой постмодернизма – показное отрицание личностной идентичности достаточно часто оборачивается простой неметафорической смертью. Дело даже не в том, что семантика и стилистика постмодернизма держится на «трёх китах» – смерть Бога, смерть человека, смерть автора, что позволяет квалифицировать её как «религию смерти». И совсем не случайно один из действительных шедевров постмодерна – это фильм Джармуша, самим названием констатирующий природу человека: «Deadman» («Мертвец»). Джармуш терапевтически ослабляет страх перед смертью, эстетизируя её как путь к свету. Чувство страдания от искусства постмодерна вызывает показное отрицание личностной идентичности. Именование смерти «простой смертью» отсылает к экранизации «Смерти Ивана Ильича» Александром Кайдановским – в фильме звучит вопрос, который произносит старуха, качая ладонью как маятником: «Кто ты? Что ты?» и этот вопрос утерян в пространстве стилистики постмодернизма. Возвращаясь к Оруэллу, находим у него характеристику литературы (равно искусства) совершенного тоталитаризма: это «литература нового типа, которая сумеет обходиться без личных чувств и честного изучения жизни» [12, с. 283], что очень точно характеризует то современное искусство, которое ориентировано на продажу ли широкой публике, на фестивали и литературные премии ли, на получение финансовых инвестиций то ли от государства, то ли от оппозиционных или частных источников. Хотя заказной характер искусства и интеллектуальной деятельности можно увидеть в любые времена, это не устраняет осознание самой проблемы и различные возможности нахождения в такой ситуации.
…..В эссе «Подавление литературы» Оруэлл рассматривает опасности, которым подвергается свобода мысли – сразу следует отметить, что речь об опасностях для мышления, которые возникают в связи с функционированием слова. Он отмечает, что прямые запреты не столь опасны, сколь доминирующие общественные тенденции: «Против него работают такие явления, как концентрация печати в руках горстки богачей; монополия на радио и в кинематографе; нежелание публики тратить деньги на книги, что вынуждает едва ли не всех писателей зарабатывать на хлеб ещё и литературной поденщиной; расширение деятельности официальных организаций вроде министерства информации и Британского Совета, которые помогают писателю держаться на плаву, но зато отнимают у него время и диктуют, что ему думать» [12, с. 274-275]. И далее следует формулировка, имеющая итоговый характер: «Тоталитаризм на практике требует непрерывного переписывания прошлого и в конечном счёте, вероятно, потребует отказа от веры в самую возможность существования объективной истины. Наши собственные сторонники тоталитаризма склонны, как правило, доказывать, что раз уж абсолютная истина недостижима, то большой обман ничуть не хуже малого. При этом они твердят, что все исторические свидетельства пристрастны и неточны, да к тому же и современная физика доказала: воспринимаемое нами как объективная действительность – обман чувств, поэтому полагаться на собственное восприятие – значит всего лишь впасть в примитивное филистерство» [12, с. 278]. Следует обратить внимание на словосочетание «наши собственные сторонники тоталитаризма», что указывает на прикровенно действующие факторы, когда непосредственно прямо никто не отрекается от свободы мысли, однако при изменении слов (что и есть переименование) сохраняется прежняя структура дела – изменяется словесная оснастка декретирования, но неизменен способ его, подменяется тот, кого ущемляют и ограничивают, но способ воздействия путём ущемления остаётся. При этом возникает новая антропологическая ситуация, контуры которой можно очертить также по Оруэллу: человек превращается в пустого забавника или продажного поденщика, который так же легко меняет один пропагандистский «ключ» на другой, как шарманка переходит от мелодии к мелодии [12, с. 279]. В «Великом инквизиторе» у Достоевского человек становится игривым дитятей, жаждущем удовольствия и опасающимся наказания, что целиком соответствует обществу, структурированному потреблением.
