ВЛАДИМИР ПУЧКОВ • ПАМЯТИ ПОЭТА

<< Вернуться к содержанию

К 85-летию со дня рождения
Эмиля Январева

30 января 2016 года Эмилю Январеву исполнилось бы 85 лет. Но уже десять лет, как его нет с нами – одного из наиболее ярких русскоязычных поэтов Юга Украины. А в истории солнечного корабельного Николаева он – единственный поэт такого таланта и масштаба, чья жизнь и судьба, биография и творчество, все – от и до! – были связаны с родным городом.

Наверное, в молодые годы он мог бы, как многие таланты из глубинки, двинуть в столицу – и, уверен, не затерялся бы среди пишущей братии «на просторах Родины широкой». Тому свидетельство – хотя бы его публикации в легендарных сборниках «День поэзии» (попасть туда провинциальному стихотворцу, не имевшему еще ни одной изданной книжки, – было чуду подобно). Да и потом, живя «в глухой провинции у моря», умудриться дебютировать первой книжкой не в Одессе или Киеве, а в московском издательстве «Советский писатель» – тоже многого стоит! Позже, когда стала рушиться советская империя, он, наверное, мог бы, как многие клейменные пресловутой «пятой графой», поискать счастья в земле обетованной – благо ехал бы уже не вслепую, точно зная, что встретят его, как подобает, да и медицина там самая передовая…

Впрочем, что мы гадаем? Поэт сам ответил на эти проклятые вопросы в своих поздних стихах. Как вот, к примеру, в этом.

СКАМЕЕЧКА

И. Ш.

Мой товарищ (и многие знают,
кого я имею в виду)
может, если захочет, пройтись
по Гефсиманскому саду,
или просто расслабиться на скамеечке
в Гефсиманском саду,
испытывая непривычную,
восхитительную усладу.
Я тоже хотел бы!
Но на счастье иль на беду
не могу оторвать себя
от этой земли безутешной…
Вот и сижу на лавочке
в приингульском Диком Саду
со своей библейской печалью,
со своей славянской надеждой.

Тем, что в моей душе, едва родившись, не засох наметившийся в отрочестве поэтический родничок, – я обязан, в первую очередь, Эмилю Январеву.

Здесь сгодились бы слова «учитель», «наставник», – если бы они не были столь поверхностны. Страшно представить, сколько творений начинающих авторов – стихоплетов, прозописцев, драмоделов – прошло через его руки. В литобъединениях, литстудиях, литкружках… Он отсеивал добросовестно («в грамм добыча, в год – труды»), он никого не обижал, поощряя к творчеству, возился с самыми безнадежными, терпеливо объясняя, чем рифма отличается от не-рифмы. Но своим безупречным поэтическим вкусом, абсолютным языковым слухом и нравственным чутьем выделял немногих – и для них становился заботливым старшим другом, более опытным коллегой, готовым помогать, ненавязчиво подсказывать, советовать, подталкивать.

Он, на самом деле, никого из нас не поучал и не наставлял. Во всяком случае, мы этого не замечали. Он с нами, более молодыми, как бы общался на равных. И, как мне теперь видится, тем поразительнее его педагогический талант, основанный на высочайшей внутренней культуре, такте, индивидуальном подходе. Одних, способных к самообучению, он собственным примером как бы подтягивал до своего уровня. Других, инертных, – подталкивал. А некоторых – неуверенных в себе, болезненно рефлексирующих – так тех, бывало, просто за уши тянул: пиши, думай, печатайся!

В нашем тихом провинциальном Николаеве, где до наступления новых времен нельзя было ни книжку издать, ни до столичного журнала достучаться, – именно благодаря Эмилю Январеву, его личности и поэтическому миру, рожденному им, – возникла в те застойные годы благодатная почва для произрастания поэзии. Таинственной энергетической сущности, подпитывавшей живые души и не дававшей зачахнуть росткам вольнодумия.

Для меня главным было его присутствие рядом. Даже незримое. Он, старший друг, уже взял свою высоту и тем самым как бы поднял для нас, следующих за ним, планку на довольно значительный уровень: хочешь, не хочешь – тянись! И мы тянулись, кто как мог. Это вовсе не означает, что мы подражали Мастеру, пытались копировать его. Нет, каждый брал свои уроки, оставаясь собой. Думаю, что эпигоны, бездумные подражатели были бы ему неинтересны.

Для меня Эмиль – это атмосфера поэтического половодья конца 60-х и экономные глотки внутренней свободы в обставленном красными флажками пространстве 70-80-х. Хотя он никогда не фрондировал, мы учились у него независимости суждений и ироническому взгляду на жизнь – на те самые красные флажки, которые ограничивали и его свободу. Он радовался приходу нового времени, но быстро перестал идеализировать его. Наперекор всеобщему ликованью по поводу безбрежной гласности и неограниченной свободы (которая очень быстро обернулась «беспределом»), Январев прозорливо и горько вздохнул:

Та свобода, что грезилась манной небесною,
Оказалась обманною черною бездною.
Не на это душа уповала,
Чтоб топтаться у края провала.
Да и к слову, которое вроде бы вольное,
Прикоснулась извечная голь безглагольная.
Исказились и звук, и основа…
Не такого хотели мы Слова.

С уходом Эмиля Январева ушла целая эпоха.

А он сам стал неотъемлемой частью биографии Николаева, его родного – от и до! – города. Уходящего в прошлое, как парусник в туман: города белых акаций и флотского шика, смачного южного слэнга и понурых работяг, щедрого базарного барокко и отпетой шпаны, самозабвенных трамвайных перебранок и жесткого прицельного прищура ГБ…

Города корабелов и поэтов.

2018-04-02T13:11:03+00:00