Говорить о тоталитаризме становится банальностью – написано много и разного. Слова на «изм» опасны своей тенденцией к однозначности – это суффикс субстантивирующего характера, имеющий аналоги во многих древних языках (древнегреческий ισμα и латынь -isma) и европейских языках (английский, болгарский, польский, русский, украинский, французский, искусственный язык эсперанто), который образовывает отвлечённые (абстрактные) имена существительные, обозначающие учения, направления, системы, а также качества, склонности, действия или состояния – наиболее выразительно данный смысл представлен в слове, в котором суффикс стал корневой основой: «изм» – доктрина, система, учение. Сформулированная тема звучит так, что предполагает политизированный дискурс, выводящий на острые и болезненные вопросы сегодняшней ситуации человека – хотя для того, чтобы просто увидеть, необходимо отступить от непосредственной захваченности проблемой. «Лицом к лицу – лица не увидать». И это не поэтическая метафора, а строго выверенный методический приём: муравей, ползающий по шару, не видит его, вернее, «видит» узко-превратно – как плоскость. И дело не в субъект-объектной парадигме, подчиняющей предмет в форме бытия объектом, воле или даже своеволию субъекта, необходима мера дистанцирования, фокусирующая видение. Чаще идет речь о том, что понять прошлое возможно лишь по прошествии времени, на определенной дистанции – но не менее продуктивна обратная процедура, поверять современность историей – это обязательный этап любого исследования.

Для акта интеллектуального постижения меру дистанцирования даёт литература, которая с позиций «взбесившегося» актуализма может считаться устаревшей, т.е. превышает установленный ценз в 3-4 года со дня выхода, но в свете задачи удержания непрерывающегося дления мышления она стала обязательной школой мысли, без чего проблемы не видно – она растворяется в злободневной захваченности. Можно выделить одно из измерений такой литературы – свидетельства времени, вне всякого сомнения, они многолики, тем не менее, обращение к ним позволяет распознавать язвы современности. Осмысление тоталитаризма, центрирующее тему, неизбежно выходит на 30-е годы ХХ столетия, которые и приму как дистанцию для проблемы.

30-е годы ХХ ст. как исходное основание проблемы
Итак, 30-е годы ХХ столетия. Граница между 20-ми и 30-ми устанавливается легко – Великая депрессия и хронологически (её пик 1929-1933), и существенно-действенно оборвала смутную хаотичность 20-х: «век джаза» уступает доминанту «красным 30-м». Восприятие и оценка «красного» вводят в резко поляризированную систему координат, но красный цвет 30-х – совсем не манипуляционный конструкт советских идеологов. Эпизод 30-х в фильме Эторе Сколе «Бал» «расцвечен» красным и «звучит» этот цвет празднично, а не как зловещее предчувствие опасности – что объяснимо не столько идейными симпатиями Сколе, сколько визуально-смысловой памятью о прошедшем времени. Пламенеющие красные флаги в фильме Бертолуччи «Двадцатый век» также отсылают к тому времени, «когда мир был красным». Как-то, слушая Берга, Веберна и Шенберга в исполнении Гленна Гульда, натолкнулась на странный комментарий на английском: «I sometimes liken the 12-tone movement to communism, forcing all the notes to be “equal”. Perhaps not the natural way of things», т.е. додекафония уподоблена коммунизму, поскольку все ноты уравнены. Возможно, это произвольная придумка, но доминанта интереса к социальной справедливости применена к интерпретации новых музыкальных форм, и это очень показательный момент.

Учитывая войну, разразившуюся в конце 30-х, и напрямую связанный с этим собы­тием приход к власти в 1933 году Адольфа Гитлера, в сочетании с репрессиями в Советском Сою­зе, 30-е чаще всего рассматриваются как время установления тоталитарных режимов. Однако попытка взгляда из самих 30-х исключает возможность употреблять это понятие без каких бы то ни было оговорок: в первую очередь взгляд из 30-х выхватывает внимание к социальной проблематике, и это позволяет именовать их «красными».

В 20-е годы проходит целая серия международных конференций, представляющих собой попытки урегулировать вопросы межгосударственных отношений с целью предотвращения войн, сопровождавшихся идеями объединения Европы – в 1923 году австрийский граф Куденхов-Калерги издает книгу «Пан-Европа», в 1926 в Вене состоялся первый «Панъевропейский конгресс», на котором было объявлено о создании «Панъевропейского союза», почетным президентом которого стал в 1927 г. А. Бриан. Но при всей важности договорных усилий международной дипломатии успехом они не увенчались и по своему значению их так легко уподобить разделу зон деятельности «детей лейтенанта Шмидта» в «Золотом теленке», настолько явно доминирование иных интересов. Отзвук «Лиги наций» присутствует в создании «Всемирной лиги сексуальных реформ», непрочность международных договоров аналогична действиям «нарушителя конвенций» Паниковского, а значимость панъевропейских проектов высоко оценена «пикейными жилетами», которых больше всего утешал Бриан с его проектом пан-Европы. Характерна «пикейным жилетам» и доминанта узко приватного интереса международных отношений: «Скажу вам откровенно, мосье Фунт, – шептал Валиадис, – все в порядке. Бенеш уже согласился на пан-Европу, но, знаете, при каком условии? Пикейные жилеты собрались поближе и вытянули куриные шеи. – При условии, что Черноморск будет объявлен вольным городом. <…> Вот мы и будем покупать. При этом сообщении глаза стариков блеснули. Им уже много лет хотелось покупать и продавать» [8, с. 444]. Интерес «покупать и продавать», т.е. интерес экономической выгоды свел на нет миротворческие усилия. Обескровленная обедневшая Европа, как и герои «Золотого теленка», активизирует коммерческую деятельность, мечта о миллионе владеет не только Остапом Бендером, идейным борцом за денежные знаки. Социально-экономическая и даже гуманитарная ситуация в Европе 20-х годов (а не только в Советской России) могла бы быть рассмотрена сквозь коллизии романов Ильфа и Петрова. Поэтому вполне логично, что закончились двадцатые Великой депрессией, начавшейся в «чёрный четверг» 24 октября 1929 года и окончательно вошедшей в силу после «чёрного вторника» 29 октября 1929 года – дня биржевого краха Уолл-стрит.

Новая расстановка сил в Европе связана с возрастанием роли США, гротескно-сатирическое звучание американская активизация на континенте получила в романе И. Эренбурга «Необычайные похождения Хулио Хуренито и его учеников» (1921). События романа начинаются в довоенной Европе, но деятельность американца мистера Куля по спасению Европы более соответствует послевоенной ситуации: Куль (что выразительно прочитывается как «денежный мешок») использует два могучих рычага цивилизации – библию и доллар, идущие для него рука об руку, и организовывает хозяйство по получению прибыли с войны. Вспоминается практикуемая президентом Тафтом, преемником Т. Рузвельта, «дипломатия доллара» («Это – политика замены пуль – долларами. <…> Это – откровенное стремление расширить торговлю Америки, причём безусловно предполагается, что правительство США должно оказывать всяческую возможную поддержку всем законным и полезным предприятиям американцев за границей» [12, с. 116]) и приверженность В. Вильсона религиозным догматам, что не мешало ему так оценивать ситуацию войны, затянувшей Европу в кровавую бойню: «Будущее является светлым и ясным, обещая самое лучшее состояние дел. <…> Начинается новый день для любимой нашей страны, процветания и счастья которой мы так горячо желаем» [19, р. 213, 214].