…..Если образование понимается как услуга, которая оплачивается потребителем, естественно видеть в нём научение тому, чтобы иметь способности, востребованные данным моментом, т.е. обрести навыки адаптации – успешная адаптация в социум вписывается в образовательные программы как необходимая «компетентность». Но это как раз и предупреждает личностное самостояние – для успешной адаптации необходимы качества, опять же указанные Оруэллом: «благоразумие, равнодушие, спасительная глупость», «умение обходиться без личных чувств и честного изучения жизни». Можно бы увидеть в слове «адаптация» неудачное использование слова, но оно точно соответствует принципам функционирования системы образования – обрести умение гибкого вхождения в доминирующую сегодня систему. При этом мышление как способ обретения такого умения признаётся нужным навыком, но совсем не случайно его творческий характер переименован и речь идёт о креативности. Возможно замечание, что это простое переименование – использование вместо слова со славянским корнем слова с корневой основой общего единого языка, что неизбежно при формировании научной терминологии: но такое непереводное введение нового слова обосновано именно тогда, когда привносит новый аспект или оттенок (например, Dasein у Мартина Хайдеггера). То есть, или слово «креативность» имеет тот же смысл, что и «творчество», – и тогда использование его лишь засоряет язык, затемняя суть дела, или оно привносит новые оттенки – и тогда возникает вопрос о содержании их. Как помним, семантика понятий заимствуется из обыденного языка, интернет сегодня – архив значений такого обыденного языка, обращение к первым, не избирательно найденным текстам, позволяет зафиксировать такие нюансы смыслов.
…..Итак, термин «креативность», будучи калькой с английского «creative» (творчество), имеет выразительно прикладной характер, связанный с целенаправленной деятельностью и волевыми усилиями, творчество же ассоциируется со свободой и отсутствием жёстких рамок [19]. Неологизм «креатив» возникает в среде бизнеса и привязан к рекламным текстам, слоганам и тому подобным вещам, что делает его «реально ощутимой единицей, которую можно измерить в ROI – коэффициенте окупаемости инвестиций на создание креативной рекламы» [19]. Развитие креативности получает выразительную жаргонную формулировку – «прокачать» креативные способности. Очень показательны свойства «креативного человека», называемые психологами: 1. необходим достаточный уровень интеллекта – но слишкомвысокий интеллект снижает креативность, оптимальный уровень – чуть выше среднего (!!!!); 2. гибкость мышления, способность выйти за рамки установленного, придуманного, написанного ранее – речь не идёт о соответствии существенности дела, тем более об истине (вспомним вывод новояза у Оруэлла – объективной истины нет), продуктивна именно гибкость, что синонимично изворотливости; 3. установка на творчество как жизненный принцип, становящееся внутренней движущей силой, благодаря которой креативность проявляется во всех областях жизни – креативность опирается на творчество, использует творческий акт. Напрашивается вывод – креативность обслуживает успех в быстро меняющемся мире, творчество же вовлекает творца в такой процесс, который может быть неприемлем сегодня и стать губительным для творца. Креативщик ориентирован на прогресс, творец порой обречён быть консерватором, в смысловом универсуме этого слова вполне возможно вскрыть первичный корень – быть хранителем.
…..В завершение уместно обратиться к смыслам, обозначенным словом «превратный» и которые, как было указано вначале, амбивалентны. При этом можно заметить, что доминантными стали значения оценочного характера – лживый, ложный, мнимый, несправедливый, обманный, фиктивный, воображаемый, поддельный, подложный, подставной, фальшивый, перевёрнутый, хотя выразительны и те, которые связаны с характеристиками ситуации человека в быстро меняющемся мире – изменчивый, непостоянный, шаткий, ненадёжный, переменчивый, превратный. Понимание человека как существа природного и живого, но исторически меняющегося, вносит апорийно-антиномический момент.
Понятие природного живого существа отсылает к биологическому дискурсу, в соответствии с которым доминирует такое понимание жизни, в котором выразительны два момента: биологи признают приемлемым определение NASA, выработанное в 1994 году с целью опознания феноменов жизни во Вселенной, по которому жизнь – «самоподдерживающаяся химическая система, способная к дарвиновской эволюции» [21; 24], т.е. живой организм предполагает сохранность самого себя путём перманентного изменения – диалектически-гегельянский дискурс определяет жизнь как непрерывно длящуюся смерть в отличие от смерти одномоментной, прерывающей процесс непрерывных изменений. Вполне возможно говорить о жизни как способности непрерывно изменяться.
…..Если же выйти за пределы биологического дискурса, то можно говорить о событийном дискурсе – первый предполагает непрерывность изменения в форме обмена веществ (метаболизм), второй акцентирует изменение поведенческих привычек, в отношении к человеку речь идёт о деятельности в различных формах и сферах действительности, одной из которых и есть переименование как способность избегать жесткого штампа чужой формулы и умение выразить в языке, обращённом к другому, единичную уникальность своей ситуации и своего понимания. В силу этого переименование как способность сказать по-иному работает в качестве педагогического приёма, позволяющего отличить механический повтор от понимающего воспроизведения: ученик, способный пересказать своими словами суть дела, свидетельствует о своём понимании её.
