Часть вторая1

Во второй половине 1824 г. и в 1825 г. декабристы в Южном и Северном обществах значительное внимание уделяли вопросу подготовки «плана действий», итогом реализации которого должно стать преобразование политической системы в российской империи. Предлагались разные подходы и варианты. В них довлели ситуативность и субъективность. Хотя разговоров по данному поводу было много, когда пришло время реального, практического действия, оказалось, что конкретного, надлежащим образом продуманного плана нет. Временно́е, тактическое отодвинуло далеко на задний план стратегию. За разговорами и дискуссиями ушло главное – четкое расположение военных подразделений во время вооруженного протеста, определение зоны ответственности конкретных командиров, последовательность их действий, каналы коммуникации и др. И это при том, что большинство декабристов – люди военные. Многие прошли горнило Отечественной войны 1812 г. и показали себя там как настоящие герои. В высшей степени отрицательную роль сыграли распыленность сил, отсутствие данных (хотя бы приблизительных) о количестве солдат и офицеров, готовых практически участвовать в восстании, психологическая неготовность руководителей предпринимать решительные действия оперативно и в любой момент.

Особо это касается Южного общества. Как известно, декабристы в г. Петербурге буквально накануне 14 декабря 1825 г. в спешке подготовили в наиболее общем виде план выступления. «Южане» же, внезапно застигнутые быстротой меняющихся событий в конце того же года, оказались не только без надлежащим образом продуманной последовательности своих действий, но и не были в состоянии адекватно оценить обстановку и осуществить конкретные шаги по вовлечению войск в движение против власти. Если бы не медлительность и нерешительность оставшихся на свободе (пока не арестованных) лидеров Южного общества, события в Украине в конце 1825 – начале 1826 годов могли иметь совершенно иной размах и иные, далеко идущие последствия. Но этого не произошло.

Декабристская организация на юге страны продолжала увеличиваться численно. Не прекращались контакты с польским Патриотическим обществом. Существенно возросла активность руководителей Васильковской управы – С. Муравьева-Апостола и М. Бестужева-Рюмина. Оба не всегда правильно осознавали положение дел в Обществе и в армии. Считали, что недовольство солдат и офицеров злоупотреблениями в армейской среде достигло того уровня, когда их без особых трудностей можно вовлечь в вооруженное выступление. Поэтому высказывались в пользу неотлагательного начала практических действий.

В конце 1824 г. выдвинули идею т. н. белоцерковского плана восстания. Со временем в литературе его назовут первым белоцерковским планом. Предполагалось начать вооруженный мятеж в 1825 г. в г. Белая Церковь во время пребывания там царя в связи со смотром подразделений 3 корпуса, входящего в состав 1-й армии. Намечался захват императора силами караула, состоящего из офицеров-декабристов, переодетых в солдатскую форму, и его убийство.

В январе 1825 г. в г. Киеве начался очередной – четвертый – съезд руководителей Южного общества. Он стал таким последним их собранием во время киевских контрактовых ярмарок. Присутствовали: А. Барятинский, П. Пестель, А. Юшневский (от Тульчинской управы), В. Давыдов и С. Волконский (от Каменской управы), И. Повало-Швейковский и В. Тизенгаузен2 (от Васильковской управы). С. Муравьев-Апостол и М. Бестужев-Рюмин не смогли участвовать в работе съезда.

Основное внимание сосредоточили на двух вопросах – первый белоцерковский план и сотрудничество с польским Патриотическим обществом. План не получил поддержки прежде всего потому, что не был до конца продуман и вынуждал Общество начать вооруженное восстание раньше, чем оно могло позволить себе это. К тому же, сложно было прогнозировать позицию «северян» по данному вопросу. Поскольку во время петербургских совещаний 1824 г. «северяне» поддали жесткой критике обещания С. Муравьева-Апостола и М. Бестужева-Рюмина включить в состав будущей независимой Польши часть земель, при­надлежавших России, в дальнейшем общении представителей Южного общества с польской стороной возникла определенная напряженность. Кроме того, П. Пестель и его сподвижники были заинтересованы в физическом уничтожении руками поляков (в период начала вооруженного выступления декабристов) жившего в Польше великого князя Константина, потенциального претендента на российский трон в случае смерти своего брата – Александра I. Павел Иванович настаивал, чтобы данный пункт был внесен в текст т. н. предварительного соглашения между «южанами» и польским Патриотическим обществом.