Итак, в основании 30-х годов находится Великая депрессия, которая стала жизненной катастрофой для большинства людей, в этом можно видеть причину возросшего внимания к марксизму и возникновения социально-ориентированных общественных организаций и движений – участие в коммунистических и социал-демократических партиях, объединениях Народного фронта, профсоюзных и анархистских становится неотъемлемой чертой поведения человека, ориентирующегося на независимость мысли и свободу. В 2018 году вышла книга М. Трофименкова «Красный нуар Голливуда», в которой в форме документального романа рассказывается история коммунистического крена «фабрики грез» после Великой депрессии, когда политика для многих виделась пространством действительной борьбы за свободу и социальная ангажированность еще не стала негативной характеристикой. Трофименков говорит о голливудских кинозвездах, сценаристах, продюсерах, Вирджиния Вульф отмечает это же в Европе: «В тридцатые годы было невозможно – если вы были молоды, чувствительны, наделены воображением – стоять вне политики, не отдавать предпочтение общественным проблемам перед философскими. В тридцатые молодые люди вынуждены были следить за тем, что происходило в России, Германии, Италии и Испании. Они не могли больше спорить только об эстетике и личных взаимоотношениях… им приходилось читать политиков. Они читали Маркса. Они стали коммунистами; стали антифашистами» [7, с. 413-414]. Сочувствие «униженным и оскорбленным» в 30-е годы порой совпадает с надеждами на уничтожение социальной несправедливости в Советском государстве, и это раскололо мир искусства, в эти годы резко политизированного: заинтересованно-сочувственно относятся к социалистическим преобразованиям Бернард Шоу, Лион Фейхтвангер, Ромен Роллан, Герберт Уэллс, Андре Мальро, Андре Жид, который изменил свое отношение после посещения СССР, привести исчерпывающий список нереально, и симпатии к Советской России широких кругов не устраняются грандиозной волной уехавших, точнее – бежавших и высланных большевиками. В первой половине 30-х осознание фашистской угрозы происходит как консолидация социалистических и антифашистских движений, но после гражданской войны в Испании (1936-1939) и причудливого Пакта Риббентропа и Молотова (1939) в отношении к проекту социализма в Советском Союзе возникают иные интонации, однако в начале 30-х гораздо большие опасения вызывает национализм.

Европа: бытовые формы национализма и педократия
Рассказ Томаса Манна «Марио и волшебник» (1930) может быть отнесен к тем произведениям искусства, которые, будучи часто упоминаемы для демонстрации некоторой идеи, видятся вполне расколдованными и понятыми. Текст прочно помещен в рубрику «Метафорическая репрезентация фашизма» и такое толкование трудно оспорить. Однако именно открытая явленность авторского замысла делает рассказ бесспорным свидетельством времени – когда эпоха сама говорит о себе.

Сюжет прост, но повествовательность выразительно слоиста. События происходят на международном курорте в Италии – и этот факт можно бы оставить без внимания, но Европа этого времени как раз и была смешением различных народов и культур, ориентированных на «курортность» – гедонизм и наслаждение: итак, место действия рассказа – Европа. Содержание представляет собой достаточно точный пересказ действительной ситуации из жизни Томаса Манна и его семьи: летние каникулы 1926 года они провели в Италии, в Форте деи Марми, где их неприятно поразила атмосфера национальной спеси и представление гипнотизера, к чему отсылает начало рассказа, звучащее как аннотация дальнейшего повествования: «Тяжелой атмосферой окутано для меня воспоминание о Toppe ди Венере. Озлобленность, раздражение, нервная взвинченность носились в воздухе с самого начала, – а под конец еще и это потрясение, вызванное историей со страшным Чиполлой, в чьей личности, казалось, грозно сосредоточилась и роковым образом воплотилась вся злокачественность тамошних настроений. То, что еще и дети стали невольными свидетелями жуткой развязки событий (как нам потом казалось, заранее предначертанной и как бы заложенной в природе вещей), уже само по себе было чем-то неподобающим, прискорбной ошибкой, произошедшей по вине того странного человека с его шарлатанскими выдумками. Слава богу, дети так и не поняли, где кончился спектакль и где началась катастрофа, мы же оставили их в блаженном заблуждении, что все это только театральная игра» [11, с. 168]. Итак, в рассказе развернута вся «злокачественность тамошних настроений», которая так поразила Манна в действительности.

Отмеченные в рассказе черты «злых духов здешних мест» словно выписаны из теоретических аналитик позднейшего времени: во-первых, доминанта идеи нации, вследствие чего «иностранец чувствует себя не только посторонним, но как бы постояльцем второго сорта», и второй характерный момент – «нас окружала человеческая посредственность и мещанская безличность», т.е. питательной средой фашизма стали болезненно акцентуированные и подчеркнутые «серьезность и добропорядочность, особая требовательность в вопросах чести», замешанные на идее нации, характерные для среднего класса, для массового человека.

Для рассказа о 30-х из самих 30-х более уместно слово «фашизм», чем тоталитаризм, – и даже не потому, что события происходят в Италии, к характеристике государственного режима которой принято сейчас применять понятие, возникшее из итальянского fascio – союз, пучок, связка, объединение, но потому, что сгущающуюся над Европой опасность в 30-х именовали именно так. Тем более слово это еще не имело той остро негативной окраски, которая настолько доминирует сейчас, что политические противники употребляют это понятие просто как бранное слово, оставляя без внимания смысловую существенность.

Уже начало века осмыслялось как «fin de siècle» («конец века»), исчерпанность вектора истории к свободе подчеркнула Первая мировая война, 1917 год прозвучал как грозное предупреждение, разрушительные тенденции Великой депрессии были восприняты как начало Темных веков, возвращение в средневековье, и совсем не в том смысле, который активизировал Николай Бердяев, но, скорее, как исчерпание возможностей либеральной капиталистической демократии: для многих, особенно молодых, виделись только два варианта дальнейшего пути: фашизм или коммунизм, новые энергичные идеологии, продвигаемые Берлином, Римом и Москвой. Неприятие коммунизма, страх перед ним способствовал росту влияния фашистской идеологии во всем мире. Красный цвет 30-х зловеще перетекал в коричневый: если революционно-критически ориентированные слои тяготели к социал-демократической и коммунистической идеологии (пик таких тяготений – события в Испании, отрезвившие многих), то социальные тенденции государственно-охранительного характера, в том числе и структуры государственной власти, тяготели к сближению с фашизмом и идеологически, и дипломатически – «политика умиротворения», проводимая в Европе под доминантой правительства Чемберлена. Эти же тенденции явлены в повсеместно возникающих фашистских организациях и партиях, социально ориентированных на средний класс, на массового человека, посчитавшего себя вправе вершить историю.