…..Однако следует отметить, что центральную роль меры «переименования» выполняет «суть дела», реализующая функцию сохранения – непрерывно меняющаяся структура или человек утрачивают способность быть самим собой, превращаясь в скользящее в иное различие. В терминах биологического дискурса речь идёт о патологиях иммунитета, антропологически-философский дискурс подчёркивает утрату собственной идентичности – адаптация к окружающему миру, изменчивому и многоликому, в своей предельности приводит к отсутствию человека и ускользанию сути дела. Публичное современное интеллектуальное пространство может быть описано эпизодом из жизни знаменитого Диогена Синопского, рассказанного Диогеном Лаэртским: однажды Диогена, рассуждавшего о важных вещах, никто не слушал, тогда он стал верещать по-птичьи, и к нему многие сбежались; Диоген на это заметил, что его философские речи афиняне игнорировали, а на птичий голос сбежались. Как точно отметил А. Гусейнов, вспоминая этот эпизод, «если философ говорит дело, то это не значит, что его будут слушать. И <…> что если к нему сбегаются люди, то это не значит, что он говорит дело» [7, с. 121]. Санкционированное переименование слишком часто становится привлекающим внимание птичьим щебетом, маскируя отсутствие сути дела.
…..Как отмечалось ранее, Ханс Ульрих Гумбрехт подчёркивает, что гуманитарии должны сохранять и оберегать «“созерцание” (contemplation) и “реальное присутствие” (realpresencе)» при противостоянии общению с помощью электронных технологий, хотя дело не в электронных технологиях, а в опасностях доминирования любой технической методичности, диктующей готовые формы, которые действенны в сфере объектно-предметной, но в пространстве личностно-событийном угрожают стать имитационными, превратными формами. Тут уместно опять обратиться к смысловой двойственности слова «превратный»: нахождение в изменчивом, непостоянном, шатком, ненадёжном, переменчивом мире предполагает умение действовать, примеряясь к этим характеристикам, однако устранение «реального присутствия» необъективируемых, непредметных качеств человека делает готовность изменяться путём ложным, мнимым, фиктивным, поддельным – далее можно обратиться к выше приведенному синонимическому ряду.
…..По сути, гуманитарная сфера есть культивирование способности быть, собственно, собой, или быть свободным человеком: митрополит Антоний Сурожский ссылается на Алексея Хомякова, который содержательную существенность понятия «свобода» относит к пространству собственно самого себя, а не общественного состояния [1, c. 194]. В слове присутствует славянский внутренний корень «свбства», сохранившийся в южнославянской группе языков в разговорной форме: так, в комментариях можно найти формулировку «Evo, ja sam Srbin od glave do pete, vređa li to tvoje svbstvo (Здесь я серб с головы до ног, оскорбляет ли это вашу личность)»[25]. Свободный человек является собственно самим собой, или находится у себя самого, находится у себя дома, если обратиться к Гёльдерлину и Хайдеггеру. И как помним, философия и выражает тоску по самому себе, «ностальгию повсюду быть дома» [18, с. 330].
…..Достаточно распространено мнение, что умение быть самим собой даётся само по себе и этому учиться не надо, однако в силу своей историко-событийной природы человек не обретает себя от рождения, но ещё должен прийти к себе самому. Говоря о проблемах современного преподавания литературы, Татьяна Касаткина заметила, что главная проблема заключается в том, что мы пытаемся преподавать литературу как предмет для специалиста, а не как предмет, посредством которого образуется человек [11]. Гуманитарные науки в структуре общего образования следует организовывать как осмысление путей к себе самому и своему дому, что выразительно явлено и в искусстве – практико-переживаемым, можно сказать – экспериментальным, формам поисков своего пространства, и в философии – интеллектуальной проработке этих форм, вопросительном осмыслении их, и в религии – возможности обрести ответ на зов к самому себе. Алексей Балабанов высказал это для нас своим образом: «Главное в этой жизни – найти своих и успокоиться», к чему можно придираться, если не схватывать суть сказанного. Генрих Бёлль в стихотворении, обращённом к внучке, на мой взгляд, говорит о том же – о покое освобождения от страха и найденных «своих», которые «так далеко, так близко» (ещё один вариант, на этот раз Вима Вендерса):

Внучке Самай

Мы приходим издалека
дитя моё
и уходим далеко
не бойся
с тобою все
кто были до тебя
твоя мать, твой отец
и все, кто были до них,
давным-давно
с тобою все
не бойся
мы приходим издалека
и уходим далеко
дитя моё
…..…..Твой дед 8 мая 1985 г.