Тогда же, в январе 1825 г., в г. Киеве состоялись переговоры П. Пестеля и С. Волконского с представителем этого Общества, во время которых обсуждался ряд тем, в том числе и возможность физического устранения великого князя. По свидетельству П. Пестеля, предметами переговоров были: «1) Независимость Польши. Глухо сказано, а о губерниях Литовских, Белостокской, Волынской и Подольской ни слова не было упомянуто. 2) Взаимное содействие на случай внешней войны. 3) Одинаковый образ правления. 4) Поступить им с цесаревичем так, как нами поступлено будет с прочими великими князьями. 5) Уведомлять им нас о всех своих сношениях с прочими тайными союзами в Европе и с Англиею и никаких обязательств ни с кем не заключать без предварительного нашего согласия» [3, с. 85–86]. Из приведенной цитаты видно, что во время переговоров вопрос о возможной передаче в будущем независимой Польше части территории, принадлежавшей тогда России, был обойден вниманием. Это, несомненно, – прямой результат негативного отношения к такой постановке вопроса многих «южан» и «северян».

Усиление в Южном обществе демократических идей не всеми его членами воспринималось одобрительно. Так, представитель «южан» в г. Петербурге Матвей Муравьев-Апостол (брат Сергея Муравьева-Апостола) подверг серьезному сомнению аграрный проект П. Пестеля и возможность активного участия в будущем вооруженном восстании армейских офицеров. Значительный диссонанс в функционирование Южного общества вносил С. Трубецкой (один из руководителей «северян»), придерживавшийся более умеренных, чем П. Пестель, позиций. В начале весны 1825 г. он по долгу службы переехал из г. Петербурга в г. Киев. Явно недолюбливал Павла Ивановича и вел против него свою собственную «игру». Всячески пытался втянуть в нее С. Муравьева-Апостола и М. Бестужева-Рюмина. К тому же, С. Трубецкой начал высказывать мнение о нецелесообразности подготовки декабристами Конституции новой России. Считал, что данный документ должно подготовить и принять (в случае победы восстания) учредительное собрание (Великий собор).

П. Пестель хорошо понимал необходимость скорейшего завершения работы над «Русской Правдой», но 1825 г. ощутимых результатов в этом деле не принес. На некоторые положения уже подготовленного текста он смотрел теперь по-иному, чем тогда, когда изначально формулировал их. Но вносить кардинальные исправления в созданное не решался – на это не было времени, да и общая структура задуманного сочинения могла существенно измениться. Следовало сочинять дальше, а вдохновения не было. «…Я ничего не написал в течение целого года, а только прежде написанное кое-где переправлял» [3, с. 92], – утверждал руководитель Южного общества.

Как явствует из материалов декабристского движения, в это время он пытался (сам для себя) разобраться во многих вопросах: не потерпит ли поражения в декабристской среде столь близкая его душе идея диктатуры временного правительства; насколько правильный путь, по которому идет Общество; почему многие охладели к его программным установкам; что известно властям о данной организации и как быстро возможны аресты; не стоит ли отказаться от задуманного и раскаяться перед царем3 и др. Наблюдается также нехарактерное для Павла Ивановича временное увлечение религией. Все это свидетельствует о душевных терзаниях, осмыслении, нередко и переосмыслении сделанного, определении стратегии поведения в будущем.

Если говорить об отношении автора «Русской Правды» к религии, то его позиция по этому поводу в наиболее общем виде представлена в означенном сочинении: религия и Церковь важны в жизни людей, общества, государства. Но это «внешнее» лицо автора, письменно задекларированное мнение. Он хорошо понимал, что для России приоритетным было православие, и именно его видел в статусе мировоззрения, способного духовно объединять значительное большинство населения страны. На личностном уровне полковник не отличался особым почитанием религии. При этом, в силу немецких корней своих предков, предпочтение отдавал лютеранству. Чувственно, эмоционально («сердцем») склонялся к материализму, рационально же допускал существование Бога. Одновременно резко негативно относился к тому, что в мире, созданном Творцом, так много зла и насилия. Такое положение вещей в значительной мере не позволяло декабристу быть действительно последовательно верующим человеком, истинным христианином.