У Манна мещанская вульгарность подчеркнута интонационно-мелодически: рассказчик сетует, что двадцать дней кряду в непосредственном соседстве беспрестанно раздавался «пронзительный, хриплый вопль, отчаянный, и в то же время, какой-то автоматический, с ужасающими интонациями» – порой «просто не верилось, что мы в Италии – колыбели всего западноевропейского вокального искусства» [11, с. 175]. Если у Манна «человеческая посредственность и мещанская безличность» представлены скупыми штрихами, то в экранизации Брандауэра раболепство одних и развязная пошлость других стали конструктивными принципами визуально-смыслового ряда всего фильма.

Следует отметить, что «серьезность и добропорядочность, особая требовательность в вопросах чести», отмеченные Манном, никак не могут рассматриваться в качестве негативных характеристик, когда же они лишены «чистоты и непринужденности» и становятся чем-то, что выставляется напоказ, они обретают характер комичный и зловещий. В новеллу включен реальный эпизод из жизни на курорте семьи Манна, когда восьмилетняя девочка (в рассказе – «худенькая, как воробышек») сняла купальник, чтобы прополоскать его, и оголенное детское тело, как замечено, «никаких эмоций не вызывающее», было истолковано как «поругание национального достоинства», повлекшее за собой действия власти: «на пляж явился представитель власти; он признал инцидент весьма серьезным – “molto grave”– и пригласил нас проследовать за ним наверх, к площади, где находится муниципалитет. Там чиновник рангом повыше подтвердил предварительное заключение о “molto grave”, высказал по поводу нашего дела несколько нравоучительных сентенций, в точности повторяющих речи господина в котелке и, видимо, общепринятых здесь, – и оштрафовал нас на пятьдесят лир» [11, с. 179].

Подчеркнут еще один момент, характерный для входящего в силу фашизма – ставка на юность, что позволяет говорить о педократии. Педократия – власть юнцов, наиболее наглая форма которой – хунвейбины, члены отрядов школьников и студентов, активно участвующих в Культурной революции в Китае, но и действующие более мягко в формах хулиганских беспорядков студенты Сорбонны – явление того же смыслового ряда, не исключение и украинские события 2014 года. У Манна так: «пляж кишел юными патриотами – явление противоестественное и удручающее. Ведь дети – это особая человеческая порода, замкнутая общественная группа, так сказать, особая нация; во всем мире они сходятся легко и естественно в силу общности своего жизнеощущения, даже если их малый запас слов ограничен родным языком. Наши малыши тоже вскоре стали играть с местными и приезжими детьми разных национальностей. Но тут их явно ждало непонятное разочарование. То и дело возникали обиды, отстаивалось чрезмерно щекотливое и надуманное самолюбие, едва ли заслуживающее свое название, вспыхивала рознь национальных флагов, разгорались споры о превосходстве ранга и положения в обществе; взрослые вмешивались не столько умиротворяюще, сколько безапелляционно, защищая основные устои; произносились громкие слова о величии и достоинстве Италии, невеселые речи, отбивающие охоту к игре; мы видели, что оба наши малыша, растерянные и смущенные, начинают сторониться других детей, и нам стоило немалых трудов хоть сколько-нибудь вразумительно разъяснить им создавшееся положение. Люди эти, объясняли мы детям, только что пережили, как бы это сказать, ненормальное состояние, если хотите, болезнь, досадную, но, видимо, неизбежную» [11, с. 177]. Признаки этой болезни, «досадной, но неизбежной», причиненной чванливо выпяченной идеей национального достоинства и рождающие громкие слова о величии и достоинстве нации, щекотливое и надуманное самолюбие, рознь национальных флагов, отмеченные Манном в 30-е годы, имеют печальное свойство возвращаться. Манн постоянно подчеркивает, что особенное неприличие происходящее обрело именно потому, что присутствовали дети, легко перенимающие поведение окружающих.

«Юные патриоты» обретают различные лики, профашистские тенденции развития организации делают ставку на молодежь не только в силу ее активной энергийности – гораздо более важен фактор не обремененности опытом и знанием прошлого. Г. Федотов говорит о склонности молодых к логической прямолинейности конструкций: «Насиловать жизнь, ломать ее во имя строй­ки будущего социалистического рая – это дело ей по вкусу и по плечу» [16, с. 17]. Представляется, что одна из существенных тенденций, ведущих к тоталитаризму, – это склонность к упрощению и установка на непосредственную быструю эффектную результативность. Среди способствующих именно такому вектору истории стоит отметить враждебность к образованию и культуре, ориентированным не на эффект пользы, а на гуманитарную рефлексию, в истории литературы часто именуемой «гамлетизм».

Показательный факт: Сталин не любил «Гамлета», пьеса была под негласным запретом, несмотря на то, что в 30-е годы советское искусство решительно (если точнее – то насильственно) очищалось от модернистских влияний, а советская культура объявлялась единственной наследницей и хранительницей классического мирового искусства. Перетолкованный по правилам официоза Шекспир был провозглашен главным учителем советских драматургов и деятелей театра – в его пьесах стали видеть образцы реалистического искусства, полные исторического оптимизма и стихийной диалектики, пьесы Шекспира ставились широко, но «Гамлет» не шел почти тридцать лет, и только в 1954 году после смерти Сталина сразу два театра, Театр им. Маяковского в Москве (Николай Охлопков) и Театр им. Пушкина в Ленинграде (Григорий Козинцев) показали премьеру «Гамлета», что стало знаком исторических перемен [3]. На переломе времен в начале 30-х ставится пьеса Ю. Олеши «Список благодеяний», основное действие которой связано с судьбой актрисы, играющей роль Гамлета, – и подана эта тема как обличение интеллигенции, но обличение не совсем удалось. В пьесе много реминисценций с «Гамлетом»: эпизод с флейтой, подчеркивающий противостояние мыслящего человека и насильственной власти государства, диалог Маленького человечка с Фонарщиком (разговор о «знакомых могильщиках» из Дании), т.е. осмысление атмосферы общества, вползающего в террор государства против частного человека, связывается с «Гамлетом». Классическое наследие предоставляет возможности распознавать болевые точки современности.

