Язык, как одна из структурных форм, выражающая особенности положения человека в мире, является, с одной стороны, сверхсложной саморганизующейся системой, а, с другой стороны, находясь на высших уровнях онтологического строения мира, одновременно является и сущностью, пребывающей в многообразных связях и отношениях практически со всеми явлениями мира. Отсюда следует целая серия тех загадок языка, над разгадыванием которых уже давно бьется человеческая мысль.

Над природой языка философы размышляли едва ли не с первых своих изысканий о мире: ощутимый вклад в эту проблему внесли уже Платон и Аристотель. Особое внимание уделяли языку мыслители средних веков, поскольку все они работали со Словом особой важности и внесли ощутимые новации в трактовку многих аспектов его функционирования, в частности, выработали серию понятий семантики. В ХІХ веке науки о языке пережили своеобразный расцвет: именно тогда сформировались науки, которые были и остаются лидерами в исследовании природы языка: общая лингвистика, семантика, семиотика, филосо­фия языка, языкознание. С того времени, кажется, не было ни одного видного философа, который обошел бы эту тему стороной: достаточно вспомнить М. Хайдеггера, серию представителей российской философии, Э. Сепира и Б. Уорфа, О. Розенштока-Хюсси и др. Бессмысленно ставить вопрос о том, исчерпали ли многочисленные исследования тему – это просто невозможно осуществить по той простой причине, что язык является не только явлением повышенной сложности, но еще и потому, что он живет, развивается и проявляет все новые и новые свои черты. В данной небольшой статье мне бы хотелось привлечь внимание к тем аспектам онтологии языка, которые пока еще не нашли своего выражения в доступных мне публикациях.

Со времени исследований Г. Фреге и особенно в рамках разных направлений аналитической философии проблему языка по преимуществу ориентировали на определение значения слов и языковых выражений; попутно с этим обсуждалась и проблема смысла. Диапазон решений тут был невообразимо большим и разнообразным: от утверждений об однозначной привязанности языка к вещам и значениям до языковых игр и условного понимания содержания языковых единиц, и что интересно, так это то, что практически всем подобным позициям находились те или иные подтверждения. Например, в русском языке такие слова, как «кукушка», «медведь» буквально указывают на вещественное содержание обозначаемого, а, например, изобретенный М. Хайдеггером язык его обмена сообщениями с Ханной Арендт в период их взаимных увлечений был вариантом языковой игры. Нельзя также не обратить внимание и на то, что в сформированном и нормально функционирующем языке значение очень многих слов и языковых выражений определяется контекстуально. Но интересно то, что в таком языке почти любому слову можно придать почти любое значение: все зависит от принятия конвенциальных соглашений. Например, слово «огонь» может обозначать физический процесс, определенное психологическое состояние, воинскую команду, а также условный пароль, некоторый тайный шифр, название судна, самолета, условное начало некоторых действий и пр. Получается, что в таком случае это слово совершенно отрывается от своего семантического содержания и как бы начинает «гулять» по языковым структурам почти совершенно произвольно.

Мне представляется, что некоторые загадки языка, включая и упомянутые, можно прояснить, обратившись к онтологии некоторых особенностей положения человека в мире. В данном случае я хочу обратиться к такому феномену, которому почти не уделяется внимания в лингвистических и философских исследованиях. В известной иерархии уровней проявления природных процессов человек, возможно, с долей условности, занимает высшее положение: иерархия начинается с неорганических процессов и заканчивается духовными процессами и проявлениями сознания. Каждый из новых уровней такой иерархии базируется на появлении некоторого субстрата – носителя его качеств, будь то атомы, молекулы, живые клетки, организмы и пр. Но знаменательным фактом является то, что появление сознания и духовных процессов не сопровождается появлением некоторого принципиально нового по сравнению с уже существующими материального субстрата. Это приводит к тому, что на уровне человека в реальности происходит отделение сущего от акта, в то время как до этого уровня сущее и есть акт, в котором оно себя проявляет. Человек же отделяет действие от вещества, а затем то ли модифицирует действие, то ли вещество, то ли переносит действие некоторого сущего на совсем иное вещество, получая от этого, по выражению Г. Гегеля, для себя выгоду. Например, самолет функцию полета осуществляет совсем на ином веществе, нежели птицы или облака. То же самое происходит и в языке: мы говорим, что планеты обращаются вокруг Солнца, но это обращение и есть способ существования планет. В большинстве языков мира языковые выражения строятся так, что то, что лежит в основании, обозначается отдельным словом, а его действие (акт, функция) тоже отдельным иным словом. Обстоятельства происходящего действия также обозначаются отдельными словами и т. д. Отсюда следует несколько важных выводов: во-первых, слово не обозначает вещь саму по себе, но лишь то, что в этой вещи выделено человеческой активностью, поэтому нелепо отождествлять слово с вещью, во-вторых, точно так же, как в реальной деятельности происходит отделение действия от вещи, в языковой практике происходит отделение слова от его первоначальных служебных функций и использование слов в совсем иных функциях. Наконец, можно внести некоторые коррекции в известную гипотезу языковой относительности Э. Сепира и Б. Уорфа: согласно этой гипотезе, структуры языка выражают структуры мировосприятия тех или иных этносов.