Несмотря на определенные сомнения в правильности собственных жизненных установок и ориентиров Общества на революционный переворот, П. Пестель продолжал активную деятельность по упрочению организации, увеличению ее численности и подготовке к выступлению. Внимание все больше акцентировалось на плане выступления, хотя, как покажет время, он не только в деталях, но и в плоскости стратегии и тактики, разработан так и не был. Не случайно Павел Иванович в своих показаниях следствию в январе 1826 г. писал: «…Точного, подробного, положительного, полного и неукоснительного предположения [плана – В. П.] Общество до самого конца… не составило» [3, с. 105]. Большинство «южан» (как и «северян») склонялось к выводу, что местом начала действий должен стать г. Петербург, а «периферия» поддержит данный процесс. Как и в более ранних декабристских организациях, делалась установка на присутствие членов Общества в разных организациях, учреждениях, военных подразделениях, то есть на распространение его влияния в максимально широкой социальной среде.

В Васильковской управе высказывались мысли о возможности начать выступление не в столице, а далеко за ее пределами (на юге империи) – в 1826 г. (предположительно в мае) во время смотра императором войск 3 корпуса4. Физически его умертвить и начать поход на г. Киев и г. Москву. Это был второй белоцерковский план, активно поддержанный С. Трубецким; по сути, – ни что иное как «реанимация», пролонгирование первого белоцерковского плана, раскритикованного и отвергнутого четвертым съездом руководителей Южного общества в начале 1825 г. При этом надеялись, что восставших поддержат другие военные подразделения. Интересную информацию по этому поводу представил следствию М. Бестужев-Рюмин. Он критично и одновременно иронично утверждал, что «сей план принадлежит тысячи химерам, которые проходили чрез голову всем членам [Общества – В. П. ]» [5, с. 67] и излагал его суть: «При возмущении, которое мы предполагали произвесть в 1826-м году, члены хотели избрать меня начальником 3-го корпуса. Я с оным должен был идти на Москву, увлекая все встречающиеся войска. Пришел в Москву, я бы там устроил лагерь, чтоб иметь на всякий случай значительную силу под рукою. Между тем Пестель, возстановив [подняв – В. П.] 2-ю армию, овладел бы Киевом и устроил также там лагерь. Муравьев назначен был ехать в Петербург, где бы наше общество вверило ему гвардию» [5, с. 67].

Предводители Васильковской управы сомневались (и небезосновательно) относительно решительности руководителей «северян» инициировать революционный порыв в г. Петербурге. Однако озвученная выше идея (впервые задекларированная еще в 1824 г.) в Южном обществе одобрения не нашла. Тем самым рассудок победил чувства. Желание действовать как можно раньше, собственными силами, не ожидая решения Северного общества, не трансформировалось в стратегическую установку декабристов в Украине. Иными словами, и на севере, и на юге ведущей стала позиция, согласно которой революционный переворот следовало начинать именно со столицы.

В случае его начала П. Пестель должен был немедленно отправиться в г. Петербург5. Одновременно подлежало аресту руководство 2-й армии (по возможности и 1-й), а также установление контроля над военными поселениями. Их командующим планировалось назначить отставного полковника В. Давыдова – одного из руководителей Каменской управы. Последняя мало чем проявляла себя, чего нельзя сказать о Тульчинской и особенно Васильковской управах.