Было бы наивным упрощением видеть в классической культуре фактор, автоматически решающий проблемы насилия в обществе – дело именно в том, что любые причины, работающие автоматически, т.е. действующие сами собой, без паузы личностного осознания ответственности, превращают человеческое общество в стаю, поклоняющуюся силовой победе. По Струве: «Сущность и белого, и красного черносотенства заключается в том, что образованное (культурное) меньшинство народа противополагается народу как враждебная сила, которая была, есть и должна быть культурно чужда ему. Подобно тому как марксизм есть учение о классовой борьбе в обществах, – черносотенство обоих цветов есть своего рода учение о борьбе культурной» [14, с. 16]. К.В. Душенко приводит слова британского философа Джона Стюарта Маккензи: «Тирания обычно ограничена убийством, а Демократия должна быть ограничена культурой, иначе она превращается в правление коллективного безумия» [6, с. 103]. В определенной мере фашизм может быть назван правлением коллективного безумия, делающего ставку на не склонное к размышлениям большинство. Но возможно и оборачивание тезиса – ставка на несклонное к размышлениям большинство свидетельствует о сползании к профашистским тенденциям.

Центральное место в рассказе Манна занимает эпизод с Чипполой, который с самого начала назван страшным, но у тех, чье детство пришлось на 60-е годы, не может не заработать ассоциация с Чипполино – персонажем из сказки Джанни Родари, написанной в 50-е годы. События этой сказки явно замешаны на классовой борьбе: в 50-е забрезжила надежда, что едкое зло Чипполы укрощено и развеялось как дым, шустрый Чипполино устранил память о зловещем Чипполо – и это вполне соответствует христианским канонам борьбы со злом. В православной иконографии сюжет победы Георгия над змеем изображается как приручение, когда змей не убит, но Георгий Победоносец ведет его на цепочке как домашнюю собачку. У Манна зло Чипполы обрушивается на публику, действуя не физической силой, – но овладевая волей других. При описании представления, которое названо «опытами обезличения человека и подчинения его чужой воле» [11, с. 207] – что делает это представление скорее политическим митингом, подчеркнут важный прием Чипполы: «он все время старался уничтожить пропасть между сценой и зрительным залом» [11, с. 191]. Это позволяло ему «одновременно играть роль начальника и подчиненного, когда воля переходит в послушание, а послушание становится волей» и далее выполнять «незримо нависшую в воздухе коллективную волю. Впрочем, он тут же объяснил, что это две стороны одной и той же медали. Способность отрешиться от своего “я”, сделаться слепым орудием, повиноваться абсолютно и безоговорочно, утверждал он, это лишь оборотная сторона уменья хотеть и повелевать; по существу, это одна и та же сила; властвование и подчинение неразрывно связаны в своем единстве, основаны на одном и том же принципе: кто умеет повиноваться, тот способен повелевать, и наоборот, одна идея содержится в другой, как идея народа и вождя» [11, с. 202]. Строчки из художественного произведения звучат как учебное пособие по политическому лидерству.

Совсем не случайно «Марио и волшебник» сразу запретили в Италии. «Чиппола торжествовал, и жезл Цирцеи, этот свистящий кожаный хлыст с рукояткой в виде когтя, властвовал безраздельно» [11, с. 213–214]. Как помним, Цирцея владеет способностью превращать людей в свиней, что с успехом проделывал Чипполо: «Скажи, хочешь ты показать сейчас язык этой избранной и почтеннейшей публике? Весь язык, до самого корня? – Нет, – враждебно ответил парень. – Не желаю. Я не такой невежа. Не так дурно воспитан. – Какое же тут невежество, – возразил Чиполла, – ведь ты сделаешь это против воли. Честь и слава твоему воспитанию, но вот посмотришь, не успею я сосчитать до трёх, как ты сейчас же повернешься направо и покажешь публике язык, да еще высунешь его так далеко, как тебе и не снилось. Чиполла посмотрел на парня в упор своими пронзительными глазами, казалось, еще глубже запавшими в орбиты. “Uno!” – сказал он и щелкнул в воздухе хлыстом, который он успел выхватить из петли под мышкой. Парень повернулся лицом к публике и высунул язык во всю длину, напрягаясь из последних сил, до крайнего предела своих физических возможностей. Затем он с безразлично-тупым видом сел на место» [11, с. 188]. Честь и слава европейской культуре, но входящий в силу фашизм легко превращал образованного европейца в животное с «безразлично-тупым видом». Демагог Чиппола разглагольствовал: «Существует свобода, существует и воля; но свободы воли не существует, ибо воля, руководствующаяся свободой, неминуемо сорвется в пустоту. Вы вольны тянуть или не тянуть карту из колоды. Но, решившись, вы непременно вытянете ту, которая нужна мне, и тем верней, чем больше будете упорствовать» [11, с. 199]. Марио – юный официант, также стал персонажем этого представления.

Как отмечалось выше, рассказ основан на действительных событиях, в которых так же участвовал официант по имени Марио, но отличается одной существенной деталью. Соломон Апт, излагая историю написания рассказа, упоминает такой факт: «когда Томас Манн, вернувшись в Мюнхен, рассказал дома о том унизительном для Марио аттракционе гипнотизера, старшая дочь писателя Эрика бросила фразу, которая, собственно, и сделала эти итальянские впечатления новеллой. Она сказала: “Я бы не удивилась, если бы Марио его застрелил”. Реплика дочери соединила тягостную атмосферу националистической спеси и зловещее искусство подавления воли в нерасторжимое целое, в кристалл художественного замысла» [2]. Рассказ был написан через три года, во время отдыха в Раушене (ныне Светлогорск): Манн прервал работу над романом из библейской истории «Иосиф и его братья», требующим громоздкого груза рукописей и вспомогательного материала, и в утренние часы написал рассказ, работа над которым не требовала никакого аппарата и которую можно было в полном смысле слова «черпать из воздуха». Эти годы были наполнены полемикой Манна с идеологией входящего в силу нацизма, и атмосфера курорта в Раушене немногим отличалась от итальянского – сын Манна Клаус вспоминает, что свастика красовалась на видном месте даже на плавках. Апт соотносит окончание рассказа, в котором Манн ставит точку после слов: «Да, это конец, – подтвердили мы. – Страшный, роковой конец. И все-таки конец, принесший освобождение, – так чувствовал я тогда, так чувствую и по сей день, и не могу чувствовать иначе!» [11, с. 222] со знаменитыми словами Алеши Карамазова: «Расстрелять!». Впадая в банальность, заметим, что история не имеет сослагательного наклонения, но оглядываясь назад, многие готовы произнести то же самое.

Вспоминается окончание фильма Элема Климова «Иди и смотри» по сценарию Алеся Адамовича, когда состарившийся от пережитых страданий подросток Флёра целится в портрет Гитлера (на нем надпись: «освободитель»), лежащий в грязи, и начинается обратный ход времени: летят назад самолеты, бомбы летят вверх и возвращаются в грузовые отсеки, восстанавливаются разрушенные дома, назад уползают танки, сияющего Гитлера встречают с цветами, исчезает подпись, удостоверяющая легитимность прихода к власти Гитлера, откатывается назад вал толпы, время идет назад – а Флёра стреляет и стреляет, исполняя приговор Алеши Карамазова и Томаса Манна. Но перед младенцем на руках у матери он опускает ружье. Этот художественный образ был истолкован неоднозначно, порой воспринимаясь как свидетельство бессильной безысходности и невозможности предотвратить деяния зла. Но сколько раз при обсуждении ужасов 30-х и Второй мировой войны проигрывался ход истории без Гитлера, без Сталина? И возникала мысль, что это была бы совсем иная история.