…..В наше время христианская вера обретаема многими, но сколь часто в современном верующем человеке явственны закрытость и узость, в силу которых он дорожит не несомненною истиною, явленною верою, а личным успокоением, данным ею. В современном религиозном сознании преобладает либо эгоизм самоспасения, либо корпоративная избранность. Однако для современного сознания чрезвычайно важно умение смотреть во все глаза и не растворяться в сиюмоментных требованиях, то есть, оставаясь в мире и сохраняя к нему внимание и любовь, быть свободным от мира, сохраняя вертикаль человеческого самостояния.
…..В системе образования всё меньше внимания уделяется тому, что образует самого человека, и всё более акцентирована профессиональная востребованность социумом, и цель – не умаление значимости её, но восстановление личностной иерархии. Установка на открытость миру, преодоление приватно-индивидуализированного и частичного обретает форму послушного следования за быстро изменяющимся миром, такая открытость становится рабством – полнота мира воспринимается «широко закрытыми словами», т.е. многоликость мира закрывает собственный человеческий лик. Гуманитарная составляющая образования призвана открывать лик как в самом себе, так и в ином – ближнем и далёком, родном и чужом, инаковом и тождественном, при этом всегда существует опасность личины или лживого имени. Тщательное, непростое для беглого чтения осмысление смыслового узла «лицо-лик-личина» приводит Павел Флоренский при рассмотрении сущности искусства [16, с. 433-435], которое по своей природе всё религиозно, поскольку оно достраивает человека до той полноты, которая не даётся самим рождением, но предстаёт заданием человека, выполнение которого всё время ускользает. Так Жак Деррида отмечает, что «истина всегда ускользает от бесконечного множества интерпретаций» [9], отсюда постоянно возникающая интенция на переименование, но далее он говорит об истине как озарении, изменяющем не столько мир, сколько человека, открывающегося другому человеку: «Мы говорим, пытаясь слушать другого. То есть мы должны были бы говорить так, чтобы позволить говорить другому. Это вопрос ритма, времени: не говорить слишком много, обрекая другого на молчание, не слишком молчать самому. О таком равновесии можно договориться» [9].
…..Но равновесие всё время нарушается: страстное желание поймать суть дела в словесную форму реализуется как перевес в сторону субъектности, оборачивающейся субъективностью, опасности чего эксплицировал Ф.Г. Юнгер: «Если кто-то скажет: “Нечто мыслит во мне, однаконе без меня”, то он явно поскромничает. Но “я мыслю” неминуемо ведёт к тому, что всякое сущее становится явлением, а всякое явление – представлением. Субъект заявляет о своей субъективности. В осуществленном Декартом разделении на res cogitans и resexterna заложено основание всякой субъективации. Локк лишил вещь её вторичных свойств, а Беркли –даже и первичных. Теперь она существует лишь в представляющем» [20, с. 195]. Публичное измерение представляющего – это узурпация функции именования, отодвигающая суть дела в тень публично звучащего слова и создающая имитацию реальности, некоторую не-до-реальность, по Гумбрехту: присутственная реальность человеческих отношений превращается в некий остаток, не обладающий экзистенциальной значимостью. Внимание к таким экзистенциально значимым формам возвращает существенность языковым формам, когда суть дела – не переименование, но напряжённый поиск имени, т.е. работа не столько на уровне слова, сколько в пространстве, улавливаемом словом.

…..СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННЫХ ИСТОЧНИКОВ

  1. Антоний Сурожский, мт. О встрече. – Клин: Христианская книга, 2005. – 256 с.
  2. Апель Карл-Отто. Язык и истина в современной ситуации философии // Трансформация философии / Перевод В. Куренной, Б. Скуратов. – М.: Логос, 2001. – С. 33-60.
  3. Витгенштейн Л. Логико-философский трактат // Витгенштейн Л. Избранные работы. – М.: Издательский дом «Территория будущего», 2005. – С. 11-229.
  4. Возняк В.С. Нормальный образовательный процесс в поисках третьего субъекта /
  5. В.С. Возняк, Т.М. Заяц // Вестник Казахстанско-Американского свободного университета. Выпуск 1. Вопросы педагогики и психологии. – Усть-Каменогорск, 2019. – С. 9-15.