С образованием Васильковской управы она нередко демонстрировала собственную, независимую позицию, которая во многом определялась идеями и действиями ее руководителей – С. Муравьева-Апостола и М. Бестужева-Рюмина. Подполковник С. Муравьев-Апостол был командиром второго батальона Черниговского пехотного полка, штаб которого находился в г. Василькове6 Киевской губернии, а штаб батальона – сначала в г. Василькове, затем в с. Гребинки (в 30 км. от г. Василькова). Второй руководитель управы – подпоручик М. Бестужев-Рюмин – служил в Полтавском пехотном полку. Его штаб располагался в местечке Ржищеве7 Киевской губернии. Авторитет управы серьезно повысился после того, как усилиями М. Бестужева-Рюмина в сентябре 1825 г. в состав Южного общества (путем объединения с ним) вошло Общество соединенных славян. Оба руководителя управы, в отличие от П. Пестеля и его единомышленников, ставку делали не на продуманный захват власти в г. Петербурге, а на революционный порыв солдат и офицеров там, где они служили. Считали, что «…первая масса, которая восстанет, увлечет за собою прочия, и что посланные войска против нас к нам же присоединятся» [5, с. 112].

Осенью 1825 г. С. Муравьев-Апостол полагал, что численность примкнувших к восставшим может быть порядка 70 тысяч военных [см.: 9, с. 129]. Декабрист А. Корнилович во время следствия цитировал подполковника: «“У нас есть 60 тыс. вооруженных солдат…”» [1, с. 327]. Ни первая, ни вторая цифры ничем не подтверждены. Это субъективные мнения Сергея Ивановича. Не в последнюю очередь их можно объяснить желанием показать «северянам» степень готовности Южного общества к выступлению и масштаб влияния протестных идей в военных подразделениях, расквартированных в Украине. Декабрист П. Громницкий на следствии так передал содержание разговоров между С. Муравьевым-Апостолом и М. Бестужевым-Рюминым осенью 1825 г., свидетелем которых был: «Разговоры их были почти такие: что постыдно для России пребывать столь долго под игом деспотизма – так называли они существующее у нас правление, что наступило время свергнуть это иго, что средства все в наших руках, что большая часть 2-й армии уже приготовлена, что 4-й корпус готов, 2-й также; 7-я дивизия и гусарская нашего корпуса также готовы, дабы двинуться при первом знаке. Что революция должна быть военная, и тогда…, ежели в наших руках войска, … обойдется без кровопролития, некому уже будет противиться…» [2, с. 137]. Со слов декабриста А. Веденяпина, М. Бестужев-Рюмин утверждал о легкости ниспровержения существующей власти: «…У нас это будет без всякого шума, … к этому уже все совершенно готово и только нужно одного мановения» [2, с. 218]. Как покажет ближайшее время (конец декабря), это была пагубная самонадеянность.

Из материалов следственных дел декабристов видно, что П. Пестель теоретически допускал возможность относительно одновременного начала восстания в столице и в Украине (хотя практически осуществить это было невозможно). Категорически не поддерживая второй белоцерковский план, он, тем не менее, летом 1825 г. ориентировал М. Бестужева-Рюмина на активизацию пропагандистской и разъяснительной работы Васильковской управы в военных подразделениях, чтобы «…самым вернейшим образом подготовить 3-й корпус8 к восприятию действий на общем смотре в 1826 году» [5, с. 113]. К сожалению, конкретизация «действий» отсутствует. Вполне возможно, речь шла о подготовке к покушению на жизнь императора.

Означенный армейский корпус, как уже отмечалось, входил в состав 1-й армии. С августа 1825 г. его подразделения начали передислокацию в район местечка Лещин (приблизительно в 20 км. от г. Житомира) для маневров. Здесь в период пребывания солдат и офицеров в «лещинских лагерях» декабристы имели возможность контактировать между собой значительно чаще, чем на «зимних квартирах», и в более безопасной обстановке. Новый оттенок получила их разъяснительная и пропагандистская работа в солдатской среде. Атмосфера походного лагеря располагала к неформальному общению с нижними чинами, в том числе на свободолюбивые темы.

Именно во время «лещинских лагерей» Южное общество узнало о существовании Общества соединенных славян (равно и наоборот). Тогда же состоялось их объединение в единую организацию9 (по сути, присоединение второго Общества к первому – вхождение одного в состав другого). Процесс этот (особенно для «славян») был не совсем легким, хотя и прошел довольно быстро. От объединения выиграли обе стороны, прежде всего «южане». В их ряды влилась когорта самоотверженных и принципиальных, надежных и активных, последовательно верных революционным идеям новых членов, уже имеющих закалку нелегальной работы. «Славяне», в свою очередь, обрели опытных коллег в борьбе против власти, получили активный импульс для своей деятельности в непростое время существования собственной организации. Правда, объединение сопровождалось расколом в их среде и, в конечном итоге, привело к потере «славянами» своих изначальных программных установок. К тому же, не все бывшие члены славянского Общества, в том числе из руководящего состава, примкнули к «южанам».