Технократическая утопия всеобщего благоденствия: «Дивный новый мир»
В 1932 году выходит книга, без упоминания которой проблематика тоталитаризма не может обрести конкретности, хотя множественные публикации и сложившийся вариант понимания мешают чистоте прочтения. В соответствии с замыслом, для меня интересна не столько сама книга – её художественные достоинства или слабости, живое движение образов, которого вообще-то нет, и скорее всего, именно это становится основанием для негативных суждений о художественном качестве книги, но важно рассмотрение её фактом событий, настроений, тенденций времени. Итак, двигаясь в пространстве образов О. Хаксли и концентрируясь на мире 30-х годов, попытаюсь рассмотреть «Дивный новый мир» и как путеводитель по нашей современности.

Идя от сложившегося взгляда на 30-е годы как время возведения тоталитарных государственных структур, «Дивный новый мир» привычно рассматривается как антитоталитарная антиутопия, но то, что это сатира на общество потребления, видимо совсем с иных оснований. Чаще всего нас интересует содержание, сохраняющее актуальность по прошествии времени, и мы говорим о пророчествах, предвидениях, прозрениях. «Дивный новый мир», рассматриваемый как утопия со знаком минус, в точном соответствии с эпиграфом Николая Бердяева находит свой топос в современном мире. По этой логике получается, что Хаксли создал потребительский рай, структурирующие принципы которого названы в первом же абзаце: общность, одинаковость, стабильность.

Как всегда, очень заманчиво пойти по образам романа и смаковать иронический комизм художественных средств. Книгу не принято относить к интеллектуальным романам – вероятно, этому препятствует отсутствие метафизического психологизма: именно эти две мыслительные стратегии синтезировано «работают» и у Достоевского, и у Марселя Пруста, и у Германа Гессе – хотя порой психологизм уходит даже не на второй план, а куда-то в глубину. Однако чтение Хаксли доставляет удовольствие именно интерференцией идейных комплексов и отсылок, в определенной мере «Дивный новый мир» – роман идей: драматизм возникает не действием персонажей, а переживанием, связанным с осознанием идей. Герои романа – марионетки идей.

Одни имена могут стать многостраничной вариацией на тему, воссоздавая вереницу реальных исторических персонажей, значимых для 30-х годов в рецепции Хаксли. Немалую роль в сюжете выполняют своеобразные отношения Бернарда Маркса и Ленайны Краун, причем первый – альфа-плюсовик, т.е. представитель высшего класса, вторая, именем отсылающая к Ленину, принадлежит к бетам, т.е. рангом пониже и, в отличие от задумчивого романтичного Маркса, Ленайна энергичнее и прямолинейнее – её смешит смущение Маркса, отягощенного «странностями» морали, по её логике «нравственно» то, что соответствует общественной целесообразности. Стоит заметить, что вполне обоснован женский пол Ленайны – принятие в себя чьих-то идей и вынашивание их как своих. Здесь можно даже пофантазировать и в совместной поездке в Заоградную зону нецивилизованной жизни увидеть контаминацию марксизма-ленинизма, произошедшую в России, заоградной западной Европе. Именно для русской культуры с её вниманием к сфере чувств и переживаний, болезненной сострадательностью и мягкой женственностью характерно подозрительное отношение к прогрессу, взятому как приоритет новизны, что характерно не только для традиционалистски ориентированных славянофилов, но и для культуры авангарда. Известны слова Малевича, сказанные Хармсу и Введенскому (все трое яркие представители авангарда): «Идите и останавливайте прогресс». Фантазируя далее, в дикаре Джоне можно увидеть русского Ивана, насильственно ввергнутого в западный тип цивилизации и не выдержавшего либертанизма этого типа поведения. Именно нравы этого цивилизованного на свой утилитарный лад мира, не стесненные ответственностью и моралью, наиболее соответствуют фашизму в той транскрипции, которую дал Д. Быков: «Я уже говорил вам о том, что я понимаю под фашизмом. Под фашизмом я понимаю sinful pleasure – греховное наслаждение, сознательное преступание нравственного закона, глумление над тем, кто слабее» [4]. И начало романа – это упоительное описание лабораторного глумления над слабым – над тайной зарождения и становления человека, запрограммированного общественной целесообразностью. Задачу изменения общественного устройства Хаксли решает по-своему.

Продолжение прямых аналогий будет упрощающей натяжкой, стоит лишь заметить, что доминируют аллюзии политического толка: здесь не мог не появиться Троцкий, Энгельс, Бакунин, Бенито Муссолини и Герберт Гувер, подружки Ленайна и Фанни носят одну фамилию – Краун, чем подчеркнута связь Фанни Каплан и Ленина. Следует упомянуть Дарвина Бонапарта, отсылающего к героическому ореолу вокруг имени Наполеона и Дарвину, тем более дед Олдоса Хаксли, известный биолог Томас Хаксли, известен яростной защитой дарвинизма, он сам называл себя «Бульдогом Дарвина».

Из сегодняшнего дня обязательно упоминают Главноуправителя Западной Европы, одного из десяти Главноуправителей мира, Его Фордейшество Мустафу Монд – отмечая, что возрастающий «удельный вес» ислама в современной Европе предсказан еще в 1932 году. Пышные титулы имеют явно восточные корни, но главная «функция» этого персонажа – блюсти исходные основания Мирового государства. Понимание романа как антитоталитарного подчеркивает «общность, одинаковость, стабильность», но это, скорее всего, средства, ведущие к достижению главного исходного принципа, сразу замечу – совсем не тоталитарного, скорее входящего в либеральный комплекс, что, на мой взгляд, и связано с именем «Мустафа», и я назову этот принцип установкой на гедонизм, доминанта дивного мира – удовольствие. Европейцу интересен Восток не только работой человека над изменением себя, а не мира, но и получаемыми при этом наслаждениями.