  6. Голосовкер Я.Э. Логика мифа. – М.: Наука. 1987. – 218 с.
  7. Гумбольдт В. фон. О сравнительном изучении языков применительно к различным эпохам их развития // Избранные труды по языкознанию. – М.: Прогресс, 1984. – С. 307-323.
  8. Гусейнов А.А. Всё о том же – кому и зачем нужна философия? // Вопросы философии. – 2017. – № 7. – С.118-122.
  9. Дебор Ги. Комментарии к «Обществу спектакля».– URL: https://avtonom.org/old/lib/theory/debord/comments.html?q=lib/theory/debord/comments.html
  10. Деррида Ж. Рана истины или противоборство языков // Отечественные записки.  – 2004. – № 5(20). – URL: http://www.strana-oz.ru/2004/5/rana-istiny-ili-protivoborstvo-yazykov
  11. Интервью с Хансом Ульрихом Гумбрехтом. Беседовала Татьяна Щитцова (профессор философии ЕГУ, Вильнюс). –URL: http://fly-uni.org/stati/post-lingvisticheskij-povorot-v-filosofii-i-zadachi-gumanitaristiki-v-sovremennuyu-epoxu/Коппел-Ковтун С.Татьяна Касаткина. Главная проблема преподавания литературы. – URL: https://omiliya.org/comment/64266#comment-64266
  12. Оруэлл Джордж. Подавление литературы // Оруэлл Джордж. «1984» и эссе разных лет. – М.: Прогресс, 1989. – С. 274-285.
  13. Оруэлл Джордж. 1984 // Оруэлл Джордж. «1984» и эссе разных лет. – М.: Прогресс, 1989. – С. 22-120.
  14. Оруэлл Джордж. Литература и тоталитаризм // Оруэлл Джордж. «1984» и эссе разных лет. – М.: Прогресс, 1989. – С. 244-246.
  15. Пять парадоксов. Виктор Мазин об актуальности шизоанализа Делёза и Гваттари //. – 2004. – № 4. – URL: https://magazines.gorky.media/km/2004/4/pyat-paradoksov-strong-em-viktor-mazin-em-strong-ob-aktualnosti-shizoanaliza-delyoza-i-gvattari.html
  16. Флоренский П.А. Иконостас // Флоренский П.А. Сочинения В 4–х тт. – Т. 2. – М.: Мысль, 1995. – С. 419-526.
  17. Фуко М. Предисловие к американскому изданию «Анти-Эдипа» // Делёз, Ж., Гваттари, Ф. Анти-Эдип: Капитализм и шизофрения. –Екатеринбург: У-Фактория, 2007. – С. 5-10.
  18. Хайдеггер М. Основные понятия метафизики // Время и бытие: Статьи и выступления / М. Хайдеггер. – М. : Республика, 1993. – С. 327-344.
  19. Что такое креативность, как её развить и где применить. – URL: https://ktonanovenkogo.ru/voprosy-i-otvety/kreativ-kreativnost-chto-ehto-takoe-kreativnym.html
  20. Юнгер Ф. Язык и мышление // Язык и мышление. – СПб.: Алетейя, 2006. – С. 180-217.
  21. Benner S.A.  Defining life //Astrobiology. – 2010.Dec;10(10): 1021–1030. URL: https://www.ncbi.nlm.nih.gov/pmc/articles/PMC3005285/.
  22. Berlin Isaiah. Four Essays on Liberty. – Oxford: Oxford University Press, 1969. – 213 р.
  23. Churchill,Winston S. The gift of a Common Tongue. September 6, 1943. Harvard. – URL: https://winstonchurchill.org/resources/speeches/1941-1945-war-leader/the-price-of-greatness-is-responsibility/
  24. Joyce, G.F., Deamer, D.W., Fleischaker, G. Origins of Life: The Central Concepts. Boston:Jones and Bartlett, 1994.
  25. Kosovo: Pucnji, suzavac i šok bombe. – URL: https://www.b92.net/info/komentari.php?nav_id=544959
  26. Phillipson R. English and the World’s languages. HumanizingLanguage Teaching. – Pilgrims Ltd., 2001. – 158 р.
  27. Vlieghe, J., & Zamojski, P. Out of love for some-thing: an ontological exploration of the roots of teaching with Arendt, Badiou and Scheler // Journal of Philosophy of Education. – 2019. – № 53(3). – С. 518-530.