П. Пестель был информирован С. Муравьевым-Апостолом и М. Бестужевым-Рюминым о содержании и характере дискуссий сторон, происходивших во время объединения. Он предоставил в распоряжение последнего краткое изложение основных положений «Русской Правды» – документ с названием «Конституция Государственный Завет». С ним ознакомили «славян». Именно в таком, «урезанном» виде им стали известны установки «южан» относительно конституционных положений российского государства в будущем.

Хотя после объединения С. Муравьев-Апостол, М. Бестужев-Рюмин и другие видные члены Южного общества продолжали демонстрировать «славянам» свое уважение, держались с ними как с равными себе, не акцентировали внимание на их невысоких военных и гражданских чинах и званиях, финансовой и имущественной бедности, демократизм, существовавший в развитой форме в Обществе соединенных славян, в изменившихся условиях обрел иную форму. Его стало значительно меньше. На смену прямым, непосредственным контактам рядовых членов Общества с его руководством пришло общение через посредника. От всех требовалось соблюдение субординации и дисциплины, беспрекословное выполнение поступающих распоряжений «сверху».

Практически сразу после объединения М. Бестужев-Рюмин попытался заменить непонравившегося ему посредника (майора М. Спиридова), демократически избранного «славянами» для контактов с руководителями Васильковской управы. Правда, осуществить задуманное не смог. Хотя формально «славяне» в своем новом статусе организационно были объединены в две управы – артиллерийскую и пехотную, эти образования являлись всего лишь составляющими Васильковской управы.

Руководители Южного общества, как и Северного (в отличие от руководителей и членов Общества соединенных славян), не только опасались, но и боялись участия в революционных действиях народа. Делали все, чтобы этого не произошло. М. Бестужев-Рюмин утверждал: «Наша революция… будет подобна испанской (1820 г.); она не будет стоить ни одной капли крови, ибо произведется одною армиею без участия народа [выделено – В. П.]» [7, с. 23]. Практические действия декабристов со всей силой показали ошибочность такого подхода. Да и заявление Михаила Павловича, что Обществу «…нетрудно было… распространиться и прийти в состояние грозное и могущественное [выделено – В. П.]» [5, с. 117], не соответствовало действительности. Во время следствия он говорил совсем иное: «Число войск под начальством членов общества никогда не было многочисленно» [5, с. 57].

После объединения двух декабристских организаций в одну (официально это произошло 13 сентября 1825 г.) ставка делалась на разъяснительную и пропагандистскую работу в военных подразделениях. Солдатам следовало объяснять, среди иного, «…несправедливость нынешнего правительства, выставляя на вид пользу от перемены онаго, вселять в них любовь к отечеству и открывать, сколь важен пост солдата, что он значит и для чего именно служит, что согласием и решимостью своею они могут облегчить свое состояние и своих соотечественников…» [4, с. 386]. Акцентирование внимания на ценности солдатской службы, значимости этих людей в стране («…на них держится… опора государства» [4, с. 384]) – важная психологическая составляющая пропагандистской деятельности. В условиях тотального игнорирования, очень часто открытого и насильственного подавления человеческого достоинства практически полностью бесправного солдата, такая установка не могла не находить отклик в его душе. Умело использовалась в пропагандистских целях и тема крепостничества. Общая неудовлетворенность солдат своим положением в военных подразделениях и крепостным положением родственников, близких, друзей – объективная предпосылка в целом адекватного восприятия ими суждений декабристов о необходимости изменений в армии и стране в целом.