Первая «исламизация» Европы происходила насильственно через Испанию: в VIII веке Королевство вестготов было быстро завоевано арабами, чье вторжение в христианскую Европу было остановлено битвой под Пуатье, и возвращение в пространство христианской цивилизации произошло лишь в ХV веке. Семь веков Реконкисты были столь же борьбой с арабами, сколь и принятием мусульманской культуры утонченной неги, роскоши и сладострастия. Эти же изменения можно видеть в античной культуре эпохи эллинизма, в отличие от суровой простоты классики. Аристотель, чрезвычайно значимый для латино-римски ориентированной европейской цивилизации, был освоен при арабском посредничестве – так что современная «мягкая» исламизация имеет исторические прецеденты. В отсылке имени к Кемалю Мустафе Ататюрку, который после Первой мировой войны возглавил освободительное движение и стал первым президентом Турции, создав государство, основанное на национализме, отодвигая религиозные факторы, можно видеть веяния секуляризации и усиление националистической идеологии, тем более поразившая европейцев Первая мировая продемонстрировала патриотический угар европейских государств. При том, что Турция была провозглашена республикой, Ататюрк («отец тюрков») владел диктаторскими полномочиями, при нем был начат целенаправленный геноцид армян. Так что просматривается и нарастающая фашизация европейского мира, отодвигающего религиозные факторы развития, но попадающего в западню посюстороннего мира.

Наиболее значимы характеристики мусульманской культуры, названные утонченной негой и сексуальным сладострастием, имеющие прямое отношение к книге Хаксли. Основным принципом, структурирующим мир в романе, может быть признан принцип удовольствия, что особенно выразительно раскрыто в разговоре Мустафы Монда и Дикаря Джона, который в смысловом отношении предстает вариацией на тему, заданную Достоевским: любя людей и желая им счастья, Мустафа Монд, как и Великий Инквизитор, отказывается от истины, которая, будучи связана с принципом реальности, при силе и остроте переживания может быть болезненной и трагичной. Речь идет о назначении жизни, что неизбежно выводит на религиозные вопросы. Мустафа Монд замечает: только позволь думать, что «жизненная цель находится где-то дальше, где-то вне нынешней сферы людской деятельности; что назначение жизни состоит не в поддержании благоденствия, а в углублении, облагорожении человеческого сознания, в обогащении человеческого знания», порядок Мирового государства предстает неадекватным. Нельзя не заметить сожаления Мустафы Монда: «Как бы интересно стало жить на свете, – подумал он, – если бы можно было отбросить заботу о счастье» [17]. Еще более выразительна его реакция на истерику Бернарда Маркса: «Имей он хоть крупицу смысла, он бы понял, что наказание его является, по существу, наградой. Его ссылают на остров. То есть посылают туда, где он окажется в среде самых интересных мужчин и женщин на свете. Это все те, в ком почему-либо развилось самосознание до такой степени, что они стали непригодными к жизни в нашем обществе. Все те, кого не удовлетворяет правоверность, у кого есть свои самостоятельные взгляды. Словом, все те, кто собой что-то представляет» [17].

Итак, антитоталитарный пафос видим при условии признания иного центрального принципа, чем счастье благоденствия, реализация которого возможна в обществе потребления, беспрепятственного удовлетворения желаний и предотвращения неприятных страданий. Блокировать опасные желания и предотвращать развитие самосознания – задача науки. Установки современных реформ образования, направленных на выработку умений успешно (эффективно) использовать налично действующие общественные структуры (функционировать), также блокируют развитие самосознания, устранение из образования философской рефлексии – выразительное свидетельство этого. Преобразование мира по Хаксли происходит не как изменение обстоятельств и самоизменение человека, но как изменение устройства человека, взятого как предмет этого мира, как структурный элемент его.

Главные герои именами отнесены к сфере политики, но доминирует в Мировом Государстве Наука, обретшая организационно-властные функции. И что показательно, приоритет отдан биологии и психологии, достаточно почитаемым сегодня. Хотя аксиоматические основания общества связаны с именем Форда, что отдает дань промышленному производству, почитание его подчеркнуто религиозными ритуалами и словесными формулами-заговорами – «Господь наш Форд», «Слава Форду!», «О, господи Форде!», «Ей-форду» и усилено урезанным образом крестного знамения в виде знака Т, представляющим собой «обезглавленный крест, что в сочетании обозначает полное устранение из культа духовного начала высоких нравственных идеалов» [13, с. 180], но важна оговорка: «Господь наш Форд – или Фрейд». Исследователи творчества Хаксли подчеркивают его несогласие с психоанализом, однако доминанта биологического начала в форме ничем не ограниченного сексуального инстинкта соответствует по-фрейдовски понимаемому освобождению человека.

В самом конце ХХ века, в эсхатологически ориентированном, как и полагается при приближении к нулевой отметке, романе Мишеля Уэльбека «Элементарные частицы», обращение к которому еще не раз спровоцирует рассматриваемая проблематика, словами сексуально озабоченного и раскрепощенного Брюно отмечена значимость Хаксли: «он первым из писателей, включая сюда и научных фантастов, понял, что, не считая физики, главным двигателем <…> теперь станет биология» [15, с. 189], из чего следует, что революция, кардинально изменяющая мир, произойдет «не в умах, а в генах». Причем, работа евгеники, можно говорить и генной инженерии, сосредоточена в современном мире именно в том направлении, которое указал Хаксли – обеспечение культа молодости и счастья. Поэтому Брюно говорит о лицемерии восприятия романа как разоблачения тоталитарного кошмара, он замечает: «“О дивный новый мир” рисует нам рай, в точности такой, достичь которого мы пытаемся, пока что безуспешно» [15, с. 188]. И в свете таких суждений роман меняет жанр, мигрируя из антиутопии в традиционную утопию. На вопрос: «Хотели бы вы жить в таком мире?» звучит ответ из нашего времени устами героя Уэльбека (не следует соотносить это согласие с самим Уэльбеком): «Да». И опять неизбежно возникает ассоциация с действующими сегодня принципами организации сферы образования. К. С. Льюис метафорически точно отметил отличие двух образовательно-воспитательных подходов: «Прежний воспитатель обращался с воспитанниками, как птица с птенцами, которых она учит летать; новый – как хозяин с цыплятами, которых собирается съесть. Прежде человек передавал детям то, что достойно человека; теперь он просто разводит пропаганду» [10, с. 191]. О. Хаксли в созданном им новом дивном мире показывает работу такой системы образования. Гипнопедия нового мира – реализация мечты чиновников от образования (на которых ссылался, как помним еще А. Шопенгауэр). Во-первых, внедряются знания, полезные для благополучия общества, во-вторых – они именно «внедряются», т.е. при их освоении сознание не работает, они гипнотически вмонтируются в подсознание, и это обеспечивает третье преимущество гипнопедической полезностной системы – необходимость внешней цензуры отпадает, индивид сам блюдёт себя. Пагубным для состояния умов интеллигенции становится именно изнутри идущее желание «послужить народу», отодвигающее установку на истину (возможен вариант «быть полезным национально-государственному строительству», что так выразительно реализовывалось сознательными гражданами социал-национальной Германии и социал-пролетарского Советского Союза, но и сегодня это очень распространенный вариант). Есть еще одна особенность данной образовательной системы – решён вопрос работы с «одарёнными» детьми, т.е. с теми, кто призван быть элитой: элитарная одарённость закладывается на биологическом уровне, чем создаётся элитарно устойчивое (в прежней нетолерантной терминологии – кастовое) общество.