Учитывая сказанное, можем утверждать, что структуры языка как бы просеивают структуры мира через системы жизнедеятельности тех или иных народов. При этом в силе остается тот важный аспект онтологии языка, который предполагает как совпадение вещи и действия (например, «дождит»), так и такое их разведение, которое превращает языковые выражения в совершенно условные («В огороде бузина, а в Киеве дядька»). При этом системообразующим основанием языка остается структура жизнедеятельности в ее соотношении и согласовании с органическими свойствами человека как живого и сознающего существа. А это значит, что в каких-то моментах язык приобретает относительную независимость от человека, ведь как наполнение процессов жизнедеятельности, так и свойства самого человека им не создаются и не модифицируются произвольно. Поэтому если, например, мы почему-то хотим какому-то слову языка придать новое значение, то такое изменение не может ограничиться лишь этим словом, а повлечет за собой и более масштабные сдвиги в функционировании языка как системы. Поэтому язык, как иногда говорят, «выкидывает фокусы» и непредсказуемо «шутит» над его реформаторами (или законодателями): скажем, официальное советское выражение «чувство глубокого удовлетворения» превратилось в «шестое чувство всякого советского человека» с явными элементами иронии и т. д.

Обозначенное отделение сущего от акта в языке и проявляется как автономия слова от некоторого своего изначального назначения (или функции), соединение некоторого слова с совершенно иной словесной функцией или ролью в некотором выражении. Например, фраза «Бывают ситуации и ситуации» придает одному и тому же слову совершенно разные функции. Более того, на первый план в «прочитывании» некоторых словесных выражений выходят не слова, входящие в эти выражения, а их связь, сочленение разных слов, а также и пауза между словами. Как раз такая пауза указывает нам на то, что слова выстраивают некоторый процесс движения содержания, но само это содержание оказывается вне слов, так сказать, «в дырках между словами». Например, мы понимаем, что после первого произнесенного слова может быть произнесено некоторое другое слово, но какое? – Это вопрос, поскольку даже в тех случаях, когда произносятся так называемые «дежурные фразы», однозначной обязательности следования слов не существует.

Отсюда следует несколько важных выводов: во-первых, далеко не всегда реальное значение слов можно определить по отдельным фразам, но лишь по целой связной системе текста; особенно это важно для научных текстов, где всегда и обязательно присутствует иерархия слов и словесных выражений, в зависимости от их роли в тексте и их смысловой содержательной интенсивности. Во-вторых, такое положение дел указывает на доминанту реального содержания важной для нас сферы действительности, как объекта нашей деятельности, над знаками и обозначениями, то есть в языковых обменах мы должны следить за движением содержания в большей мере, нежели за вязью слов. На такое утверждение можно было бы возразить: как же так, ведь пока вещь не названа, ее для нас нет. Это так с одним небольшим «но»: но нет «для нас», а не вообще. По аналогии можно привести пример: находясь в темноте, мы не видим каких-то вещей, пока не появится свет, но свет не создает вещи, а лишь их проявляет. Словесно обозначенные вещи или некие содержательные фрагменты реальности нами выявляются и фиксируются, но не создаются впервые: слово отсылает нас к некоторой реальности, но не владеет этой реальностью, подобно тому, как геральд объявляет о появлении господина, но не командует им. В-третьих, такое положение дел с соотношением слова и вещи отнюдь не умаляет роли и значения языка, связанного не просто с вещью, а с некоторой функцией этой вещи в человеческой жизнедеятельности: слово фиксирует то, в каком модусе впервые является нам вещь, какой своей стороной или свойством, а потому, так сказать, попадает в сердцевину вещи, схватывает или выхватывает ее скрытую сущность как такую, которая указывает на ее необходимое появление именно в этом качестве и в этой роли. Например, древнегреческое слово «феномен» связано со словом «файн», которое означает то, что светится, соответственно, феномен оказывается некоторой засветкой чего-то, то есть, на нашем языке – явлением. Русское слово «закон» в буквальном смысле означает то, что находится «за коном», то есть за некоторым полем деятельности, регламентируя его. Вот эта, так сказать, «кровнородственная» связь слова с содержательными единицами, структурой и сущностной основой человеческой жизнедеятельности (человек взаимодействует с миром, впервые раскрывая его скрытые сущности и возможности) приводит к тому, что язык, с одной стороны, владеет автономией по отношению к составляющим жизнедеятельности, а, с другой стороны, образует столь же онтологически автономную систему, имеющую свои собственные правила, внутренние связи и закономерности.

Язык нельзя переделать искусственно вне переделки системы жизнедеятельности, в него нельзя произвольно вводить новые слова, не учитывая их отношения к уже функционирующей системе. Ведь, сделав шаг дальше в рассуждениях, мы должны понимать связь языка с мироустроением, внутри которого и в соответствии с которым выстраивается человеческая жизнедеятельность. Фундаментальные параметры мироустроения фиксирует математика, но язык как бы тоже оказывается математикой с одной весьма существенной разницей: математика существует вне вещественности, а язык – через деятельность, активность – органически связан с вещественностью. Поэтому мир сотворяется Словом, а не цифрой, но, по мнению Августина Гиппонийского, с помощью математики. Отсюда следует и известное в истории культуры явление: у многих народов цифры сначала обозначались буквами, а некоторые эзотерики по сегодняшний день пытаются перевести некоторые особые тексты (например, Библию) в цифры и математические формулы с тем, чтобы вывести «формулу мироздания».