Тем не менее, говорить открыто с низшими чинами о целесообразности ниспровержения монархии подавляющее большинство декабристов не решалось. Слишком большим был риск оказаться обвиненным в покушении на власть. Не случайно П. Пестель всячески противился стремлению некоторых своих коллег, желавших в простой, доступной форме изложить солдатам политические цели Общества. Последовательно проводил мысль о необходимости установления психологического контакта между офицерами и солдатами, создания атмосферы взаимного доверия, формирования на доброжелательной основе авторитета офицеров и чувства привязанности солдат к своим командирам. Считал это важным условием привлечения военнослужащих на сторону декабристов и сознательного участия их в планировавшемся вооруженном выступлении. Поэтому неудивительно, что в Вятском пехотном полку, которым командовал Павел Иванович, собственно политическая пропаганда велась крайне слабо. «Южане» большую надежду возлагали на солдат, служивших ранее в расформированном Семеновском полку. Они имели опыт неповиновения своему бывшему командиру и психологически являлись более подготовленными к восприятию декабристских идей, чем остальная солдатская масса.

Материалы следствия показывают, что бывшие «славяне», находившиеся изначально ближе к солдатам, во многих случаях не ограничивались при общении с ними общими фразами о бедственном положении крестьян в стране и тяжести солдатской службы, а шли значительно дальше – в большей или меньшей мере приоткрывали собеседникам тайный замысел Общества (Я. Андреевич, В. Бесчаснов, П. Борисов, И. Горбачевский, М. Спиридов, А. Тютчев и др.). В Васильковской управе работа такого содержания велась значительно активнее, чем в других управах.

Одной из особенностей Южного общества на этом, новом этапе его функционирования стало формирование отряда цареубийц. Вопрос о физическом устранении императора постоянно присутствовал в истории декабристского движения. О своем желании совершить данный акт в разное время заявляли конкретные его участники, например, М. Лунин, И. Якушкин, А. Якубович. Велась также речь о создании отдельной группы, готовой выполнить означенное действие. Причем, по мнению П. Пестеля, озвученному значительно раньше, в ее состав должны входить не члены декабристской организации, а проверенные люди со стороны, чтобы, в случае задержания последних, власть не смогла дискредитировать декабристов, обвиняя их в терроризме.

Теперь же разговор о цареубийстве был переведен в практическую плоскость. По предложению М. Бестужева-Рюмина составили список «славян», готовых участвовать в покушении на императора. В него на добровольной основе включили не менее 12 человек. Договорились: об этом будут знать только согласившиеся на означенный поступок и руководство организации. Весьма любопытно, что в список попали фамилии не давних членов Южного общества, а людей, принятых в его состав буквально несколько дней тому. Невольно складывается впечатление, что руководители Васильковской управы, воспользовавшись ситуацией, сознательно стремились сделать «славян» «расходным» материалом при покушении на царя.

15 сентября 1825 г. войска, пребывавшие в «лещинских лагерях», начали возвращаться на свои «зимние» квартиры – в места исходной дислокации. Южное общество, усиленное количественно и качественно влившимися в него «славянами», готовилось к объединительному съезду с Северным обществом и к будущему восстанию. Оба события были намечены на будущий год. Но жизнь уже вносила в эти планы непредвиденные коррективы.

Хотя к властям и раньше стекались сведения о функционировании в стране тайных организаций, члены которых желали существенных изменений в обществе и государстве, в 1825 г. они обрели более масштабный характер и содержательно несли реальную угрозу монархии. В июле 1825 г. Александру I поступил донос от унтер-офицера 3-го Украинского уланского полка И. Шервуда (англичанина по национальности) о существовании на юге страны антиправительственного заговора. Англичанин втерся в доверие к декабристу Ф. Вадковскому, который в декабре 1824 г. принял его в Южное общество. Унтер-офицер был удостоен личной встречи с царем, во время которой рассказал все, что знал о декабристах. Хотя информация, которой он располагал на то время, не отличалась объемностью и глубиной, она заинтересовала августейшую особу и соответствующие государственные органы. В литературе неоднократно высказывалось мнение, что, вполне возможно, именно означенный донос мог стать причиной отмены императором смотра войск в Украине летом того же года. Ведь существовала реальная опасность покушения на него. И. Шервуд получил в г. Петербурге необходимые установки и возвратился в полк, чтобы на месте продолжать шпионить за заговорщиками. Активно демонстрируя декабристам свое рвение в их «общем» деле, собрал достаточно много сведений об Обществе, которыми успешно делился с властью: о «Русской Правде», подготовке к вооруженному выступлению, фамилиях декабристов, их желании вовлечь в протестное движение военные поселения и др.