Сатирическое прочтение романа возможно лишь с позиций такого понимания человеческого места во Вселенной, которое выходит за границы потребительского утилитаризма, обеспеченного целесообразной инструментальностью разума, обслуживающего функционирование государства, – подчеркну, не человечества и не личности. Традиция рассматривать «Дивный новый мир» как обличение тоталитаризма неизбежно должна опираться на неприятие усредненной нормы социума, что чаще всего отождествляется с либеральным индивидуализмом, однако возможен и иной путь. Изменение акцентов во взглядах Хаксли, произошедшее в дальнейшем, связано с возрастающим интересом к мистике, объединяющей индивида с бесконечностью, это возрастание Я призвана обеспечить наука (или нанотехнология), открыв гарантированную таблетку или инъекцию-вмешательство для переструктурирования генов, т.е. все ту же «сому».

Хотя заинтересованность наркотическими веществами, обеспечивающими счастье благодаря измененному сознанию, проявилась в послевоенном творчестве Хаксли, уже в 1931 году он признавался, что ему особенно интересны физиологические и психологические изменения, вызываемые этими сладостными ядами, с помощью которых «люди создают посреди враждебного мира свой мимолетный и непрочный рай» [5]. И. Головачева приводит слова Хаксли из эссе «Требуется новое удовольствие», над которым он работал параллельно с «Дивным новым миром»: задача науки – «дать эффективный, но здоровый заменитель этих восхитительных и (в данном несовершенном мире) необходимых ядов. Тот, кто изобретет подобное вещество, будет считаться величайшим благодетелем страждущего человечества» [5], подобное вещество он остроумно называет «опиум – религия для народа». Следует добавить – в секулярном техноцентричном мире. Возрастающее значение установки на благополучие в проекте человеческого будущего подметил еще Кант, без пафоса следуя праву говорить то, что люди не желают слышать.

Это позволяет Канту зафиксировать аберрацию целей, возникающую в системе потребления (обществе, ориентированном на благополучие): «Итак, согласно разуму, должна существовать общепринятая иерархия среди высших факультетов, а именно сначала богословский факультет, затем юридический и, наконец, медицинский. Согласно же природному инстинкту, самое важное лицо для человека – врач, ибо он продлевает ему жизнь, лишь затем идёт юрист, который обещает сохранить за ним то, что принадлежит ему случайно, и только в последнюю очередь (чаще всего, когда человек чувствует приближение смерти), хотя дело идёт о блаженстве, человек посылает за духовным лицом; ведь само духовное лицо, как бы оно ни восхваляло блаженство загробного мира, не видя его реальности, страстно желает при помощи врача подольше задерживаться в земной юдоли» [9, с. 56]. И далее: «народ усматривает свое благополучие не в свободе, а прежде всего в своих естественных целях, стало быть, в трёх вещах: в блаженстве после смерти, в том, чтобы при жизни среди своих ближних иметь гарантию своей собственности, основанную на публичных законах, и, наконец, в физическом наслаждении жизнью самой по себе (т. е. в здоровье и долгой жизни)» [9, с. 74]. Уж не знаю, как читались следующие далее слова во времена Канта, но сейчас они звучат как едкая сатира на лицемерие естественного человека, который ставит перед сословием учёных задачу: «Как бы мне, прожившему нечестивую жизнь, все же в последний момент получить позволение войти в царство небесное; как бы мне, если даже я не прав, выиграть тяжбу и как бы мне остаться здоровым и долго прожить, если даже я использовал сколько хотел свои телесные силы для наслаждения и даже злоупотреблял ими?» [9, с. 76]. Науки положительные изыскивают эти пути, философия не отвечает на вопрос, но выводит неприглядность самой постановки вопроса на свет сознания.

Всевозможные апологеты наличного состояния, исходящие из естественной системы потребностей человека, регулируемой стремлением к получению благ, любят вспоминать слова И. Канта о «кривой тесине» человеческой природы. Однако, в этой поздней работе (имеется в виду «Спор факультетов») чётко высказана идея «подвижной» природы человека: «“Нужно брать людей такими, – говорят они, – каковы они есть, а не такими, какими их представляют себе далекие от жизни педанты и благодушные мечтатели”. Но это каковы они есть означает: таковы, какими сделали их мы сами, несправедливо притесняя их, устраивая предательские, играющие на руку правительству заговоры, а именно – упрямыми и склонными к возмущению; поэтому-то, как только власти немного отпускают бразды правления, и происходят печальные события, подтверждающие пророчества этих якобы умных государственных мужей» [9, с. 190]. Именно «упрямые и склонные к возмущению» народы устраивают революции всех мастей.

Основное внимание в «Дивном новом мире» уделено евгенике, что вполне соотнесено с традициями семьи Хаксли, с доминантой сциентизма в понимании целостного универсума. В романе можно проследить всю жизнь человека – от оплодотворения яйцеклетки до смерти, и начинается все с описания этапов технологического процесса, восторженного и гордого овладения тайной рождения человека: по рецептам науки готовится тело определенного предназначения, попадающее в гипнопедическую обработку – когда без личных усилий и труда обретаются исходные для жизни установки. Нетрудно заметить, что действует тот же принцип доминирования удовольствия и устранения личной ответственности.

Исследователи творчества Хаксли демонстрируют его активное участие в евгенических и мальтузианских дискуссиях 20-50-х годов, для него становится все более убедительной позиция решения социальных проблем не путем изменения среды и воспитания (спор не только с марксизмом, но и с Бернардом Шоу), а природным предопределением и созданием новой кастовой системы, которая «основана на врожденных характеристиках и подкреплена макиавеллиевской системой воспитания, согласно которой представители низших каст будут воспитываться в соответствии с интересами общества в целом, а высшие касты – в соответствии со своими потребностями» [5]. Описанное становление человека откровенно манипулятивно, однако примечательно мнение Бертрана Рассела, с которым Хаксли активно общался, между их взглядами прослеживается прямая связь. Рассел так же считает, что к созданию нового человечества приведут эксперименты с наследственностью, в результате чего будет создана кастовая система: «Несколько поколений спустя лишь немногие будут менять один класс на другой. Это особенно вероятно, если эмбрионологические методы улучшения породы будут применяться лишь в отношении правящего класса. Таким образом, в интеллектуальном смысле пропасть между двумя классами, возможно, будет расширяться» [18, р. 249–250]. В современном нам мире не принято говорить о кастах, но получают явное предпочтение принципы ранней специализации в сочетании с приоритетами для элиты, становящейся в силу финансово-экономических факторов практически наследственной. Рассмотрение «Дивного нового мира» в свете образовательных проблем современности – совсем не проработанная тема, особенно выразительно она может быть раскрыта в дискурсе философии образования, когда конкретные методики и практики соотносятся со стратегической целью образования.