Во время «лещинских лагерей», 31 августа, по распоряжению царя своей должности лишился командир Алексопольского пехотного полка, активный участник многих боевых сражений, член Южного общества И. Повало-Швейковский. Он был переведен полковником в Саратовский пехотный полк. Во-первых, на этого человека и вверенное ему военное подразделение декабристы возлагали большие надежды, которым, увы, не пришлось сбыться10. Во-вторых, лишение права командовать полком многие члены Общества трактовали как следствие наличия у властей информации о функционировании их организации.

В апреле того же года «розыскную» деятельность по отношению к Южному обществу начал помещик из Херсонской губернии А. Бошняк. Он был тайным агентом начальника военных поселений на юге российской империи генерала И. Витта, которому очень хотелось втереться в доверие к руководителям Общества, чтобы затем сдать всех смутьянов в руки правосудия11. Помещику удалось войти в контакт с декабристами – членами Каменской управы. Среди остального сделал им от имени своего покровителя весьма интересное и подкупающее актуальностью предложение о возможности привлечения на сторону заговорщиков несколько десятков тысяч солдат из военных поселений. Оно носило провокационный характер и было отвергнуто. Тем не менее, А. Бошняку удалось собрать для И. Витта определенную информацию об Обществе. Генерал, желавший выслужиться перед властью и одновременно хоть как-то реабилитироваться за растраченную крупную сумму государственных денег [см.: 8, с. 347], на ее основе подготовил собственный донос императору. В августе его письмо уже было в столице. 18 октября в г. Таганроге И. Витт лично информировал царя о деятельности Южного общества.

В конце ноября появился еще один (довольно детальный) донос на декабристов – от члена организации капитана Вятского пехотного полка А. Майбороды, который состоял с П. Пестелем в тесных и доверительных отношениях. Александр I с ним так и не ознакомился. Донос попал в руки начальника Главного штаба И. Дибича уже после смерти императора. Именно И. Дибич, находившийся в г. Таганроге вместе с Александром I до последних минут его жизни, отдал приказ (предположительно 4–5 декабря) об аресте П. Пестеля. Обязанность сделать это возлагалась на генерала А. Чернышева – будущего руководителя военного министерства. Его подпись присутствует в следственных делах многих декабристов.

                                                              ЛИТЕРАТУРА
1. Восстание декабристов. Документы. – Т. 12 / Под ред. акад. М. В. Нечкиной. К печати подготовили Г. М. Лифшиц и И. Ф. Шостак. – М.: Наука, 1969. – 475 с.
2. Восстание декабристов. Документы. – Т. 13 / Под ред. акад. М. В. Нечкиной. К печати подготовили Г. М. Лифшиц, К. Г. Ляшенко и Л. С. Новоселова-Чурсина. – М.: Наука, 1975. – 471 с.
3. Восстание декабристов. Материалы. – Т. 4 / Под общей ред. и с предисл. М. Н. Покровского. К печати подготовил Б. Е. Сыроечковский. – М.–Л.: Гос. изд-во, 1927. – 488 с.
4. Восстание декабристов. Материалы. – Т. 5 / Под общей ред. и с предисл. М. Н. Покровского. Подготовлен к печати Н. П. Чулковым. – М.–Л.: Гос. изд-во, 1926. – 495 с.
5. Восстание декабристов. Материалы. – Т. 9 / Под ред. проф. М. В. Нечкиной. К печати подготовили А. А. Покровский и Г. Н. Кузюков. – М: Гос. изд-во полит. лит-ры, 1950. – 307 с.
6. Восстание декабристов. Материалы. – Т. 10 / Под ред. проф. М. В. Нечкиной. К печати подготовили А. А. Покровский и Г. Н. Кузюков. – М: Гос. изд-во полит. лит-ры, 1953. – 334 с.
7. Горбачевский И. И. Записки // Горбачевский И. И. Записки. Письма / Издание подготовили Б. Е Сыроечковский, А. А. Сокольский, И. В. Порох. – М.: Изд-во Академии наук СССР, 1963. – С. 5–121.
8. Лорер Н. И. Записки моего времени. Воспоминание о прошлом // Мемуары декабристов / Сост., вступ. ст. и ком. А. С. Немзера. – М.: Правда, 1988. – С. 313–545.
9. Нечкина М. В. Движение декабристов. – Т. 2. – М.: Изд-во Академии наук СССР, 1955. – 507 с.
10. Павлов В. Л. Социальные ориентиры Общества соединенных славян // Практична філосо­фія. – 2017. – № 3 (№ 65). – К.: Центр практичної філософії, 2017. – С. 23–34.
11. Цесаревич Константин Павлович – г.-а. бар. Дибичу [14 (26) декабря 1825 г.] // Русская старина. Ежемесячное историческое издание. – 1882. – Т. 35. Книга 7. – СПб.: Типография В. С. Балашева, 1882. – С. 196–197.

____________________

Примечания
1. Первую часть статьи см.: Collegium. Международный научно-художественный журнал. – 2020. – №№ 33–34. – К.: Издательский дом Дмитрия Бураго, 2020. – С. 38–50.
2. Оба полковники. Первый – командир Алексопольского пехотного полка, второй – командир Полтавского пехотного полка.
3. Декабрист Н. Лорер отмечал, что в ноябре 1825 г. в частном разговоре П. Пестель обсуждал с ним свое решение, дождавшись следующего года, «…отправиться в Таганрог и принесть государю свою повинную голову с тем намерением, чтоб он внял настоятельной необходимости разрушить общество, предупредив его развитие дарованием России тех уложений и прав, каких мы добиваемся» [8, с. 349]. На мой взгляд, вряд ли автор «Русской Правды», последовательно отстаивавший позицию о необходимости физического устранения императора и его семьи, готов был на практике совершить такой поступок. Здесь интересно и важно иное: желание уберечь Общество от вооруженного восстания и добиться, пусть даже ценой собственного покаяния, а, может, и жизни, желаемых преобразований в стране мирным путем. Для Павла Ивановича крайне важно, чтобы «Россия пользовалась благоденствием», независимо от того «…откуда бы оное не произошло…» [3, с. 102].
4. Планировавшийся в 1825 г. смотр не состоялся.
5. Постановка вопроса довольно странная. Во-первых, в силу большого расстояния от г. Тульчина до столицы империи, известие о начале выступления «северян» дошло бы до Южного общества спустя значительный отрезок времени. Сюда же необходимо приплюсовать время, необходимое чтобы добраться до г. Петербурга. К этому моменту «революция» в столице могла уже завершиться. Во-вторых, лидер декабристов в Украине вместо того, чтобы подымать войска для поддержки северных коллег (т. е. выполнять свои прямые обязанности), планирует уехать туда, где все изначально уже началось и происходит без него.
6. Город находится приблизительно в 40 км от г. Киева.
7. Расстояние между вышеназванными населенными пунктами – приблизительно 75 км.
8. Штаб корпуса располагался в г. Житомире.
9. Более детально об этом см.: [10].
10. И. Повало-Швейковский, заявлявший неоднократно, что он сам и его полк будут среди первых, кто выступит против монархии, в декабре 1825 года отказался поддержать восстание «черниговцев». В это время все еще находился в г. Перемысле в связи с передачей «своего» полка новому командиру.
11. На одной из последних станиц следственного дела активного члена Южного общества (с ноября 1825 г. руководителя Тульчинской управы) А. Барятинского присутствует интересное утверждение: «Граф Витт изъявил желание вступить [в Общество – В. П.] по соизволению… государя императора» [6, с. 295]. Оно относится к той его части, где правитель дел Следственного комитета А. Боровков дает общую характеристику деятельности А. Барятинского как декабриста. Нет никаких аргументов в пользу того, что означенное утверждение соответствует действительности. В высшей степени негативную характеристику И. Витту дал великий князь Константин: «…Витт такой негодяй, каких свет не производил; религия, законы, честность для него не существуют, словом, это человек, как выражаются французы, достойный виселицы…» [11, с. 196].