Знаменательно замечание Рассела в его отклике на роман, названный «Рай манипулятора»: он признает, что «шокирован методами обусловливания людей в Новом Мире. Однако, поясняет он, мы напрасно столь сильно возмущаемся, ибо нам лишь кажется, что без такого манипулирования мы предоставлены сами себе, т. е. свободны, в то время как на самом деле нас формирует наше окружение, родители и педагоги. Разница состоит в том, что пока это все делается из рук вон плохо. Что же до Нового Мира, то в нем “формовка” (moulding) безупречна, ибо построена на научных методах. Получается, следовательно, что мы не возражаем против формовки человека, при условии, что она делается плохо; мы лишь возражаем против нее, если она делается хорошо. То, за что мы так отчаянно цепляемся, это иллюзия свободы, иллюзия, которая замалчивается и игнорируется в любых нравственных проповедях и в любой пропаганде. В наших глазах человеческая жизнь была бы невыносима без этой иллюзии. В “Дивном Новом Мире” м-ра Хаксли люди довольно удобно существуют без нее» [цит. по 5]. И в этой же рецензии он возражает себе, приводя аргумент, буквально повторяющий слова «человека из подполья», он отмечает, что человек не в той степени ценит счастье благополучия, как это принято думать. В «Записках из подполья» открыто отвергается благополучие совершенного хрустального дворца, пренебрегающее «вольной волюшкой», Рассел же говорит об иллюзии свободы, которая устранена в новом мире Хаксли. Если свобода воли и сильные страсти угрожают существованию человечества, принципы целесообразности требуют устранения их. Довод устранения зла и ненависти средствами науки видится убедительным, и в романе Уэльбека такое устранение зла страдания происходит, но опознано оно как самоликвидация человека, как добровольная жертва и благодеяние покоя. Этот же комплекс можно проследить в дискурсе «смерти человека», характерном для интеллектуалов 60-х годов.

Итак, в романе прослеживается та же тема, значимая для 30-х годов, – проблема контроля над силами зла, однако прямое сопоставление с классическими антиутопиями затруднительно. Позже, уже после Второй мировой войны Оруэллом была создана классическая картина тоталитарного ада – в противовес тоталитарному раю Хаксли, предоставляющему нам свои «опыты обезличения человека и подчинения его чужой воле», производимые, как и у Манна, в пространстве «курорта» европейской цивилизации, обеспечивая предел возможного наслаждения.

В заключение возможно замечание, что обращение к истокам ужаснувших человечество злодеяний тоталитарных режимов обнаруживает невинную установку человека на благоденствие и процветание своей нации, отсекая болезненность рефлексивной работы сознания. Отсюда пренебрежительная дискредитация философии, уличаемой в пустословии и отсутствии реального дела, однако именно философскому дискурсу принадлежит в качестве задачи культивирование этико-антропологической рефлексии – видение того, что происходит с самим человеком, занятом переустройством мира. Обычно не принято заканчивать собственные рассуждения цитатой, но непререкаемый авторитет Сергея Сергеевича Аверинцева провоцирует меня напомнить его слова: «Один из уроков, который мы извлекаем из анализа тоталитарных безумств, состоит в том, что безумством становится всякая система рассуждений, когда она становится некритичной по отношению к себе. Для любого вида критицизма дело чести – трезвый взгляд на себя» [1, с. 122]. Еще раз подчеркну – всякая система рассуждений, упреждая собственное безумие, вынуждена следовать практикам глубинного исследования собственных оснований, при этом соблюдая практику презумпции интеллектуальной добросовестности противоположной позиции.

 ЛИТЕРАТУРА

  1. Аверинцев С. Тоталитаризм: ложный ответ на реальные вопросы // Родина. – 2002. – № 10. С. 122–124.
  2. Апт С. Томас Манн. М.: Молодая гвардия, 1972. URL: http://www.imwerden.de
  3. Бартошевич А. Русский Гамлет: ХХ век // Театр. – 2011. –№ 2. URL: http://oteatre.info/russkij-gamlet-xx-vek/
  4. Быков Д. Дмитрий Быков – Один – Эхо Москвы, 06.05.2016. URL: https://echo.msk.ru/programs/odin/1759628-echo/
  5. Головачева И. Путеводитель по «Дивному новому миру» и вокруг. М.: Языки славянской культуры, 2017. URL: https://avidreaders.ru/book/putevoditel-po-divnomu-novomu-miru-i.html
  6. Душенко К. В. Деспотизм, ограниченный цареубийством // Красное и белое: Из истории политического языка: Сб. статей / РАН. ИНИОН. Центр гуманит. научн.-информ. исслед. Отд. культурологии; Отв. ред. Кулешова О. В. – М., 2018. – С. 98–104.
  7. Зарубежная литература ХХ века. В 2 томах. Том 1. Первая половина XX века. Учебник. – М.: ЮРАЙТ, 2015. – 430 с.
  8. Ильф И., Петров Е. Двенадцать стульев. Золотой теленок. Романы. – М.: Экономика, 1985. – 632 с.
  9. Кант И. Спор факультетов // Кант И. Спор факультетов. Калининград: Изд-во КГУ, 2002. – С. 25–274.
  10. Льюис К. С. Человек отменяется или мысли о просвещении и воспитании. Особенно же о том, как учат английской словесности в старших классах // Льюис Клайв Стейплз. Любовь. Страдание. Надежда: Притчи. Трактаты. – М.: Республика, 1992. – С. 185–207.
  11. Манн Т. Марио и волшебник // Манн Т. Собрание сочинений в 10 томах. Т. 8. – М.: Государственное издательство художественной литературы. – С. 168–222.
  12. Марион Дж. Базы и империи: Карта американской экспансии / Перевод с английского А. Петровой и И. Овадиса. Предисловие к русскому изданию С. Бушуева. – М.: Государственное издательство иностранной литературы, 1948. – 222 с.
  13. Стерхов А.А. Власть и общество в романе Олдоса Хаксли «О дивный новый мир» // Вестник Шадринского государственного педагогического университета. – 2019. – № 1 (41). – С. 180–186.
  14. Струве П.Б. Черносотенный социализм // Струве П.Б. Patriotica: политика, культура, религия: Сб. ст. за 5 лет: 1905–1910 гг. – СПб.: Изд. Д.Е. Жуковского, 1911. – С. 13–17.
  15. Уэльбек, М. Элементарные частицы. – СПб.: Азбука-классика, 2014. – 384 с.
  16. Федотов Г.П. Падение советской власти: Над книгой С. Дмитриевского // Новый Град. – 1932. – № 5. – С. 10–20.
  17. Хаксли О. О дивный новый мир. – СПб.: Амфора, 1999. – 541 с. URL: http://lib.ru/INOFANT/HAKSLI/mir.txt
  18. Russell В. The Scientific Outlook. New York: The Free Press of Glencoe, 1962. – 277 р.
  19. Wilson W. The New Democracy. Presidential Messages, Addresses and Other Papers (1913-1917). Ed. Baker R. S., Dodd W. E., vol. 1. New York, 1970. – 402 р.